Ценой жизни и смерти

— Ты знал! Это ты подстроил! — рыдает Тара, прикрываясь дрожащими руками, натягивая остатки платья на полуобнаженную грудь. Вскакивает, сжимая руки в кулаки, — ты подлый, мерзкий поганец! Ее крики эхом разносятся по залу. Рев и завывания поганцев вторят им издалека. Королева бросается на него с кулаками, лупит по широкой груди. Но это все равно, что биться о скалу, только кулаки отзываются глухой болью. Всхлипывает, оседая на пол от бессилия. Слишком быстро развиваются события, слишком жестко, слишком грязно. Тара уже не пытается встать, не в силах больше сопротивляться. — Тебе надо помыться, королева. Ты воняешь! — улыбается Мандрейк. — Воды, — бросает в пустоту зала. Появляется болотник с ведром воды, ставит неподалеку, тут же исчезает из вида. — Я помогу тебе, — шепчет, опускаясь рядом. Окунает губку мягкого, лесного мха в темную воду и начинает медленно и очень аккуратно смывать слизь и грязь. Ведет мокрой тряпицей по лицу, очерчивая скулы, переходит к шее, капля воды стекает по бархатистой коже и закатывается в ложбинку меж грудей. Тара вздрагивает, словно очнувшись ото сна, поднимает на него широко раскрытые глаза. Отводит его руки, — нет… я сама! — Хорошо, — на удивление, Мандрейк легко соглашается. Отходит и садится в свой трон, демонстративно устраиваясь поудобнее, закидывает ногу на ногу. Царственный взмах руки, — продолжай. Тара вспыхивает, щеки заливает краска, а брови сердито хмурятся, — Отвернись! — И не подумаю. Пропустить такое зрелище! — насмехается Мандрейк издевательски. Королева закусывает губу. Никогда прежде ей не приходилось общаться с поганцами так близко. Всегда между нею и поганцами стояли лифманы, был лес, непроходимый стеной встающий на защиту, был наконец-то Ронин оберегающий от всего. Яростным весенним дождем смывающий любое упоминание о проблемах, реальных или надуманных. Возможно неосознанно, но даже его доклады о кровопролитных сражения содержали только общие очертания событий, без грязи и крови, чтобы ненароком не омрачить улыбку королевы. Сухие фразы — на границе с темным лесом произошла стычка, враг отбит. А какую цену пришлось заплатить, можно было лишь гадать. Или попытаться прочитать в его потухших, словно пеплом запорошенных глазах, которые он прятал от нее, возвращаясь с таких вылазок, посеревший лицом, усталый и молчаливый. Но давать волю фантазии она не привыкла, у королевы столько важных дел. Вот даже расшевелить своего генерала после очередной вылазки, представлялось ей занятием гораздо большей важности. И теперь, стоя под влажным, липким взглядом, скользящим по ее телу, лишь номинально прикрытому обрывками роскошного платья, Тара не знает как быть и невольно вздрагивает, чувствуя, как горят жарким стыдом щеки и нервно подрагивают руки, сжимающие влажный комок мха. Она смывает грязь, как можно быстрее, стыдливо отвернувшись к стене. Мандрейк недовольно морщится. — Зеленые… — из его уст это звучит, как ругательство, — вечно испортят все веселье! Подходит к Таре, — неужели так сложно доставить мне немного радости? — Ведет пальцем по ее разбитым, плотно сжатым губам. — Смотри, как я живу. Здесь так уныло и скучно. Ну же, не ломайся. — Обнимает ее одной рукой и начинает целовать губы, шею, спускается ниже. Тара отчаянно отталкивает его, — Мандрейк, не надо! Давай все обсудим. Это смешит короля гнили и он начинает хохотать. — Мы можем договориться, — повторяет девушка, отступая шаг за шагом, в конечном итоге снова упираясь спиной в стену. — Конечно, королева! Мы можем все решить! Да все уже решено, — Мандрейк нависает над ней, преследуя ее. Тара смотрит, запрокинув голову в его блестящие глаза, темные губы, открывающие в хищной улыбке зубы. — Что… Что ты хочешь? — Я хочу все! И буду иметь все и тебя в том числе! — Снова начинает ее целовать, прижимает к стене своим телом, кусает податливые губы так, что опять выступают капли крови. Опускает свое лицо ниже, прижимаясь к упругим холмам груди, виднеющимся из разорванного платья. — Ну, покажи, что ты там прячешь, — бормочет Мандрейк. Прижимает к себе тонкий стан, обхватывая его руками и стискивая ягодицы. — М-м-м, - получается жалко и заискивающе, — прекрати немедленно, — Тара едва сдерживает его натиск, отпихивая от себя .