Ценой жизни и смерти

***

Пробуждение выходит долгим, ломким, мучительным. Королева то проваливается в темноту, то выныривает из нее, не всегда понимая где она находится. Тревога, ворохом несформировавшихся мыслей, бьется болезненной капелью в висок, заставляя мучительно морщиться. Голова кружится, а затхлый воздух со смрадным запахом, присущим только жилищу поганцев, приносит слабость и тошноту. Перед внутренним взором королевы кружатся, воют, танцуют кошмарные морды поганцев, а хищный взгляд Мандрейка настолько осязаем, что раздирает кожу, заставляя судорожно выгибаться, извиваясь и покачиваясь на цепях, закрепленных высоко на потолке. — Браво, королева! Такое сладкое пробуждение, — тихий голос из дальнего угла залы, где темная фигура совершенно сливается с полутьмой, выдавая себя лишь глазами, сверкающими двумя пронзительными огнями. — Сказать больше, ты превзошла все мои, совсем не скромные, ожидания. Тара приподнимается на цыпочках, давая отдых затекшим рукам и цепь тихонечко звякает. Мандрейк подходит совершенно бесшумно, не спуская сверкающих глаз с ее лица. В его руке изящный бокал. — Выпей, — подносит его к губам. Сухой язык невольно касается потрескавшихся губ, не в силах смочить их, но здравый смысл заставляет лишь крепче сжать губы, решительно отвернувшись. Улыбка зарождается в уголке его рта. — Хочешь доставить мне радость? Это так ободряет! — Ноздри раздуваются, улавливая ее настрой. — Хорош-ш-шо, — выходит тошнотворно сладко, с едва сдерживаемым радостным предвкушением, — Тогда я сам волью тебе это в глотку. Но вначале… Дергает, освобождая цепь, и Тара оседает на пол. Занемевшие ноги совсем не держат королеву. Но она не произносит ни звука, лишь громко втягивает воздух носом, сдерживая стон и плотнее сжимая сухие губы, видя в его руках ошейник. Отползает, неловко опираясь на скованные руки и глухо всхлипывает, когда цепь на руках натягивается, не давая убежать от надвигающегося поганца. Звонкий щелчок замка гулко отдается в ушах и кажется звучит эхом в пустой голове, болезненной волной пробегая по всему телу. Поганец любовно поправляет темную полоску, дергает проверяя как сидит и искренне любуется, не сводя масляного взгляда с тонкой шеи. Тара втягивает воздух, чувствуя как тысячи маленьких ледяных иголочек мучительно впиваются прямо в сердце. Мычит, когда он тянет за ошейник, приближая ее лицо к своему, жадно заглядывая в ее глаза и приоткрыв рот, втягивает воздух напряженным горлом, словно желая попробовать этот страх на вкус. Снова поднимает бокал. — Пей! — Жесткие пальцы, впиваются в щеки, вынуждая приоткрыть сопротивляющийся рот и прижав резной край чаши к губам, насильно вливает темную, омерзительно пахнущую жидкость, которая обволакивает горло, вызывая рвотные позывы. Заставляет глотать тошнотворную отраву, задрав голову и нежно проводя кончиками пальцев по горлу, размазывая темные струйки пролитой жижи по шее, крепко прижимая к себе и сдерживая дрожь омерзения. Густой комок, опускаясь по пищеводу, скручивает тело болезненным спазмом. Высокие, мрачные стены темницы кружатся, с каждым витком приближаясь все ближе, заваливают тяжелыми глыбами мокрую от испарины грудь, совсем не оставляя места для вздоха. Давят, закрывая собой рассеянный свет, погружая в темноту, лишь горящие красным огнем глаза поганца сверкают во тьме. Они двоятся, троятся, заполняют все пространство, кружась перед лицом, моргая и насмехаясь. Сердце, отчаявшейся птахой, бьется где-то в ушах. А Тара выгибается болезненной струной, закатывая глаза, хрипя и дергаясь в кольце его лап. — Больно… — дыхание перехватывает, а уголках рта проступает белая пена. — Этого достаточно? — голос Мандрейка звучит громом, отзывается эхом в ушах, выступает испариной по всему телу. Откуда-то, из темного угла, выплывает невысокая фигура. — Я должен проверить. — Сморщенная ладонь тянется к ее лицу, но замирает, услышав злобный горловой рык за спиной. — Вы позволите? — сухой старческий голос звучит тихо и настороженно. — Я лекарь, — напоминает он, глядя на исказившуюся злобой морду поганца. Мандрейк словно опомнившись, молча кивает. Горячие пальцы, сухим ветерком проносятся по всему телу: выстукивая, ощупывая, оглаживая. Казалось не осталось ни единого места, где не коснулись вездесущие пальцы. — Да, пару глотков, больше не надо. Это может убить ее. Организм ослаблен. Вы помните, что королеве нужна пища? Мандрейк досадливо морщится.

