Ценой жизни и смерти

Тихий шорох, возня и писк, а следом словно раскаленный стержень, медленно входит в плечо, заставляя рефлекторно отдернуться, оберегая покалеченную руку. — М-м-м, — мычу, не в силах сдержать стон. Лицо стягивает маска подсохшей крови. Момент, когда Мандрейк ушел и опьяненные боем поганцы сомкнули круг, скрывается от меня тошнотворным туманом. Но удар, который нанес здоровенный болотник, с окровавленной в схватке щекой, превращая огрызок стрелы в кровавое месиво из деревянной щепы и ошметков плоти, помню оглушающе ясно. Заставляю себя открыть глаза, выходя из состояния тупого безразличия, близкого к беспамятству, куда загнал сам себя. Прямо на плече, крепко держась кривыми лапками и настороженно приподнявшись на задние, изогнулась вопросительным знаком личинка. Черные, выпуклые глаза неподвижно застыли, гипнотизируя меня, а огромные ротовые пластинки, покрыты кровавыми пятнами. Меня передергивает от отвращения, а личинка, тихо пискнув, соскальзывает, корябая кожу острыми коготками, юрко исчезает в темном углу. Стискиваю зубы, чтобы не поддаться панике, жаром прокатившейся по всему телу. Эта тварь жрет меня! Задыхаясь от омерзения, панически осматриваюсь, уделяя особое внимание темным углам. Все тот же полутемный зал, только теперь безвольно свисаю, подвешенный между полом и потолком. Впрочем, не высоко и я вполне могу встать. Только вот, где взять силы? Бо­рясь с дур­но­той, под­тя­гиваю не­пос­лушные, разъезжающиеся но­ги. Неловко переступаю, давая роздых затекшим рукам. Движение отзывается болью во всем теле, заставляя замереть, едва сдерживая крик. Не стонать! Почему-то эта мысль кажется мне настолько важной, что прошла за мной сквозь мутное забытье. Все тело занемело, как если бы паук латродектус впрыснул ядовитую слюну под кожу, растворяя мышцы, кости, органы в одну кипящую кислотой жижу. Я словно бесформенный сгусток боли и грязи, расплывчатое пятно на фоне Мандрейковской норы. Скорее по многолетней привычке, чем по необходимости, оцениваю свое состояние и шансы. Хотя и так ясно, что шансы ничтожно малы. Бедро, хоть и болит, но плотно перевязано обрывком какой-то тряпицы, останавливающей кровь. Конечно, Мандрейк любит поиграть со своими жертвами и терять только что полученную игрушку, явно не входит планы поганца. А вот плечо совсем плохо. Даже беглый осмотр говорит, что ничего хорошего ждать не приходится. От вида раны, с вкраплениями острых заноз, оставшихся от древка стрелы, хочется блевать. Необработанная рана означает грязь, сепсис, гниль. Кто знает, что за отвар влил в меня этот бесноватый. Как долго он будет поддерживать мои силы? Существовать с медленно отгнивающим плечом, распухшим от процесса распада, с отвратительным запахом тлена, истекающим гноем и слизью раскисающих в гнили мышц — от такой перспективы невольно передергивает. А смерть неожиданно приобретает привлекательный вид. К тому же мысль, что нога перевязана, а плечо осталось без внимания, сильно настораживает. Мандрейк ничего не делает просто так. Шевелю, потерявшими чувствительность пальцами, чтобы хоть немного восстановить кровоток. Даже чтобы убить себя нужна сила, гораздо большая, чем та, которой располагаю сейчас — на самом донышке. Тем более, чтобы противостоять Мандрейку. Кисти покалывает, незаметно и медленно растягиваю путы, проверяя их на прочность. Кажется правая рука, чуть свободнее. Где-то в углу, тихое шебуршание личинки, заставляет вздрогнуть. Гниль тебя забери! Безумный домысел поражает словно ударом грома. Кормушка! Воздух, внезапно заканчивается в груди — никак не втянуть. Усилием воли сдерживаю себя от того, чтобы не орать, вырываясь и изгибаясь в истерике. От мысли, что мерзкая тварь раз за разом будет, цепляясь острыми коготками, взбираться на покалеченное плечо и жадно отрывать кусок за куском, пожирая меня, пока не прогрызет плоть и не достанет до сердца, меня начинает колотить озноб. Тара свободна! — напоминаю сам себе, тяжело сглатывая сухим ртом. Только это имеет значение. Моя жизнь в обмен на жизнь королевы — это хорошая сделка. Очень хорошая. И я поступил бы также, повторись все сызнова. Но погибнуть под желваками тупой личинки… Нервно обшариваю взглядом окружающую пустоту, и замираю наткнувшись на сверкающий в темноте взор.