— Не смей, — и совершенно отчаявшись, неловко бьет коленом, метя между ног. И это у нее почти получается. — Сука, — Мандрейк злобно толкает ее, роняя на пол. Шумно дышит, нервно меряя комнату шагами, пытаясь унять сердечный стук. Скрипя зубами опирается на стол, облизывая пачканные кровью губы, зло поглядывая на притихшую королеву. Но достав что-то из-под груды свитков, снова растягивает губы в улыбке. А подойдя к ней, придавливает бедра девушки к полу своим весом, зажимая их между колен, наклоняется к лицу и вкрадчиво шепчет, обдавая влажным дыханием, — у меня для тебя подарок, королева… — Заламывает ее руку над головой и щелкает замком. Тяжелый браслет плотно облегает тонкое запястье. — Да как ты смеешь? — вырывается у королевы, от возмущения она забывает испугаться. Но он с легкостью преодолевая сопротивление, проделывает тоже со второй рукой. Отстраняется, любуясь своей работой с довольной улыбкой. — Ну вот, совсем другой дело. На тебя приятно посмотреть! Тара смотрит на свои руки, скованные тяжелыми браслетами будто и не верит, что все это происходит на самом деле. — Мандрейк одумайся! — ее голос срывается. — Остановись, еще все можно исправить. Это… нелепо… Он нависает над ней, вглядываясь в сверкающую радужку, расширившихся от страха глаз. Вот он свет, золотая пыльца крутит хороводы в ее ореховых распахнутых глазах. От нее пахнет жизнью, той которую он ненавидит и презирает за излишнюю суету, но к которой, где-то в глубине души, его все равно тянет. Они повязаны так, что не разорвать, не остановить этот бесконечный круговорот жизни. Он уже не слышит ее тонкого срывающегося голоса. Он купается в ее глазах, погружаясь все глубже. Вот ее сила! Никуда не пропала! Черпай — не хочу. Страх сладким облаком расползается, бьется, словно живой в унисон с ее сердцем. Сомнения едва различимым ореолом горчат, оттеняя сладость страха, делая его насыщенней и даже еще слаще. Не только королева может наслаждаться эмоциями своих подданных. Просто ему больше по нраву другие. Ее чувства сладким спазмом проходят по спине, вызывая содрогание во всем теле, так, что волоски на спине под панцирем встают дыбом. Он хрипло взрыкивает, и Тара содрогается всем телом, снова приводя его в неописуемый восторг, практически экстаз. Губы, опухшие, с кровавыми трещинами замирают, приоткрываясь. Словно приглашая, его Мандрейка, воспользоваться ее беспомощностью. Он проводит пальцами по припухлому, соблазнительному рту, подцепив загустевшую каплю и к страху разлитому в воздухе, словно утренний туман, примешивается запах крови. Горло перехватывает спазмом желания. Никогда прежде ему не приходилось чувствовать такой изысканный и богатый букет. И под доспехом набухает, непроизвольно увеличивается, твердеет его желание, готовое войти в трепещущую плоть, исторгнуться бурлящим семенем в жаркое, тугое, невинное лоно. Она достойна продолжить его род! Мандрейк с трудом отводит взгляд, обуздая свою похоть. Нет! Праздник полный луны уже совсем скоро. Долгая жизнь научила его осторожности. Кто знает, каким боком повернется к нему удача. Ведь бутон остается у лифманов. Я не могу так рисковать. Значит надо воспользоваться секретным оружием, его запасным вариантом, сокрытым от любопытных глаз в самой глубине темных лабиринтов логова. Там, где в зеленоватом свете гнилушек, в теплой болотной воде копошатся его милые детишки, его отрада и надежда. Под неусыпной заботой они уже достигли размеров личинки и готовы продолжить свою жизнь вне воды. Особенно Дагда — его любимчик, самый крепкий, самый агрессивный. С легкостью побеждающий своих менее удачливых собратьев. С хрустом пожирающий их полупрозрачные тела, наполняясь силой и цветом. Его гордость — настоящий темный принц. Именно он войдет в лоно королевы, впитает ее силу, которая, растворившись в крови поганца, превратит его в самое могущественное существо в лесу, покорное воле своего отца. — Да, — мурашки упругой волной пробегают по спине, — именно так. И тогда он покажет зеленым, кто здесь хозяин! А королева… если выносит его наследника и останется жива… Он может позволить ей скрасить его темные будни.

