Ценой жизни и смерти

***

— Король покорно просит вас о встрече, — щуплый поганец щерит свои грязные кривые зубы, старательно изображая улыбку. Неуютно переступает с ноги на ногу, втягивая голову в плечи под неприязненными взглядами десятков вооруженных лифманов, — он будет ждать вас в полдень возле ручья. — Меня это не интересует, — королева упрямо сжимает губы и резко отвернувшись, шагает прочь. На лице омерзение и плохо скрываемый ужас. Обряд, прошедший на берегу тихой заводи, даже ей самой непонятый до конца, смыл грязь и боль плена. Оставляя после себя будоражащие чувства и переживания, первое время мешавшие заснуть. Волшебные отвары травника, выпаиваемые ей вечерами, пригасили эмоции, стерли ненужные воспоминания. Пережитое не давит ночными кошмарами и дрожащими руками, но упоминание о Мандрейке тревожит, заставляя сердце тоскливо сжиматься. — Но король… — поганец, пятится не отводя испуганного взгляда от наконечников копий, дружно потянувшихся к его груди. — … Ронин… — взвизгивает поганец, оступившись и едва не падая, — он лично молил не оскорблять его отказом… Королева склоняет голову, — Ронин… - Скользит взглядом по лицам штабных офицеров, но те, как один, отрицательно качают головой, пряча глаза. Задерживает умоляющий взгляд на Ниме. Но и он виновато опускает голову, — это невозможно, Тара. Ты должна думать о жизни леса, о жителях… Тара не оборачиваясь, взмахивает рукой, — отпустите. Поганец с заметным облегчением торопится к ворону, темным пятном застывшему невдалеке. И уже взобравшись на птицу и облегченно прижавшись к ее сверкающим иссиня-черным перьям, практически зарывшись в них, подает голос, — что передать королю? — напряженно застывает, ожидая ответа. Тара горбится, обхватывая плечи руками и становится больше похожа на маленькую замерзшую девочку, чем на грозную владычицу леса. Она скользит сердитым взглядом по лицам застывших лифманов, — скажи Мандрейку… — тяжело вздыхает, — встреча состоится! — И не оглядываясь и не слушая встревоженного гула, уходит с балкона.

***

На деревьях окружающих маленький ручеек, заметно прибавилось листьев. По крайней мере со стороны это выглядит именно так. Фигуры лифманов, прикрывшись зелеными щитами, создают впечатление, что на месте каждого листа выросло еще два или три. А птицы кружащие над ручьем, гудят, как рой потревоженных пчел. Лифманы повсюду, на каждой ветке, за каждой травинкой. Первый периметр, второй периметр, разведчики дальнего звена — все напряженно ожидают назначенного времени. Лишь Тара спокойно стоит в центре четко координируемой суеты, ожидая встречи. В легких серебристых доспехах, целомудренно обнявших ее, она выглядит восхитительно. — «Зачем я это делаю?» — задает сама себе вопрос и никак не находит ответа. Только снова и снова прокручивает в памяти мимолетное прикосновение к мокрой щеке — «я вернусь, обещаю…» А за спиной зловеще шевелится море поганцев, надвигаясь, сметая все на своем пути. «Он погиб… умер… Его больше нет» — убеждает сама себя, но так и не может произнести это вслух. Мандрейк прибыл в составе малой делегации, насчитывающей лишь пару болотников, стоящих за его спиной. Крепкие, высокие они заметно нервничают при виде такого количества вооруженных лифманов, настроенных недружелюбно. — Королева! — Мандрейк делает шаг вперед, гостеприимно распахивая руки и замирает, медленно поднимая их вверх. Потому что лес копий упирается в грудь, замирает перед лицом, а прямо перед ногой, шагнувшей в сторону королевы, вонзается по меньшей мере с десяток стрел. — Я предполагал, что это мирные переговоры, — стараясь не шевелиться и даже дышать аккуратно, с натянутой улыбкой говорит Мандрейк. — Я пришел без оружия, — медленно поворачивает ладони, подтверждая свои слова. Она с секундной задержкой, жестом заставляет солдат отступить. И сама делает шаг навстречу врагу. Мандрейк явно наслаждается тревожной атмосферой. Широкая улыбка не сходит с его лица. — Пройдемся, — предлагает поганец, — мы же можем поговорить наедине? Королева кивает, но из-за спин замерших солдат выдвигается Ним. В надетой набекрень каске и свободном панцире, едва обхватывающем обширное пузо, он смотрится комично. — Королева… — предостерегающе начинает он и тут же осекается под ее взглядом. Пара заклятых врагов неторопливо отходит в сторону. Ним Галу упорно следует за ними, держась чуть поодаль. Темный король недовольно морщится, но не протестует, стараясь не замечать надоедливого спутника. — Этот червь всегда ползет за