***

— Ронин… Верный пес королевы, — голос вкрадчиво звучит в полутьме комнаты. — Все также силен. Все также полон презрения к врагам и боли. — Он посмеивается, появляясь из тьмы, словно из ниоткуда. Нежно прижимает к груди маленькое пластинчатое тельце, подрагивающее в такт его шагам. — Страшно подумать, как долго ты портишь мою кровь. Мой самый верный враг. Всегда на шаг впереди. Чтобы я не предпринял, чтобы не придумал. Порой мне казалось, что ты не победим, — он ласково почесывает брюшко между расслабленно свисающих лапок. — И даже сейчас, когда я был готов праздновать победу… Ты снова влез и чуть все не испортил. Покалечил моего принца, лишил его будущего, не позволив напитаться волшебной силой. Быть может, будет правильно отдать малышу твою силу? — заботливо стирает каплю крови с желвака личинки, — Тем более ты ему понравился. — Не спуская с меня задумчивого взгляда, опускает гибкое тело на пол. Еще крепче стискиваю зубы, следя за перемещением юркой твари краем глаза, но она убегает, настороженно обходя меня по большому радиусу. Облегченно выдыхаю, едва слушая поганца. А он продолжает, как ни в чем не бывало, — ты увел королеву прямо у меня из-под носа. Не сказать словами, как я был зол на тебя. Но теперь… — с упоением рассматривает скрюченную фигуру, окровавленную, смятую, грязную. — Ты не представляешь, как… прекрасно выглядишь. Он подходит почти в плотную, проводит гладкими подушечками пальцев по засохшей кровавой маске, как слепой, ощупью очерчивает глубокие порезы. Крест на крест. От виска до подбородка, ед­ва не ка­са­ясь угол­ка рта и сле­дом вто­рой, ра­зор­вавший бровь, чу­дом не за­дев­ глаз, сколь­знувший по ску­ле и об­ры­ва­ющий­ся, где-то под ухом. Кладет руку на затылок, не давая отстраниться. — Я хочу… — вкрадчивый шепот кровью стучится в висках, — чтобы ты помнил… всегда… — Легкие прикосновения почти невесомы, как тонкие крылья златоглазки. Рука, лежащая на затылке, напрягается, сдерживая мое сопротивление, — свое поражение… — Пальцы теряют мягкость, сгибаются острыми крючьями, сдирая подсохшую кровь, — шрам будет твоей памятью! Края едва затянувшиеся раны, расходятся, наполняясь темной влагой. — Хотя навряд ли ты сможешь похвастать им перед кем-то, — издевательски ухмыляется, отпуская меня. Втягивает носом запах крови. — Ты даже не представляешь, как вы дополняете друг друга. Тонкий аромат страха и бушующая ярость. Я частенько наблюдал за вами. Такая сладкая пара! Вот только, когда она вернется, трахать ее буду я! Он безумно хохочет, стряхивая с пальцев капли крови. Меня корежит физически от его слов. Никогда еще я не желал чей-то смерти так бешено. Ярость переполняет, вытекая горячими струйками, обжигает кожу, или это стекает кровь вновь открывшейся раны, не понять. С трудом отвожу взгляд от его морды, опуская голову. Надо беречь силы. Твержу, сквозь стиснутые зубы, как мантру, — Тара свободна… свободна… не слушать…

