Ценой жизни и смерти

— Мандрейк, — стою окруженный рычащими поганцами. Меч, темным зеркалом, отражает алчные морды, окружившие меня, — сразись со мной! Мандрейк возвышается над толпой, стоя на большом черном камне. Глаза сверкают ненавистью, рука до дрожи стискивает посох. — Ты… — задыхается он, тыча в мою сторону дрожащим, скрюченным пальцем, щека отмечена черными подтеками крови, — ты… пожалеешь! Смеюсь в ответ. Сейчас, когда Тара удаляется от этого места под защитой друзей, облегчение окутывает радостным облаком, стирая границы невозможного. Ничто не может помешать мне. Сейчас я поквитаюсь за неизвестность, за страх потерять Тару, за ужас, который прочитал в ее глазах. — Сразись со мной, Мандрейк, — почти умоляю его. — Взять его! — бросает он сквозь зубы, тыча посохом в мою сторону и разворачивается, чтобы через пару гигантских прыжков, укрыться за темной пеленой своего балкона. Поганцы взвизгивают от восторга и нетерпения — круг сжимается. Нет, ты не уйдешь так просто! Слишком долго я шел к тебе, слишком сильна ярость в душе. Прыгаю вверх, преследуя врага. Сейчас, когда руки не связанны беззащитностью королевы за спиной, решения принимаются быстро и легко. Но бушующая масса взбудораженных поганцев, не желает уступать. И в тот миг, когда, казалось бы, уже почувствовал неровный край накидки кончиками пальцев… Хватают, стаскивают, сбрасывают, топят в бушующем море неистовства. Их слишком много: на каждом уступе, на каждой галерее, из каждой щели — тянутся ко мне жадные лапы. И приходится уступить, отыскивая подходящую для обороны позицию. Так чтобы защитить спину, стоя против целого войска. Прижимаюсь спиной к шершавому, в темных трещинах, дереву. Отличное место для последнего боя. Попробуй, возьми. Даже будучи мертвым дерево оберегает меня. А вокруг бушует ярость. Поганцы давят массой, рычат, пробираясь ближе, скулят, получая удары мечом. Раненных и убитых с ревом отбрасывают с поля боя. Доберись они до меня — порвут на кусочки. Сколько же их? Толкаю, прыгаю, меч серебряной молнией танцует в толпе врагов, отгрызая куски плоти, забирая жизни, темнея, напиваясь черной кровью, оставаясь единственной преградой между их яростью и моей жизнью.

***

Клинок становится все тяжелее, руки дрожат от напряжения. Поганцы, кажется, тоже теряют настрой, они уже не бросаются на клинок с безрассудной решимостью. Атакуют быстрыми выпадами, отскакивая назад. Стою задыхаясь, стиснув рукоять меча обеими руками, глаза заливает едкий пот. Ну, кто следующий? Пользуясь передышкой и все еще не теряя надежду, кричу, — Мандрейк, я вызываю тебя! Нахожу его взглядом. Он, спокойный и величественный, наблюдает за боем с балкона. Видя патовую ситуацию, бросает взгляд куда-то вверх, поднимая руку над головой. Кому он подает сигнал? Отслеживаю его взгляд, но уже в следующее мгновенье свист разрезаемого воздуха и резкий удар в бедро, приносят ответ на мой вопрос. Боль приходит не сразу. Как со стороны вижу трепещущую опушку стрелы, пронзившей ногу насквозь и застрявшей в дереве за спиной. Отбиваю следующую клинком, еще одна падает сама, скользнув по нагрудной пластине доспеха. Колю сунувшегося было поганца, другого рублю по оскаленной морде. Нечестная игра! Но что взять с существ, копошащихся в болотной гнили? Стрела то наша, лифманская. Гниль тебя побери! Он не собирается убивать меня — нехорошие предчувствия холодят спину. Крепче сжимаю зубы, обхватывая древко стрелы. Дергаю, пытаясь вытащить наконечник, пробивший плоть насквозь и глубоко увязший в стене. Уворачиваюсь от пики, нацеленной горло, опять рублю. Рычу сквозь зубы от бессилия и боли. С сухим треском отламываю опушку — боль ослепительной вспышкой заполняет сознание. Судорожно выворачиваюсь, соскальзывая с окровавленного древка. Бросаю взгляд полный ненависти на балкон, — тварь… Кровь стекает теплой струйкой, пропитывая ткань. Закусываю губу: в ушах гудит, перед глазами танцуют радужные пятна, стирая силуэты врагов. Поганцы, почуяв кровь, усиливают напор, возбужденно рыча. «Ну, нет, не дождетесь!» — перехватываю меч поудобнее. Еще стрела, успеваю заметить движение краем глаза, уворачиваюсь, но снова обжигающий удар, теперь уже в плечо. Стрела пригвождает меня к дереву, найдя узкую щель под наплечником. В ушах оглушительно стучит кровь. Так громко, что не сразу понимаю, что вой и стенания болотных уродцев стихли. Наступает тишина и поганцы расступаются. Через образовавшийся проход величественно шагает Мандрейк. Горячо дышу, пытаясь покрепче ухватить скользкое от крови древко и не выронить меч. Окидывает меня тяжелым взглядом, от которого щеки вспыхивают жаром ненависти, заставляя трепыхаться, раскачивая стрелу и скалить зубы, уподобившись столпившимся вокруг тварям. Мандрейк криво ухмыляется одними губами, наблюдая за моими приготовлениями. Широко взмахнув посохом, бьет, целясь в живот. С трудом отвожу удар, но следующий, выбивающий меч из руки, уже не в силах остановить. В полной тишине клинок с глухим звоном ударяется о каменный пол и проскользнув несколько метров, останавливается у ног поганцев. Провожаю его тоскливым взглядом. Подняв глаза, встречаюсь с торжествующим взглядом Мандрейка. — Помочь? — Накрывает своей лапой мою руку, судорожно обхватившую, липкое от крови, тело стрелы. Не сводя внимательного взгляда от потемневших от боли глаз, рывком дергает, вырывая наконечник из дерева. Невольно утыкаюсь в его плечо мокрым лбом, не в силах противиться врезающемуся в плоть наконечнику и хрипло дыша широко открытым ртом, начинаю сползать. Рефлекторно хватаюсь за край его доспеха и из последних сил тянусь к пятнистой морде, пачкая кровью панцирь. Он с любопытством склоняет голову, прислушиваясь. Жарко шепчу ему на ухо, — ты проиграл… Дергается от злости, сбрасывая мою руку. Бессильно сползаю на колени к его ногам.