***

— М-м-мерзавец, — дрожащий голос выводит его из царства сладких грез. Королева отчаянно дергает руками в бессмысленной попытке освободиться, но цепь лишь издевательски позвякивает. Мандрейк перехватывает оковы, стянувшие руки, наматывает темные, переливчатые звенья на кулак и заводит ее руки за голову. Чувствуя, как его план теряет прозрачность, обретая четкие детали он едва сдерживает радостное возбуждение. Осталось подтвердить его догадку. Его рука скользит по алеющей щеке, стирая дорожку слез, гладит, очерчивая подбородок, шею… Королева с трудом сдерживает рвущееся дыхание и зажмуривается, совершенно по-детски стараясь избавиться от кошмара. Утонченный палец, оканчивающийся заостренным ногтем, подцепляет остатки лифа, медлит секунду… и резко рвет лохмотья, окончательно обнажая грудь. Она непроизвольно дергается, всхлипывая, вызывая смех своего мучителя. Он приближает свое лицо, заглядывает в покрасневшие от слез глаза. — А вот это… — Мандрейк сияет, в его руке поблескивает черная, блестящая полоска, украшенная витиеватым серебристым узором — ошейник. — Нет! Не смей! — Тара взвизгивает, — Мандрейк, остановись! Пожалуйста, не надо. — умоляет, отбиваясь скованными руками. — Нет! — мотает головой, захлебываясь словами, — никогда! Лучше убей меня! Но уговоры не действуют на короля, — примерь, тебе пойдет, — скалится он. — Нет! — выворачивается, выкручивается из-под него. Отталкивает из-за всех сил. — Нет! — в истерике бьет скованными руками по груди, по морде, по этой мерзкой довольной улыбке.

***

Мандрейк отпрянул на мгновение. Его хищная морда, всего секунду назад мечтательно улыбающаяся, мгновенно превращается в перекошенную злобой маску. Ровный оскал разорван, перечерчен каплей крови. Время замерло, секунды отбиваются стуком сердца… Удар — гаснет довольная улыбка. Удар — рука поднимается к губе, промокая каплю выступившей крови. Удар — с удивлением смотрит на темную кляксу, застывшую на пальце. Удар — ловит затравленный взгляд. Сердце дает сбой и время начинает бежать с ужасающей скоростью. С шумом втягивая в себя воздух, Мандрейк ревет. Так громко, что рев его, отражаясь от стен, рождает ответное эхо. Бьет наотмашь, раз, другой, третий. Голова мотается от ударов из стороны в сторону. Королева еще пытается прикрыть лицо руками, но это злит его еще сильнее. Чувствует, как его руки стискивают шею, лишая возможности вздохнуть, крикнуть, всхлипнуть. Прямо перед лицом его искаженная гневом морда: горящие глаза, верхняя губа подрагивает, на ней выступили капельки испарины. Ревет, не разобрать, — как… посмела… Руки, пытающиеся разжать его жесткие пальцы, слабеют. Темнеет в глазах.

***

Ладони, обхватившие шею королевы, обжигает пламенем. На секунду ее фигура вспыхивает россыпью золотых искр. Он отскакивает от девушки так, будто его окатили ледяной водой. Ярости как не бывало, только руки дрожат. Все верно, то что он заметил в глубине ее глаз, действительно существует. Это не плод его фантазии, не результат непомерного желания прищучить лифманов. От возбуждения Мандрейк меряет шагами зал, изредка поглядывая на неподвижную фигурку девушки. Это меняет все! Зачем нужен бутон, если сам источник силы, такой желанный, такой податливый и беззащитный находится прямо здесь. Не выдержав, подходит к девушке, протягивая ладонь, чуть медлит, прежде чем коснуться бледной щеки. Выискивает на шее пульсирующую точку, и найдя, успокаивается. Мандрейк аккуратно закрепляет скованные руки к цепям висящим на стене, так, что Тара безвольно обвисает, едва касаясь пола ногами. Берет ошейник, отброшенной в свалке, взволнованно облизывает мгновенно пересохшие губы. Примиряется, но останавливает сам себя, — нет! Хочу видеть ее глаза. Нежно проводит по шее, дотрагиваясь до кровоподтеков оставленных собственными руками, обхватывает округлые груди, сжимает, наслаждаясь их упругостью и теплотой. Его гибкие пальцы стекают ниже, по ложбинке тонкого живота и решительно ныряют между неплотно сжатых ног. Ласкает внутреннюю стороны бедра, медленно ведя ладонью от колена и выше. Протяжно вздыхает, прежде чем коснуться сокровенного места ладонью. Теребит мягкие лепестки складочек, забывая дышать, погружает палец прямо во влажный жар чрева и замирает, прислушиваясь к ощущениям. Но через несколько невыносимо долгих секунд, отдергивает руку. Тело королевы, пропитанное жаром яркого солнца и соком цветов слишком чужеродно для сумрачных существ вроде поганцев. Мандрейк по многолетней привычке одиночества говорит вслух, — ничего, я знаю, как остудить твой жар. Он садится на свой трон. В привычной полутьме зала задумчиво любуется хрупкой фигуркой, так беззащитно обвисшей на сковавших ее руки цепях.