Ценой жизни и смерти

— Все умрут, — в ее тихом голосе сквозят нотки истерики. — Я не могла по другому, — словно оправдывается она. — Я боялась потерять тебя. Теперь нет надежды… — Отчаяние сквозит за ее тихим голосом. Что за вредные мысли перед боем! — Что ты говоришь, мы отобьемся! Но она словно и не слышит. — Ты пришел… страшный, в крови и гнили… Шрам… - Она не смотрит на меня, не смотрит вокруг, прошлое поглотило ее. Мне необходимо идти, надо проверить боеготовность, скоординировать отряды, в конце концов приободрить ребят добрым словом. Но Тара, она будто бы не в себе. Тревожно оставлять ее одну. Позвать Нима? — Тара, — вырываю ее из плотного тумана мыслей, — Тара! — легко касаюсь ее плеча. Она испуганно вздрагивает. — Тара, я… Голос звенит напряжением, когда она приказывает, — останься, ты должен знать! Бросаю быстрый взгляд на темное небо, высматривая круглый лик луны. — Если ты уйдешь, нам нечего будет защищать. Прикрываю глаза, унимая мечущиеся мысли. Молча опускаясь на колени, положив клинок перед собой, опираюсь руками о бедра. Глубокий вздох, убрать все лишнее и я готов выслушать все, что она мне скажет. Луны не видно, значит время еще есть. Она, собираясь с мыслями, ходит кругом, устало потирая лоб, успокаивая себя мерными движениями. — Всегда сильный, непобедимый и такой… беспомощный… — продолжает она, снова погружаясь в воспоминания. — Весь окутан облаком боли, таким плотным, что было страшно прикоснуться к тебе. Дыхание сиплое, тяжелое… в груди булькает… Словно смерть сдавила твою грудь, не давая вздохнуть. От этих звуков мороз стекает по спине. Я не знала, что смерть может быть такой… страшной. — А потом… тихо, — она застывает, знобливо обхватив себя за плечи, — понимаешь? - Слезы текут по ее щекам, сверкая в темноте едва заметным золотым блеском. — Твоя грудь больше не вздымалась и стало тихо… — повторяет она, — Тихо, до мурашек по коже, до звона в ушах. Ты ушел! Так тихо, словно весь мир ушел вслед за тобой. Пустота коснулась меня ледяными ладонями. На мгновенье поднимает на меня виноватый взгляд, — я знаю, в этот момент ты почувствовал облегчение. А мне стало больно. Будто, когда я коснулась тебя, твоя боль перешла ко мне, став моей. — Ты всегда был рядом. Каждый день, всю мою жизнь! Немыслимо жить и не видеть тебя рядом! Я люблю тебя… Не так, как других. Мне стало страшно, понимаешь? Твоя боль поселилась в моей душе. А как можно жить с такой болью? Нельзя даже вздохнуть. Я испугалась, что это навсегда. Испугалась, что не смогу без тебя! Тогда я предала тебя… Я не отпустила тебя, не позволила раствориться в покое и тишине. Ты заслужил это! А я… Я сделала все, чтобы ты вернулся. Снова заставила страдать… — жалобный всхлип звучит в темноте тревожно, как далекий вскрик неясыти. Сердито качаю головой, — Тара, не надо… Но она останавливает меня движением руки. — Я заставила тебя обернуться. Ты услышал… — продолжает она сдавленным голосом. Так тихо, что мне приходится напрягать слух. — Пошел на мой зов… Но мне не хватало сил вытянуть тебя… Ты хрипел, и тело… твое тело изгибалось и ломалось. Кровь… снова кровь… — Хватит! Прекрати! — мне неприятно слышать это. Она мучает и себя и меня. Но она не слышит. — Мне не хватило сил… Я поняла это когда стало слишком поздно… Нельзя было оставлять тебя там! Я не могла оставить тебя на полпути, в том месте. Тогда я предала всех! — она поднимает на меня заплаканные глаза, — Лесных