***

— Он нужен мне живым! — громко ревет Мандрейк, обводя взглядом вмиг притихших болотников. Пинком переворачивает на спину, наступает на тяжело вздымающуюся грудь, лишь подрагивающие желваки выдают его злость. — Желаю приятно провести время… — цедит сквозь сжатые зубы и удаляется сквозь мгновенно расступающуюся толпу.

***

Вода холодными ручейками стекает по лицу, затекает за шиворот, остужая горячечное тело, смывая подсохшую кровь. Сознание возвращается медленно, неохотно. В ушах все еще звенят крики и глухие звуки ударов остервеневших поганцев. Лежу на полу в неудобной позе, запястья туго стянуты за спиной. Дышать тяжело — малейшее движение пробуждает боль в истерзанном теле. Еще поток. С трудом расцепляю губы, склеенные засохшей кровью, ловя капли воды непослушными губами. — Он умирает, — гулом отдается в ушах. Кажется это про меня, заставляю себя сконцентрироваться на звучащих голосах, отвлекаясь от тошнотворных ощущений. — Как же их долбаная регенерация? — Узнаю тяжелый говор Мандрейка. Кто-то продолжает тихим, слабым голосом, — Ваше величество, он не успевает восстановиться. Вы не оставляете ему шанса… Смеюсь… Тихо, сипло, стараясь не потревожить раны. Больно, но не могу остановится. Шевелю губами, снова ощущая солоноватый вкус крови, — Тара свободна! Разговор стихает. Приближающиеся шаги отдаются вибрацией в изломанном теле. Мандрейк возвышается надо мной, кривя губы в усмешке, — Ронин, ты неважно выглядишь! — … она свободна! — Мне остается совсем немного, всего полшага. Я выполнил свой долг. Королева в безопасности и самое время рассыпаться искрами или растаять пятном смоляной лужи, улизнув прямо из-под носа у короля. Я сделал то, ради чего пришел, дальше лишь муки. Поэтому смеюсь, провоцируя его. Его ноздри широко раздуваются, плотно сжатые губы подрагивают. Теряя самообладание, пинком вбивает меня в стену. Слышится отчетливый хруст ребер. Острые крючья впиваются в легкие, едва позволяя тянуть воздух короткими мучительными глотками. Каждый вздох — словно шарик чертополоха, как-то случайно, словно по ошибке, попавший в грудную клетку, ощетинивается острыми жалами, разрывающими легкие. Каждый выдох — кровь горлом. Упираюсь мокрым лбом в землю, сипя окровавленным ртом. Выкашливаю сгустки боли, едва дыша. Без слов, одними окровавленными губами, булькая пузырями крови, —проиграл… Он не слышит, не может услышать, слишком тихо, но по изменившемуся выражения лица, видно, что понял. Приподнимает меня за грудки, приближая к своему темному лицу и взрыкивает от злости, видя, безжизненно обмякающее тело. — Не дай ему уйти, — Мандрейк гремит в полный голос, — мне он нужен живым! Тычок под ребра на мгновение проясняет сознание. В нос бьет резкая, отвратительная вонь. Нет, только не так! Вырываюсь, едва шевелясь, забыв про боль от ран, отворачиваюсь от приближающегося сосуда. Но такой роскоши мне не позволяют. Наваливаются сверху, запрокидывая голову. Зажимают так, что не просто вывернуться, шевельнуться нельзя. Открывают рот, впихивая грязные пальцы между зубами, едва не сворачивая челюсть. Прямо в горло льется густая обжигающая горечь. Стараюсь выплюнуть, выкашлять едкую жидкость, но поганцы держат крепко, не давая шевельнуться, зажимая рот. — Отпустите, — командует Мандрейк, убедившись, что я все проглотил. Отползаю, переворачиваюсь на колени, кашляю сгорбившись, пытаясь вытошнить влитую в глотку жидкость. Не получается! Жидкость, обжигая нутро, стягивает, заставляя скорчиться в судороге, тяжело дыша. В стороне звучит тихий смех Мандрейка, громом отдающийся в ушах. Перед глазами все крутится, жаром обжигает щеки, пот моментально выступает на лице и теле. Дрожь бьет так, что зуб не попадает на зуб. Судорожно ползу, не разбирая направления, пока не утыкаюсь в стену. Боль словно притупляется, позволяя вздохнуть. Нет, не полной грудью, но вполне достаточно, чтобы снова жить. Сознание странным образом приобретает ясность. Рядом стоят фигуры поганцев, державших меня минуту назад. Темный силуэт улыбающегося Мандрейка. Серую и какую-то неясную фигуру в стороне.