тобой, королева? Не надоел? Тара пропускает колкость мимо ушей. — Что тебе надо, Мандрейк? — голос ее звенит от напряжения. — Мне? — поворачивается к ней король болотников, пристально вглядываясь в ее лицо, — только одно… — шепчет он. Ноздри широко раздуваются, втягивая ее аромат, ощущая неуверенность и страх, которые Тара тщетно скрывает за надменностью. Как сладко! Он прикрывает глаза, мурашки пробегают по спине, поднимая дыбом тонкие волоски вдоль хребта от знакомого чувства превосходства и возбуждения. — Я пришел за тобой. — Алчно окидывает взглядом ее тонкую фигурку, тянет руку мягкому бархату зардевшейся щеки. Тара непроизвольно отшатывается, а следом будто одумавшись, зло кривит губы. — Не советую, — сквозь зубы шипит королева, с презрением глядя на него, — у кого-то могут не выдержать нервы. — Ах, да, — Мандрейк с презрением оглядывает застывших в напряженных позах воинов, сжимающих свои луки, копья, клинки. — Ты никогда не получишь, то что ищешь! — Тара разворачивается, чтобы уйти. Ним за спиной громко выдыхает с заметным облегчением. Но Мандрейк смеется — громко, раскатисто. В тревожной тишине поляны его смех звучит, как хриплое карканье ворона, заставляя знобливо поежиться. — Хорошо. Быть может, ты захочешь взглянуть на это… — вкрадчивый голос заставляет Тару застыть на месте, затаив дыхание. Мандрейк взмахивает рукой и к нему подбегает поганец с небольшим свертком в руках. Тара болезненно морщится, но все же неохотно поворачивается к нему. — Это… — протягивая ей подношение, — от нашего общего знакомого. Который сейчас… как это выразить… гостит у меня. Или тебя он уже не интересует? — Мандрейк не сводит жадного взгляда с лица королевы. Тара чувствует, как захлебывается в тревоге сердце, комьями тополиного пуха закладывает уши, отсекая все звуки, лифманов, поганцев — все лишнее. Медленно, как во сне, протягивает руку, принимая тяжелый сверток. Не глядя ни на кого, непослушными, дрожащими пальцами развязывает узелок и откидывает ветхую, шершавую тряпицу. Клинок, который, как верный друг, как продолжение его руки. Тара не может припомнить ни дня, когда бы видела Ронина без своего клинка. Отполированный заботливой рукой до блеска, сверкающий, словно солнечный луч, сейчас выглядит мертвым, случайным предметом. Черная кровь поганцев застыла мазутными разводами на тусклом лезвии, покрывая его целиком. Наплечник же, смятый тяжелыми ударами и поцарапанный вражеским оружием, темен от липких пятен подсохшей крови… его крови. Невидящими глазами, полными слез, Тара смотрит на подношение, не в силах оторвать взгляда. Минута проходит в полной тишине. Так словно рядом и не стоит целое войско, даже ветерок боится потревожить королеву. — Он… он жив? — звучит едва слышно, тише шелеста травы в безветренную лунную ночь. Дрожащие губы едва трепещут. Через силу, будто ворочая тяжеленные валуны, будто предавая себя, свою волю, надежду, свой народ, свое предназначение, с мольбой в глазах, тянется к нему, нет не телом и даже не взглядом — душой, в ожидании ответа. Так молодой, едва появившийся росток тянется к солнцу. Мандрейк, до этого напряженно наблюдающий за Тарой, подходит ближе, почти вплотную. Широко улыбается, не скрывая своего торжества. — А это… — издевательски тянет слова, — зависит от тебя, моя дорогая. — Склоняется, к такой притягательной, такой слабой, беззащитной, уже раздавленной, уже сдавшейся. Жадный рык рвется из горла, когда он разглядывает покрасневшие глаза, дорожки слез на щеках. Едва сдерживает себя, чтобы не схватить, не осушить жадными поцелуями замутнённые болью глаза, не испробовать сладкие губы, так невинно и притягательно приоткрывшиеся в ожидании ответа. Наброситься прямо здесь, подмять под себя податливое гибкое тело, содрать блестящие доспехи, скользнуть ладонями по впалому животу, толкнуться, прижимаясь пахом к упругим ягодицам, наплевав на лифманов, на окружение, на весь мир. Искусать в кровь полные губы, испить сладкий сок страха, сковавший королеву леса, коснуться острыми зубами тонкой пульсирующей вены на царственной шее, оставив темные следы засосов на нежной коже, отметить, как свою добычу. Моя и только моя! Склонив голову на бок, облизывает тонкие губы, с трудом отрываясь от ярких похотливых видений, — он… жив. Но ему очень, очень плохо. Прямо сейчас, когда мы так мило беседуем, в этот самый момент… — Мандрейк делает театральную паузу. Медленно протягивает руку и стирает дорожку слезы с ее щеки, — он кричит от боли, — заканчивает хриплым