жителей, лифманов, лес, саму жизнь. — Тара замолкает надолго, будто снова переживает этот момент. — Я заняла силы. Тянула откуда только смогла. Взяла там, где было ближе… — Ронин, — шепот звучит зловеще в полумраке спальни, — бутон пуст. Я вычерпала его. В колоном зале лишь засохшая оболочка. Он мертв! — Тара вся дрожит, — Он был ближе всего. Я даже не сразу поняла откуда взялось столько силы… И только потом увидела потемневшую, заскорузлую оболочку. — Тара ходит из угла в угол, не останавливаясь ни на минуту. Молча перевариваю услышанное. Это немыслимо! Королева противопоставила жизнь одного лифмана — жизни всего леса! Она сошла с ума! Не верю своим ушам! Она не могла этого сделать! Никто не может совершить такое! Это… это… — Предательство, — Тара словно слышит мои мысли, — я совершила предательство! Моя обязанность защищать и заботиться о лесных жителях. Они доверяли мне. А теперь все умрут! — она в отчаянии зажимает голову руками. — Я не знаю что делать. Без преемницы лес погибнет. Это я… — вскрикивает она, словно беда затуманивает ее разум, — я убила всех! Там лишь тени… Они ходят, дышат, едят… но без бутона они мертвы. Я подвела всех… — Мы что-нибудь придумаем, обязательно, — лихорадочно ищу выход. Не может быть, что гавань обречена. Мы не можем сдаться, нельзя допустить, чтобы жители пострадали. — Нам нужен другой бутон! Я слетаю на пруд. Я принесу тебе десятки бутонов! Но она лишь горько усмехается, — бутон один, Ронин. Только он мог принять мои силы. — Мы не можем сдаться! Надо пробовать! — Все пропало… Мандрейк, он… Он что-то сделал со мной… он сломал меня, понимаешь? Что-то случилось… изнутри. Я изменилась. Это пугает меня. Сила переполняет меня! Смотри как много! — Она взмахивает рукой и ясно вижу как светящийся след медленно гаснет за ее рукой. — Сила раздирает меня, — снова тихо всхлипывает, — но я не могу поделиться ею. Это невыносимо! Теперь я понимаю откуда столько золота в ее взгляде, и почему кончики пальцев призрачно светятся в темноте и походка такая нервная. Она совсем не может остановиться. Сила бурлит в ней, не давая покоя.

***

— Ты не виновата, Тара… Она смотрит на меня затравленно, устало, со страхом. Согнувшись под тяготой вины. Живо встает в памяти, такой же взгляд, виденный раньше, полный боли и отчаяния, только зрачки были черные. Тогда была переполнена гнилью, теперь золотом. Невелика разница, если это заставляет ее страдать. — Ты можешь оставить силы себе, стать собственной преемницей? — спрашиваю без особой надежды. Она испуганно качает головой. — Я не проживу так долго, Ронин. Силы природы смогут поддерживать мое тело, но разум ослабеет. Никому не пожелаешь такого… Лес под покровительством потерявшей разум. Лучше Мандрейк, от него знаешь чего ждать. — А старейшины, что они говорят? — продолжаю выискивать выход из положения. Румянец касается ее щек. — Я собирала совет… — осторожно начинает она и замолкает. — Чтобы помочь, я должен знать все, — мягко тороплю ее, — Любая, даже самая маленькая подсказка может подарить нам шанс. — Ним нашел один свиток… — мямлит она, отводя взгляд, — и они говорят… — Тара, если есть малейший шанс спасти лес, мы должны воспользоваться им. — Я понимаю, но… я не могу, — зажимает горящие щеки ладонями. — Мне страшно… — добавляет шепотом. — Я буду с тобой! Помогу, обещаю… — легко касаюсь ее руки. — У нас все получится. Расскажи. Она вскидывает мечущийся взгляд на