***

— Иди сюда, — цепь, прикрепленная к узорчатому ошейнику, натягивается, выволакивая сопротивляющуюся девушку. С каждым разом пробуждение становится все мучительней, граница дней и ночей стирается и Тара уже не может ответить сколько времени прошло. Сколько раз она погружалась в беспамятство и выкарабкивалась из него. Сколько бокалов с гнилостной, дурно пахнущей отравой она проглотила под настойчивым вниманием поганца. Мандрейк дергает сильнее так, что она падает к его ногам, всхлипывая в страхе. Смотрит на него снизу вверх влажными, совершенно черными глазами. — Ты сводишь меня с ума! — рычит он, натягивая цепь. — Я не люблю менять свои планы. Но ты… твой страх. Я давно не испытывал такой жажды! — он подтаскивает ее к столу, одним движением сметая с него все. — Он такой сильный, свежий, яр-р-р-ркий, — порыкивает ей на ухо. — Я думал получу свой бутон и королева мне не нужна, — закрепляет оковы к широкому кольцу, прикрученному к торцу стола. — Я планировал позабавиться с тобой и отправить туда, где тебе самое место, в болото. Но твой страх… Он, как ядовитый отвар, кружит голову, подрывая мою волю. Твой запах пьянит меня. — Его глаза вызывающе мерцают в полутьме. — Я хочу владеть тобой, испить тебя всю… Отступает на шаг, любуясь на полуобнаженную фигуру. Из одежды лишь узкая серебристая полоска, прикрывающая грудь, и такая же, только пошире, на бедрах. Тара лежит на животе, повернув голову, смотрит на него глазами, полными ужаса. — Скажи, где бутон и я смогу… Я… Я дам тебе передышку и не буду трогать. Пока не завершу свои дела. Или бутон или ты. Мне все равно, как получить своего принца. Это твой единственный шанс. Он говорит, как в горячке, захлебываясь слюнями. Губы подрагивают, когда касается нежной кожи. Тара уворачивается, стараясь избежать прикосновения. — Давай, — стонет он, — борис-с-сь и я не смогу совладать с собой. — Гладит дрожащее тело, прочерчивает длинными пальцами мгновенно краснеющие полосы вдоль позвоночника, оглаживая тонкую талию и нежно касается двух ямочек в самом низу поясницы. — Мандрейк, — Тара плачет, голос ее прерывается и дрожит. — Мандрейк, не надо… Не делай этого, — слезы заливают щеки, капая на стол. — Еще можно все исправить… — Взвизгивает и пытается лягнуть его, когда он привязывает веревку к ее щиколотке. Подтягивает лодыжку к бедру и завязывает хитрый узел так, что она не может разогнуть ногу. Тара судорожно дергает ею, лягая пустоту за спиной, отчего узкая полоска, едва прикрывающая бедра, закатывается на поясницу. Оборачивается, поскуливая от страха. Глаза ее расширяются, когда она понимает, что лежит обнаженная на столе, а Мандрейк не отрывает горящего взгляда от ее промежности, теперь уже совершенно открытой. Из страдальчески скривленного рта на стол капает слюна, смешанная со слезами. Тара сжимает плотно ноги, сопротивляясь, но конец веревки, обвязанной вокруг ноги все еще в руках у Мандрейка. И он тянет ее, вынуждая раздвинуть ноги, затягивает узел на ножке стола. Вторую ногу, торопливо приматывает к другой ножке стола так, что королева не может свести широко раздвинутые ноги. — Остановись, — всхлипывает она, слезы заливают лицо, — не делай этого. На лбу Мандрейка выступает испарина. Он смотрит на нее, тяжело дыша, ярко сверкающие зрачки расширены. На виске бьется лихорадочно венка. Одним быстрым движением откидывает накидку, ставшую вмиг слишком жаркой. — Замолчи! — Подрагивающими руками, затыкает ей рот, ощущая на ладонях влажное, горячее дыхание… — Ты как будто знаешь тайные струны моей души и делаешь все, чтобы я сорвался и уступил своим желаниям, не сумев завершить мой план. Проталкивает между дрожащих губ сухую палку и закрепляет кляп узкими полосками на затылке. — Я не могу все испортить. Особенно сейчас, когда я так близок к победе. Ты нужна мне для другого. — Он будто уговаривает сам себя. — Твой страх, твои эмоции… Ты искушаешь меня, — шепчет, едва заметно дрожа, склоняясь над обездвиженной девушкой. Грузно опирается на стол, нависая над ней, роняя хриплое дыхание. Тара мычит, закусив кляп, ерзает, отодвигаясь отчаянно от темного короля. А Мандрейк издает срывающийся стон и Тара, замерев, слышит в мгновенно наступившей тишине, прерываемой лишь хриплым дыханием, тихий треск. Так лопается набухшая весенняя почка, истомившаяся под жаркими полуденными лучами… Косится на замершего за спиной Мандрейка и снова рвется, мыча и всхлипывая от ужаса. Потому что твердый хитиновый панцирь, прикрывающий грудь и живот поганца, спускающийся до самого паха, расходится