шёпотом. Королева вздрагивает, поднимая на него расширившиеся глаза, сверкающие слезами. И Мандрейк любуется произведенным эффектом. — Ты… ты… я убью тебя! — королева в ярости топает ногой. Мандрейк, не успевает вздрогнуть, как уже беспомощно барахтается над землей, опутанный толстыми ветками, до жути напоминающими кисть огромной руки, сжимающей его в кулаке. Так крепко, что казалось надежные доспехи хрустят, едва сдерживая чудовищное давление. А его яростное сопротивление смехотворно. Кулак сжимается с тихим древесным скрипом, да с такой силой, что кажется еще мгновение и кровавые ошметки полезут сквозь темные, шершавые пальцы. Тара, яростно сверкая глазами, выхватывает потемневший меч и едва удерживая тяжелый клинок обоими руками, направляет острие на его горло. — Ты, никчемный болотник, как смеешь говорить мне это? — Зубы сводит от злости, над поляной свищет ветер, взявшийся не пойми откуда, тучи торопливо затягивают испугавшееся солнце. И куда только делись дрожащие руки и заплаканные глаза? Тара в ярости забыв о страхе и унижении, готова раздавить поганца. Травы робко стелются к самой земле, а ветки деревьев гнутся над головой, то ли требуя мести, то ли испугавшись гнева королевы. — Забыл, что здесь я в своем праве… — шепчет гневно королева. — Я раздавлю тебя, сотру со лица земли твое болото! Лес победит! Лес будет править! — Остановись… — торопится Мандрейк, тщетно пытаясь разжать огромные ветки-пальцы. — Он жив и мое возвращение — гарант его жизни! — задыхаясь, взвизгивает в панике Мандрейк, с ужасом чувствуя, как они сжимаются все плотнее и плотнее, оставляя все меньше места для вздоха. Он облегченно вздыхает, когда ветки скрипнув, останавливают свое движение. — Умереть, защищая свою королеву, священный долг каждого лифмана, — Тара опускает меч, смотря прямо перед собой широко раскрытыми невидящими глазами. Безжизненный тихий голос цитирует присягу лифманов. — Он будет счастлив исполнить свой долг, — почти шепотом добавляет она, отступая. Лицо посеревшее, вмиг осунувшееся, будто сама не верит, что произносит это вслух. — Умереть, но не страдать вечно, — выкрикивает Мандрейк, выворачиваясь из тугих оков. — Если я не вернусь, он не перейдет последнюю черту очень долго, — продолжает он, едва сдерживая панику в плотно сжатом капкане, — его мучения не закончатся никогда! Ты не можешь быть столь жестокой! — Мандрейк, чувствует, как деревянные пальцы дрогнули и стали медленно разжиматься. Он оттягивает, прекратившую наступление петлю со своей шеи, упирается ногами, пытаясь ослабить и побыстрее разжать гигантский кулак. — Представь только, кричать от боли день и ночь, хрипеть глотая и давясь ею, не имея возможности передохнуть хоть минутку. Мои ребята знают в этом толк. Я лично обучал их, — с наивной гордостью добавляет поганец, выбравшись из капкана. По мере того как он говорит, ветки опускают его все ниже и ниже, пока он не касается земли. Король с некоторой опаской перешагивает груду замерших ветвей. — А хочешь, они будут отрезать от него по кусочку и присылать тебе, — заглядывает в ее глаза, — что ты предпочитаешь палец, ухо может… нос? — Хрипло смеется, довольный своей шуткой, поправляя покорёженный нагрудник. — Замолчи, ты самый мерзкий… — Тара прижимает к груди сверток и закрывает глаза. — О-о-о, не надо ругаться, из твоих уст это звучит так грубо. — Мандрейк снова чувствует себя уверенно, — подумай лучше о моих словах. Не обязательно принимать решение прямо сейчас. Скажем… до вечера у тебя есть время. — Он склоняется в шутливом полупоклоне и насильно завладев рукой королевы, целует ее. — Ты отпустишь его? — вырывается у королевы против воли и Мандрейк оглушительно хохочет. — Все зависит от тебя, моя королева. — Разворачивается и решительно проходит сквозь строй охранников, держащих его на прицеле своих луков. — Ваше величество, может… — молодой лифман, азартно следит за удаляющимся Мандрейком, едва сдерживая туго натянутую тетиву. — Такой шанс… — шепчет он мечтательно, очерчивая путь Мандрейка острием стрелы. Тара медленно поднимает глаза. — Нет! — вскрикивает, взмахнув рукой, и живая стена встает мгновенно, прикрывая собой Мандрейка. От неожиданности тетива взвизгивает, и стрела, разрезая воздух, вонзается в зеленую завесу, зарывшись там наполовину. Тара окидывает взглядом воина, и тихо повторяет, — нет. Прижимает к груди смятую тряпицу, пачкая благородное серебро грязью и кровью, не замечая этого. Ищет взглядом Нима, — Ним, ты слышал? Ним, что мне делать?