Ценой жизни и смерти

Что-то разбудило меня в ночи. Звук? Движение? Ночное видится нечетко, расплывчато, как во сне. И вдруг, будто в подтверждении нереальности, изо рта вылетает маленький пузырек воздуха и торопится вверх. На мгновение охватывает паника и я, торопясь за пузырьком, с шумом вырываюсь из водного плена. Отплевываю и откашливаю сладковатую воду. Оказывается, сижу в листе кувшинки, изящно изогнутом в форме купели, по пояс в воде, мокрый и практически голый. Лишь набедренная повязка стыдливо обвилась вокруг бедер. Память услужливо подсовывает информацию — цветочная ванна. Я слышал о таком — исцеляет и заживляет раны, поддерживает силы, но из-за сложности приготовления и усилий затраченных на сбор длиннющего списка ингредиентов, ее давно перестали использовать. Да и необходимости такой не было. Последние упоминания теряются в вековых кольцах древа знаний. Сомневаюсь, что Ним Галу найдет с первого раза свитки с описанием. Впрочем, видимо уже нашел… Провожу рукой по волосам, сгоняя воду. Как я здесь оказался? И главное зачем? Прислушиваюсь к звукам мирной, летней ночи. Что меня разбудило? Тихий шепот дремлющих листьев, где-то вдали ухает филин, сверчки монотонно и привычно отсчитывают минуты ночи — все спокойно. Но вот снова, всхлипывание и тихий вскрик. Тара! Выскакиваю из ванны, как ошпаренный. Рядом аккуратной стопкой сложена одежда, сверху — клинок. Подхватив клинок, не размениваясь на одежду, рвусь в направлении звука. Чуть не падаю, скользя по мокрому полу, прихрамывая на левую ногу. Чертыхаюсь потихоньку, что за несуразица? Королевское ложе сокрыто полупрозрачным балдахином. Рядом мелькают чьи-то тени. С тихим звоном меч выскальзывает из ножен, сверкая серебристым лучом. Вглядываюсь в полумрак, выискивая врага. Но бесшумные тени, скользящие будто призраки, всего лишь лифманы, охраняющие сон королевы. Легкое движение лезвием и часть невесомого балдахина, словно клок утреннего тумана, мягко опускается под ноги. Тара, тяжело дыша, сидит, натянув одеяло до самого подбородка, прячась за ним. При мягком свете звезд на лице поблескивает испарина. — Это сон, — шепчет она, ни глядя ни на кого, — просто сон. — Будто уговаривает сама себя. Голос звучит так обреченно, что болезненно сжимается сердце. Замечаю краем глаза, как на меня поглядывают стражники. Вот зрелище! Голый генерал бежит спасать свою королеву. Позору не оберешься! Завтра же раструбят на всю гавань! За что мне это? Не подавая вида, подбираю упавшую занавесь и оборачиваю вокруг бедер. Мокрая тряпица, обернутая вокруг бедер, совсем уж ничего не скрвает. Быстрым жестом отсылаю радостно улыбающихся лифманов, — занять позиции снаружи, никого не впускать. Кивнув, тихо исчезают, будто растворяются в теплом ночном воздухе. Секунда и зал опустел, только Тара все также тяжело дышит, глядя в пустоту перед собой. Она словно и не замечает меня. Чувствую себя глупее некуда, стоя практически голым перед царственной особой, которая между прочим, тоже не совсем одета. Сконфуженно переступаю с ноги на ногу, — Ваше величество… Она, скользнув взглядом по обнаженной фигуре, напряженно всматривается в лицо. Кутаясь в одеяло, гибко соскальзывает с кровати и тянет руку к моей щеке. Неловко отступаю, чуть не подскальзываясь на мокром полу. И когда с меня успело столько натечь? Опускаюсь на одно колено, склонив голову, согласно этикета. — Кто ты? — королева подходит ко мне вплотную. Удивленно вскидываю голову. — Тара… — растерянно замолкаю. Здесь что-то не так! Вся эта ситуация! Тара кладет мне руку на щеку, внимательно вглядываясь в глаза. Королеве не нужны слова чтобы общаться с нами. Тревога ядовитым червем точит сердце, — что происходит? Но Тара не слышит. — Как ты себя чувствуешь? — продолжает она. — Чувствую? Невероятно глупо! Без штанов. А еще… Я не понимаю, что происходит! Что за вопросы? Зачем ванна? Она как-то судорожно вздыхает и печально