снизу, дрожа и изгибаясь, а из-под него выдвигается длинный толстый отросток извивающийся, подобно змее. Молочно-белый, полупрозрачный и кажется он люминесцирует в бледном свете залы. Поганец рычит, и сжав кулаки, с легкостью отшвыривает тяжеленный стол так, что он разворачивается, отодвигаясь вместе с замершей от ужаса девушкой. Задыхаясь, Мандрейк исступленно кричит, сжав кулаки. Подходит к столу так, что его вздрагивающий и изгибающийся, влажный от сочащейся матовой смазки, отросток оказывается как раз на уровне лица королевы. — Смотри, королева, — сквозь зубы, едва сдерживая эмоции, цедит он, — смотри… На ее месте я представляю тебя… Поганцы вталкивают в помещение связанную девушку так, что она неуклюже падает, и замирает там, где упала. Ее хорошенькое личико, со следами побоев, прячется под спутанными волосами, доспехи сорваны, а нижняя рубашка вся в прорехах, но Тара все равно узнает ее и тихо всхлипывает. И Кора, услышав звуки ее голоса, вздрагивает, поднимая голову. Охает, узнавая. Глаза расширяются от ужаса при виде такой картины. Она вскакивает и бросается к королеве, готовая защищать ценой своей жизни. Но Мандрейк перехватывает ее за волосы и злобно щерясь, выволакивает вырывающуюся девушку на середину комнаты, вынуждая опуститься на колени. Кора дергает связанными руками, отползая от возвышающегося над ней поганца, задыхаясь от ужаса. — Твой долг — спасать королеву! — Горящие злостью глаза на секунду задерживаются на лице девушки. Голос совсем не узнаваем из-за едва сдерживаемых эмоций, — Так спасай… Открой рот. Она бросает быстрый взгляд в сторону королевы и снова смотрит на влажный, пугающий отросток. Ее губы дрожат. — Сейчас ты принимаешь ее судьбу, наслаждайся! Поганец дергает спутанные волосы, торопя. Чертыхается сквозь зубы и сильно пинает в живот, отчего девушка, всхлипнув, ломается пополам, втягивая воздух открытым ртом. Мандрейк тянет за волосы, ставя ее на колени и громко выдыхая, толкается пахом в судорожно открытый рот. Напряженный член не помещается во рту даже наполовину. Девушка дергается, мычит мучительно, задыхаясь, мотает головой в попытке освободиться. Из глаз непрерывными дорожками текут слезы, а в уголке рта свисают жемчужные упругие нити слизи, но Мандрейк лишь сильнее задирает ее голову. Перехватывает второй рукой шею, приподнимая лицо под нужным углом и с тихим стоном, давится еще глубже. На мгновение вытащив свой член, позволяет, кашляя и отхаркивая сгустки слизи, втянуть глоток воздуха и снова толкается в самое горло. Горящий взгляд скользит по мычащей и вырывающейся Таре, которая смотрит полными слез глазами, не в силах оторваться от дикого, противоестественного действия. Мандрейк судорожно всхлипывает, глядя на нее. Отпускает пленницу, которая согнувшись со сдавленными хрипами, булькая и жадно заглатывая воздух, широко разевает рот, и тут же кашляя, выташнивает слизь из горла. Перехватывает ее за талию, вынуждая приподняться, сложившись пополам опереться руками в пол, и не давая отдышаться, толкает в нее свой увеличившийся в размерах и затвердевший член. Девушка взвизгивает, выворачивается из его объятий и кричит запрокидывая голову к потолку. Но поганец не обращает на это внимания, он лишь перехватывает талию покрепче и рычит, наращивая темп, не отводя взгляда от плененной королевы. Ревет, задрав голову к высоким потолкам, содрогаясь в конвульсиях. Хрупкая фигурка девушки безжизненно оседает на пол, глаза застывают, уставившись в некуда, а из влагалища толчками выплескивается белая густая жидкость и стекает по тонким ногам поблескивающими дорожками. Мандрейк, пожирая взглядом Тару, просто перешагивает через скомканное тело. На темных пятнистых щеках едва заметно проступил румянец. Голос его сорван, словно это он кричал в вязкой тишине зала, — это жалкая подмена… не способна осушить мою страсть… Касается влажной кожи Тары самыми кончиками пальцев. Ведет скрюченной щепотью вдоль позвоночника, приближаясь к ягодицам. Его жаркое дыхание, кажется, обжигает кожу даже на расстоянии. Пристраивается сзади. — Сейчас, когда возбуждение спало, я попробую твое тело. Нет, не бойся, я не отступлю от своего плана. Твое лоно предназначено моему принцу. — Щедро смочив пальцы слюной, скользит между ягодиц, — я попробую тебя с другой стороны. Прижимает к заднице заметно сжавшийся конец. Тара давясь, судорожно рвется… — Не советую, — хрипит Мандрейк, крепко впившись в ягодицы подрагивающими пальцами, — или придется начинать все снова. Она замирает испуганно, вжавшись в шершавую поверхность стола…