меня, но почти сразу стыдливо отводит. — Погоди, когда увял бутон? — Три дня назад. — Мандрейк должен был уже знать это, — размышляю в слух. — Новости разносятся быстро. Особенно когда это полезно поганцу. Тогда зачем он идет сюда? Ему нужен был бутон… Или он надеется… — замолкаю, скрипнув зубами. Неужели эта сволочь надеятся на продолжение? Неужели ему мало того, что он сотворил с королевой? Не имею привычки сожалеть о прошлом, но, темную бездну тебе под ноги, почему я не убил эту тварь! Почему не раздавил личинку, когда мог это сделать! Не сжал кулак чуть сильнее, не бросил под ноги, размозжив с хрустом хитиновый панцирь. Или он хочет сам… В глазах темнеет. Перед внутренним взором темные, скрюченные пальцы скользят по дрожащим губам, касаются тонкой шеи, сжимают обнаженную грудь… Едва не задыхаюсь от ярости. Жар, поднявшийся в груди, способный испепелить лес, выжигает краски, превращая окружающее в выбеленный серый, белый, светящийся бликами бесцветный мир. Где-то в груди шевельнулась на мгновенье призрачная тварь. — «Убить!» — зашелестела злорадно. Я должен убить его. Навсегда избавить лес и болото от этой мерзости. Шагаю к купели, молча натягиваю фуфайку, цепляю ножны на пояс, не замечая испуганного взгляда королевы. Злость движет мной: не могу остановиться, не могу говорить, не хочу думать. Губы, плотно сжатые, словно закаменели. Умываюсь сладковатой водой из купели, чтобы хоть немного охладить горящие щеки, смочить пересохшее горло, смыть онемение. Надо сказать, хоть что-то. Не могу! Боюсь выпустить наружу клокочущую ярость. Замарать гавань угольно-черным, коснуться темными пятнами сорочки, сотканной из лунного света. Прощаюсь взглядом. Молча шагаю к выходу. — Или ты или он… Слова застают возле самой двери и не сразу достигают замутненного гневом сознания. Медленно поворачиваюсь к ней. Вернувшись из неоткуда я испытал меньшее потрясение. — Сила убьет меня. У меня нет другого шанса. У леса нет, — она не смотрит на меня. Говорит в теплую ночь за окном. У меня в голове не укладываются ее слова, смысл ускользает. Она явно имеет в виду что-то чрезвычайно важное. Молча перевариваю услышанное. Но это же не значит… — Правильно я понял, что я… что нам надо… — начинаю осторожно, но слова испаряются из моей головы. Где-то там в бархатной пустоте с тихим звоном лопаются звездочки. — Дите может спасти лес. — Тара стоит возле окна, прямая, гордая, прекрасная. Только по пылающим щекам можно прочитать ее смущение. — Это сказали старейшины? — медленно подхожу ближе. Она кивает. — И Ним Галу? Снова кивает. Теперь уже я прячу горящие щеки в ладонях. Какая ирония! Хотел бы я заглянуть в глаза старейшин, которые много лет назад тыкали в меня скрюченными старческим пальцами, — нельзя любить королеву! Это убьет лес! Ты должен уйти! Лес важнее! — Я убью этот кладезь знаний! Этого доморощенного волшебника! Эти трухлявые пни, поросшие мхом! Убью их всех! Они выжили из ума от старости! Как у них хватило духу сказать тебе такое! Я хочу посмотреть в их бесстыжие глаза… Но снова тихий голос останавливает меня. — Ронин… Как это похоже на зов из моих снов. По спине пробегают мурашки, заставляя зябко поежится. Мгновенно забываю обо всем на свете, — Тара, тебе плохо? А она действительно выглядит нездоровой. Глаза мерцают еще ярче, пальцы мучительно сцеплены друг с другом, едва сдерживают дрожь. На лбу золотой пыльцой блестит испарина. — Ронин, луна восходит…