улыбаясь, кивает в сторону. — Оденься, Ронин. — Какой сегодня день? Новый вопрос застает меня, когда я, прыгая на одной ноге, нервно дергаю штаны, пытаясь натянуть их на влажное тело. — Гниль тебя… — едва сдерживая ругательства на допустимое уровне. — Какая глупость, Тара! — но удивительно дело… стоит задуматься и события недавнего прошлого ускользают от меня, как стая потревоженных головастиков. Четкая картинка на которую я привык полагаться, анализируя произошедшие события, превращается в мельтешение красок, словно потревоженная рябь на воде. Досадно морщу лоб. Я твердо знаю кто я. Не вызывает сомнений место где мы находимся. Я помню все! Но что было день назад, два… Четко ответить на этот вопрос я не могу. Тревожно заныло, задергало за грудиной. — Ваше величество… Тара, — тороплюсь к ней, едва успев натянуть штаны. Замешкавшись на секунду, разворачиваю ее, мягко коснувшись плеч. Так чтобы рассеянный свет луны падал на ее лицо. Темные круги под припухшими, заплаканными глазами. Улыбка, которая, казалось бы никогда не покидает королеву, затерялась на ее бледном лице и я уже не уверен хочу ли знать ответы на свои вопросы. — Тара, что случилось? Она всхлипывает, закусив губу, и сжимается, сотрясаясь в рыданиях. — Тара… если ты не можешь ответить на мой вопрос, я найду того кто сможет… — Это я… я виновата! — всхлипывает она. — С самого начала, — слезы, полноводными ручьями текут по осунувшимся щекам, — ты был прав! Я подставила под удар всех. — Прижимается горячей щекой, а я уже не могу ее слушать. И не потому что она, бормоча и всхлипывая, путается в паутине вины, никак не может сплести толковую картину произошедшего. По телу проскальзывает дрожь, когда чувствую кожей ее мокрую щеку. Сердце толкнулось навстречу, а вздохнуть почему-то никак не получается. — Тара… — боюсь задохнуться. Столько лет, я бежал от этого. А сейчас… Аккуратно отрываю ее голову от своей груди. Черт, почему не надел доспехи? Я бы не чувствовал обжигающее тепло ее тела, прикрытого лишь тонкой невесомой сорочкой, способной лишь разжигать фантазии, ну уж никак не прятать нагое тело. Как она делает это со мной? Одно прикосновение, один взгляд и готов сам рвать цепи, сдерживающие меня все эти годы. Хочется кричать в бархатную тьму над головой. Сорвать все условности, все запреты, так тщательно возводимые на протяжение жизни. Стараюсь не смотреть на нее, не ловить ее взгляд полный золота. — По порядку, пожалуйста… — сам не узнаю свой голос. Держу на вытянутых руках за предплечья, не подпуская ближе, но так и не сумев отпустить. Она сама высвобождается из моих объятий. Судорожно вздыхает полной грудью и отходит в сторону, вытирая мокрые щеки. Молча смотрит сквозь увитый вьюнками провал окна. — Что ты помнишь? Снова вопросы! Подхожу к ней, тихо вставая за спиной. Задумчиво пожимаю плечами, — как по мне, так я помню все. — Это помнишь? — невесомые пальцы едва прикоснулись к правому боку, но тряхануло так, словно получил тяжеленный удар. Нервный спазм сгибает пополам, едва сдерживаюсь, чтобы не свалиться на колени. — Гниль тебя… — хриплю ругательство тихо, не сдержав приличия. Бок обезображен страшным шрамом протянувшимся от самой подмышки и заходящий на талию, обнимающий меня с живота на спину. Будто кожа плавилась и стекала. — Это… гниль? Но от гнили нет спасения! Все это знают! Касаюсь изуродованной кожи, чувствуя, как дрожат пальцы. — Этого не может быть… Я не помню, — шепот тревожно и даже испуганно звучит в темноте. Еще? Нога! Я хромал, когда торопился на звук. Прислушиваюсь к своему телу, дергаю плечом. Да, левое плечо отзывается отзвуком боли. Под пальцами непривычное бугристое пятно, будто цветок расцвел на ровной коже — шрам. Если надавить сильнее, отдается глухой болью. Ранение совсем свежее. Здравый смысл отказывается служить! Но по тому, как скользит ее взгляд, когда она смотрит на меня, понимаю, что сюрпризы не закончились. Взгляд