Ценой жизни и смерти

***

Отдельно стоящее дерево на краю болота возвышается над мрачным пейзажем. Ствол треснул, обломился много лет назад, не совладав со стихией, оставляя после себя торчащие острыми щепами огрызки, и отполированную ветрами и дождями ветвь, серебрящуюся в свете растущей луны. Мандрейк часто бывает здесь. Оставляя птицу внизу, сам забирается, на самый верх, прислоняясь спиной к теплому, выщербленному древоточцами стволу. И смотрит. Залитое лунным светом болото прекрасно. Тишина умиротворяет. Далекая граница леса не раздражает своей яркостью, звуками, ароматами. Слишком далеко. Да и под покровом ночи лес не выглядит таким отвратительно живым и свежим. Тьма крадет краски, растворяя в себе и если добавить немного фантазии, его можно принять за продолжение болота — черного, бесконечного. Мандрейк любит здесь мечтать. Обычно зрелище успокаивало, наполняло силой и волей к победе, но только не сегодня. Сегодня в душе нет ничего, кроме раздражения и злобы. Почему он никак не желает смириться, сдаться на волю победителя? Он проиграл. Это неоспоримо! Так на что он надеется? Где стоны и мольбы о пощаде? Он молчит, несмотря на все раны, на гниль! Молчит, борясь с заражением, пожирающим его изнутри и лишь презрительно гнет губы, хрипло дыша. Это бесит! Никто еще не выбешивал Мандрейка до такой степени! До жаркой волны по спине, до сдавленных болью висков, до вспотевших ладоней. Хочется пнуть, прямо в отравленный бок, переломать оставшиеся целыми ребра, погрузить в жаркую мякоть раны пальцы, поймав в расширяющихся зрачках боль, выдавить из него стон… но тогда он сдохнет. И как подозревает Мандрейк также — молча. Такого не должно быть. Это не правильно! Ломаются все! Он должен бояться, хоть немного. Но этот… Мандрейк нервно трет лоб. И как он смог вывести меня из себя, заставить потерять власть над собственным разумом? Вынудить, поддавшись порыву, припечатать его посохом, забыв про все свои планы, так тщательно вынашиваемые, вылюбленые. Никогда и никому, даже самому себе он не признается, как по спине пробежал неприятный холодок, при виде генерала, раскачивающегося на связанных за спиной руках, хрипящего, выгибающегося, коверкая собственное тело, забывшего про боль и слабость, лишь бы дотянутся до его, Мандрейковского горла. Когда он почувствовал звенящую ярость, стекающую солеными каплями с его фигуры, жестко хлестнувшую с такой силой, что он едва не отшатнулся в сторону, то действовал не думая, лишь подчиняясь инстинкту самосохранения, смывая ненависть и неуютную тень смерти, вставшую на мгновенье за спиной. Как он умудряется, окровавленный, раненный, слабый, пахнущий кровью и болью подчинять действительность своей воле, разрушая мои планы? Что ему стоило сдохнуть, когда королева была у меня в руках? Но нет, он пытается это сделать сейчас, когда его жизнь так нужна мне. Как единственная связующая ниточка между мной и королевой. Нужна чтобы обменять, выторговать возможность снова ощутить ее аромат, вздохнуть ее страх, быть может коснуться кожи… Только он способен вынудить ее подумать о переговорах, заставит выслушать меня. Я не могу ошибиться. Она придет. Я чую это. Недаром, Ронин так бесился, поняв мой замысел. Он тоже чувствует это, хоть и пытается скрыть. Глупец, ему не тягаться со мной! Этих двоих сложно понять, с их запутанными, глупыми, наивными отношениями. Но между ними существует связь — непонятная, загадочная, тайная. И никак не разобраться в чем там дело. Ронин не мог найти мое логово в темном лесу, в этом я абсолютно уверен. Зеленые не знали о этом месте. Что их связывает? Она звала его, когда билась в лапах поганцев, и потом… тоже. И он нашел, будто шел на голос, на запах, словно знал. — Бред! — качает головой Мандрейк, прерывая сам себя и злобно стискивает зубы. Я назначу ей встречу и выясню насколько крепка ее привязанность. Как далеко она может завезти ее? Сложно признаться себе, он уже начал привыкать, к ее назойливому, слишком живому запаху, да и он смягчился в его логове, смешался с сладковатым запахом тлена и прелости. А аромат страха и безысходности остался, такой сладкий, такой пьянящий, что он готов пить его нескончаемо, каждый день, всю жизнь, как наркотик, который хочется еще и еще. А лишившись его, маяться неподдельным чувством тревоги и неудовлетворенности, которое заставляет искать его снова и снова. А ее голос? Тихий всхлип и желание стекает по спине раскаленной лавой, опускается, наливаясь в паху невероятными ощущениями. И невозможно думать о чем-то другом. Дыхание перехватывает, а из горла рвется рык. Вы скажете, что есть и другие лифманы и что с ними можно делать много интересных вещей. Но другие не дают такой яркий, сказочный, такой живой отклик. Они как подделка, как пустышки с их криками и оглушающе приторным страхом. Скулящие, слабые, ненастоящие. Какое они имеют отношение к ней? Они словно другого племени. И как раньше он получал удовольствие развлекаясь с ними? Жалкие суррогаты! Сейчас одна мысль о них раздражает. Она должна быть моей! И пусть подавятся своим лесом. Только владея ей, он чувствует, такое странное, такое непонятное, такое… живое? — Я готов рискнуть, — Мандрейк устало прикрывает глаза, подставляя лицо нежному лунному свету, заново переживая свой сон. Потому что ночью, королева пришла… Такая, какую Ронин украл у него, полуобнаженная, с черным ошейником на тонкой, светящейся в полутьме шее. Широко распахнутые глаза отливали черной оливкой зрачка. Она опустилась на колени, пряча взгляд и дрожащими руками протягивала цепь от ошейника, тонкие, гибкие пальцы нервно подрагивали на переливчатых звеньях. Губы… восхитительные губы пахли кровью, страхом и… вожделением. Он проснулся в поту, когда она прошептала, — Повелитель… Мандрейк нервно ерзает на любимой ветви, недовольно хмурясь. Это глупо. Это смехотворно. Мне не снятся сны, мне никто не нужен. Все что мне нужно я беру сам. Но она… Никак не могу не думать о ней. Это непомерно раздражает своей неправильностью, иррациональностью. Поганец встает, с хрустом разминая плечи. Скоро рассвет, пора лететь на встречу.