***

Чувствую, как меня поднимают, ставя на колени. Задирают связанные руки, заставляя склониться перед темным королем. — Глупец! Ты действительно надеялся, что я позволю уйти тебе так быстро? После того, что ты сделал? Кровь капает на пол. Заставляю себя не слушать его, концентрируясь на красных пятнах, волнистые края которых, словно сердцевины невиданных цветов, удивительным образом расцветших в мертвом царстве Мандрейка. Он молча останавливается передо мной. Его сапоги заслоняют мои чудные цветы. Кашляю, поливая их дождем красных брызг. За подбородок приподнимает мое лицо. — Ты мне должен, лифман. Касается своей щеки с недавним порезом, пальцы нервно пробегают по четкой линии. Не такой уж и глубокий, более серьезную рану я не успел нанести. — Этого я тебе не прощу… — в руках серебряной искрой, сверкает мой собственный клинок. — Ты сохранил его… — выдавливаю из себя, — какая честь. — Заткнись или я вырежу твой болтливый язык, — зло бросает мне в лицо. Лезвие скользит, очерчивая разбитую бровь, проходит в опасной близости от глаз, коротко касается щеки, оттягивает уголок рта. Отворачиваюсь от острия. — Держите его, — бросает в сторону. Обхватывают горло, цепляются пальцами за лицо, сдерживая, не давая дернуться. Рычу от злости, но не могу шевельнуться. Мандрейк, откровенно наслаждаясь своим превосходством, злорадно спрашивает, — как тебе больше нравится вертикально или горизонтально? — И сам смеется, довольный своему остроумию. — Гнилые шутки, — выдыхаю, отчаянно пытаясь перевести дыхание. Прижимает лезвие к скуле и резко дергает рукой, проводя острием от виска до самого подбородка. Обжигает, края раны набухают, пульсируя, выпускают струйку горячей крови. Отстраняется, любуясь результатом, — ладно, как скажешь, я сделаю тебе два. Дергаюсь, — болотный ублюдок! — но не в силах остановить приближающееся лезвие. Обвисаю на удерживающих лапах поганцев. Нет сил даже стоять на коленях. Лицо заливает кровь, стекает густой темной струйкой, затекает за ворот, впитываясь в фуфайку, капает с подбородка. — Больно? — вкрадчиво шепчет он с неприкрытым восторгом. Жадно облизывает губы, растягивая их в улыбке, — привыкай, теперь так будет всегда. — Просто порез, — дышу сквозь зубы, устало прикрывая глаза. Бьет с размаху по щеке разбрызгивая темные капли вокруг. — Зеленые… — презрительно бросает он, стряхивая с руки капли крови. Но я уже не слышу, темный вихрь закручивая, крадя остатки дыхания, погружает в мертвую темноту.