ее, будто ненароком, все время останавливается на правой щеке. Она отворачивается, старается смотреть в сторону, но он снова, как приклеенный, возвращается. Медленно поднимаю руку, ощущаю кончиками пальцев неровности шрама. Гадко, будто касаешься ствола мертвого дерева, выщербленного древоточцами. С усилием заставляю себя опустить пальцы, нервно скользящие по коже. Она смотрит на меня долгим взглядом, в котором сумасшедшими светлячками пляшут золотые искры. А где-то далеко-далеко, в самой глубине, затаилась темнота. И словно оттуда, из глубины сознания, доносится шелест слов, — Ронин, помоги… От страха потеют ладони, а на затылке щекотливо приподнимаются волосы. — Что я пропустил? — панически повышаю голос. А в голове виноватой волной — «Как я мог? А что если бы я проснулся, а ее нет…» У нее снова слезы. — Тара… — резко, может чересчур. Она вздрагивает, но это помогает ей взять себя в руки. — Я не успею все рассказать. Подходит близко-близко, вплотную, легкий аромат трав окутывает облаком беззаботной юности, как раньше… Только золотой свет в ее глазах сверкает тревожно ярко. С особой нежностью тонкие пальцы касаются моего виска. — Я могу помочь, но тебе не понравится то, что ты увидишь, — ее голос далеким эхом затягивает в глубину. Дрожь пробегает по спине, когда она тянет ко мне вторую руку.

***

Тонкие изящные пальцы медленно приближается к лицу. Нутро скручивает в тугую пружину тягостным чувством опасности. Панический ужас поднимается из глубины души, сдавливает горло, мешая вздохнуть, накрывает с головой. Хочется бежать от приближающихся, призрачных, в неясном свете луны, пальцев. Бежать сломя голову, как от ядовитой гадюки, как от огня, бушующего в лесной глуши. Инстинкты, заледенев, заставляют отшатнутся. «Беги! Беги! Беги!» — стучит в голове. Но не с руки генералу бежать от опасности. Ласково прикасаюсь ладони, уже лежащей у меня на виске, крепче прижимаю ее к щеке, едва заметно коснувшись губами бархатной кожи. Встречаю ее приближающиеся пальцы своей рукой, на секунду замерев, всматриваюсь в тревожные глаза своей королевы и, немедля больше, прижимаю ладонь к другому виску, будто ныряя в темный омут… Тихая летняя ночь взрывается ярким калейдоскопом. События предыдущих дней обрушиваются на мою голову, как лавина, сбивая с ног. Боль коверкает тело, Мандрейк злорадно смеется, Тара корчится в лапах поганцев, целый океан огненной лавы вливается, выжигая нутро, превращая в прах душу. — Нет! — ору что есть силы. Отшатываюсь, падая на спину и ловля открытым ртом воздух. — Нет! — отползаю судорожно, не разбирая направления, лишь бы дальше от боли и гнили. Тара со страхом и жалостью смотрит на меня, корчащегося у ее ног. Губы ее дрожат. Возвращенные воспоминанию бьют, заваливают каменными глыбами, не дают вздохнуть. Так, словно переживаю это снова, только одним махом, все сразу. Тело изгибается от полученных ран, забыв, что шрамы затянулись. Крик застыл в сжатом спазмами горле, лишь хриплю, роняя слюну, и, закатив глаза, царапаю пол скрюченными пальцами. Нужно время, чтобы осознать, пережить… Но в голове бьётся одна мысль, пронзает насквозь, стирает прошлое. Потому что прошлое ушло, надо забыть. В настоящем есть что-то важное. Ради чего я проделал этот путь. С трудом поднимаюсь на ноги, зажимая изуродованный шрамом бок, — Сегодня? — спрашиваю одними губами, поднимая голову. Она кивает и всхлипывает совсем по-детски. По щекам скатываются, с трудом удерживаемые, слезы. Следом за мной поднимает измученный взгляд вверх, на растрескавшееся созвездиями, небо. Обнимаю ее и она доверчиво прижимается к груди, тихо содрогаясь от беззвучных рыданий. В моей голове одновременно роятся сотни мыслей, выстраивается хронология событий, рождается план действий. Сегодня! Значит Мандрейк на подходе. Он не упустит шанса завладеть бутоном… — Тара, милая, я никому тебя не отдам, — шепчу, касаясь губами спутанных волос.