***

— Смешно… Я все эти годы не понимал, зачем ты вьешься возле нее. Что привлекательного может быть в простой лимфанке. Но пообщавшись поближе… — Мандрейк замирает, задумавшись. — Такая могущественная и одновременно с этим беззащитная. Ее страх… — он тяжело сглатывает, уже не глядя на меня. — Просто невозможно не поддаться искушению. Очнувшись от мыслей, снова бросает на меня быстрый взгляд. — Ты бы слышал, как она кричала. От звуков ее голоса у меня чешуя вставала дыбом! Заставляю себя дышать спокойно и настолько глубоко насколько позволяют сломанные ребра, успокаивая сознание, заставляю себя не слушать его слова, но вкрадчивый голос проникает внутрь, царапает душу, заставляя мучительно сжиматься. — Обхватить эту тонкую шею, нащупать бьющуюся жилку и смять крепко, ощущая пальцами биение ее жизни, чувствуя как дрожит тело, как судорожно вздымается ее грудь, а припухшие губы испуганно открываются, будто просят поцелуя… Давить до тех пор, пока взгляд не затянет влажной поволокой беспомощности и сознание не начнет гаснуть в нем. Он отходит, смотрит в сторону, глаза его мечтательно прикрываются и слабая улыбка блуждает на темных губах, будто он снова переживает эти моменты. — Такой возбуждающий коктейль… аромат крови, смешанный со страхом. Не помню, встречал ли когда подобное. Я пил его и никак не мог напиться, — его кадык вздрагивает. — Прекрати — шепчу, опуская голову и прикрывая глаза. Заставляю себя не слушать, но перед глазами возникает, тонкими полупрозрачными мазками, нежный ореол ее лица, черные, затуманенные страхом глаза, тонкая шея, светящаяся в полутьме, непоправимо жестко перечеркнутая ошейником и грубая когтистая лапа Мандрейка комкающая нежную кожу. — Хватит! — мотаю головой, прогоняя видение. Я могу терпеть боль, за долгую службу — научился, но это… Мандрейк победно улыбается. Подходит, хватая меня за горло и заглядывая в глаза. — А какая у нее задница, — его голос звучит хрипло. — Тебе нравится? Хотя… где уж тебе. Твоя доля — сидеть у ее ног. Все на что ты способен — служить. Но тогда, где же ты был, когда королева попала в плен? Где ты был, когда ее рвали на части мои поганцы и она звала тебя? Или когда я трахал ее беззащитное тело и она мычала, умываясь слезами? Прямо здесь, на этом столе, — взмахивает рукой, — связанную, распаленную, дрожащую. — Он облизывает пересохшие губы. — Жаль, что ты помешал нам. Мычу, едва сдерживая крик, рвусь, окунаясь в боль от потревоженных ран. Лишь бы не слышать острых слов, что режут почище лезвия. — Думаешь, ты выполнил долг, спас королеву? — сильнее сдавливая горло, поворачивает лицом к себе, опять заглядывает в глаза, смотрит вглубь, проникает в самую душу. В них нет злости, ненависти, только любопытство и жажда. Жажда — выпить мою боль, насладиться моей беспомощностью. — На этот раз ты просчитался, генерал. Вы лифманы такие смешные. Совесть, долг, дружба… то чем вы так гордитесь. Весь этот мусор губит вас. Вы так предсказуемы. Стоит поймать одного и все остальные, как один, словно муравьи, друг за другом идут помогать, спасать, чтобы в конечном счете погибнуть. В этом ваша слабость. Именно поэтому этот лес будет моим! — Глаза его возбужденно блестят, — как ты там говоришь — никто не одинок? Поднимает мой меч, валяющийся на полу, смотрит на тусклое, в следах черной крови лезвие. — Ты славно сражался, — разглядывает клинок, вертя в руках, приноравливаясь, рубит воздух. Наклонятся, рассматривая остатки доспехов в крови и грязи, содранные поганцами в пылу боя. — Пожалуй, это… — задумчиво говорит Мандрейк, выхватывая клинком мятый наплечник. Опять подходит, заглядывая в глаза, вжимает наплечник в рану, пачкая его кровью. Выгибаюсь, захлебываясь болью. — Больно? — участливо спрашивает. Лишь крепче сжимаю зубы. И он продолжает, — она обязательно вернётся. Стараюсь отстраниться, пряча глаза. Нет, Тара вернется? Зачем? — Как она будет спать, зная, что ты здесь, корчишься от боли по ее вине. Ко­роле­ва же не ос­та­вит те­бя од­но­го? Ты думаешь, ей понравится твой подарок? — кивает на меч и окровавленный щиток. — Ты бредишь… она не вер­нется… — тревога, тесным обручем, сдавливает грудь, заставляя выкручивать запястья, стирая кожу в кровь. — Я прос­то страж­ник! Ман­дрейк хо­хочет глядя на меня, так ог­лу­шитель­но, что его смех эхом раз­но­сит­ся по за­лу. — Ты не толь­ко глуп, но еще и слеп. После всего, что я сделал с ней, она бросилась на твою защиту… Начинаю все понимать. Его страстное желание оставить меня в живых становится очевидным. Как и то, что Тара: слабая, напуганная, отравленная зельем, бросилась оттаскивать Мандрейка от меня. Но я в пылу схватки не придал этому значения, не успел… а после уже не смог. Она придет! Как мотылек на огонь, прямо в руки врага. — Ты смешон, — хриплю, пряча глаза, скрывая эмоции, — ей не позволят! Но сам-то я знаю невиданное упрямство этой девчонки! Бросаю украдкой взгляд, чтобы не выдать тревогу и замираю, обжигаясь его пониманием. Он знает все наперед, он видит меня насквозь, даже то, что я сам не смог разглядеть. — Мразь, — дергаюсь, выворачивая руки, пытаясь порвать путы, чтобы дотянуться, схватить, задушить, уничтожить, стереть с лица земли эту мразь. Бьюсь из последних сил, раскачиваясь на оковах, хватая воздух открытым ртом, задыхаясь от боли. Его тонкие губы растягиваются в широкую улыбку, открывая заостренные зубы. Подойдя ближе, вглядывается в лицо искаженное мукой, наслаждаясь слабостью и отчаянием, — теперь больно? — Громко хохоча, поворачивается к выходу. — Мандрейк! — плюю ему в спину имя. Застигнутый возле выхода, он оборачивается. Медлит, но все же приближается ко мне. Теперь сам тянусь к нему, вытягиваясь в струнку. Приближаясь к его темному лицу, заглядывая в его светящиеся глаза. — Я убью тебя, Мандрейк! — хриплю ему в лицо, остатками воздуха. Внимательно смотрит: на дерганые попытки вырваться, на искаженное яростью лицо, на горящий ненавистью взгляд. — Попробуй, — отвечает он серьезно, кривя губы, но уже не смеясь. Подносит свой посох к моему лицу. Но жар и смрад не могут испугать меня — ярость затмевает все. — Попробуй… — повторяет он и быстрым неуловимым движением тычет смрадным навершием посоха в бок. Молниеносно, не убивая, лишь отравляя гнилью, которая будет медленно и мучительно пожирать мое тело. Кричу, дергаясь и выворачивая суставы, проваливаясь во тьму.