Заметки на полях

Бьётся под подрагивающими пальцами, оглаживающими шею, живое тепло. Чуть приоткрытые губы — так близко, что стоит лишь немного качнуться вперёд, но Иорвет словно боится разрушить безмолвную торжественность момента, поторопить узнавание друг друга с этой новой, волнующей до сбитого дыхания стороны. Ладонь на шее слегка сжимается в привычном движении — но неопасно, мягко, будто проверяя что-то. Человеческий пульс — быстрый и неравномерный, и Иорвет почему-то впервые осознает, что вот он, человек — живой, из плоти и крови, — а не просто воссозданный и воспетый в мыслях образ. На этой самой шее его руки могли сомкнуться не раз, но в совсем другом жесте — и он бы сумел, наверное, это сделать ещё в первые встречи, выместив накопленную бессильную злобу. Сумел бы — и кто знает, как долго проклинал бы себя. Жизнь человеческая — тонкая, хрупкая, как паутинная нить. Эта простая истина настигает Иорвета внезапно, ударом в солнечное сплетение — и на секунду выбивает из-под ног опору. В лицо Роше он глядит неотрывно, замечая теперь так некстати и складки на лбу, и редкую седину, — задыхается, горячими пальцами ведя по щеке. Жизнь человеческая — какое-то мгновение, короткое, как росчерк от падающей звезды. Сейчас, слыша успокаивающее биение сердца, всем телом ощущая его тепло, Иорвет пытается отогнать эти мысли — настойчивые, непрошенные, нежеланные, — цепляется пока за этот хрупкий мираж, это ощущение странного, нового, ещё до конца не познанного счастья. Вернон будто и не замечает этой заминки — смотрит так же завороженно, медлит, не решаясь сделать лишнее движение. У него в глазах — улыбка, такая редкая и оттого так много значащая. На плече — один из недавних шрамов, едва успевший зарубцеваться. Повинуясь неясному порыву, Иорвет накрывает его губами, а за ним и остальные метки, заглаживая, залечивая. И откуда только взялась эта нежность в касаниях огрубевших мозолистых пальцев — кто знает. От странного щемящего чувства, на долгие годы запрятанного и теперь вдруг прорвавшегося, где-то внутри лопается натянутая до боли струна. Человеческие руки — обжигают. Дыхание — напополам. Роше — доверяется, закрывает глаза — и это почти невероятно. В эту минуту ничто не важно, ничто не стоит внимания — кроме неразборчивого сбитого шепота и скомканных к черту простыней. Всё плывет, по стенам, постели, коже пляшут тени. Маленькая комнатка на верхнем этаже обветшалой таверны — слишком душная, а человеческие губы — жёсткие и податливые одновременно. Иорвет забывает о течении времени, когда едва ощутимо под ним вздрагивает тело и слышится тихий стон — болезненный даже, но вместе с тем облегчённый; да и самого его почти сразу же накрывает жаркой волной. Отодвинуться друг от друга теперь кажется просто невозможным, и он кладёт голову Вернону на плечо, переводя дыхание. Слова — ни к чему. Почти засыпая, Иорвет чувствует, как аккуратно его гладят по голове — такой несочетающийся со всем человеческим образом жест, полный чуждой им обоим заботы. Время — последнее, о чем сейчас нужно думать, но именно эти мысли возвращают его к реальности. Время — скоротечно, уследить за ним трудно, а вот так, увлекшись — и вовсе нельзя. А о том, что будет позже, через каких-то два десятка лет, размышлять не хочется: не приведёт ни к чему хорошему. Растягивать эту сладкую пытку на годы — стоит ли того? Вычеркнуть из памяти, из сердца Вернона Роше не получится даже теперь — а что потом, спустя несколько лет, он не знает. Нет — это знание маячит где-то совсем близко, но он боится ухватиться за него. Что могло бы быть проще — уйти, пока не поздно, попытаться убедить себя в том, что эта недолгая связь не оставила в нем и следа? Ведь все лучше, чем в этом странном счастье забыться, не ожидать, что оно когда-то закончится. Иорвет знает: ему нужно, просто необходимо перебороть себя, сделать этот тяжёлый шаг. Чтобы было легче — потом. Но до утра ещё несколько часов, и он вдруг приподнимается на локтях, вглядывается в лицо человека, выискивает что-то. Роше чуть напрягается, смотрит недоуменно — но он вдруг мягко касается его губ своими, пытаясь передать то, что не выразить в словах. Жмурясь, Иорвет думает о том, что этот поцелуй — без сомнения, последний.

***

Все пожитки с легкостью умещаются в дорожный мешок, и у Иорвета уходит не больше нескольких минут на сборы. Он знает, что Роше спит чутко, поэтому старается не греметь кольчугой и оружием — и, разумеется, гремит оглушительно. Впрочем, человек спит безмятежно и, похоже, крепко. Иорвет напоследок оглядывается — и тут же снова поворачивается к дверям, пока можно ещё преодолеть желание вернуться в теплую постель. Засов долго не поддается, и он думает, что ещё немного — и, плюнув на все, останется тут. — И куда ты собрался? — раздаётся недовольный голос, когда дверь наконец открывается. Иорвет молча замирает на пороге. — Вижу, не погулять пошёл, — хмурится Роше. — Сбегаешь, «белка»? Развернувшись, он подпирает спиной косяк. Вернон выглядит заспанным, волосы, хоть и коротко стриженные — в художественном беспорядке, на щеке — след от смятой простыни, а чуть ниже ключицы — наливающийся засос. Когда он поднимается, сбросив одеяло, Иорвету остается только удивиться — он и не помнит, как и когда успел оставить столько меток. — Ты действительно хочешь уйти, — не вопрос, а утверждение. — Нет… да, — наконец выдавливает Иорвет. — Прийти сюда, в город, начать все это было ошибкой. Моей ошибкой. Пока не поздно, давай исправим её. — И ты хочешь вернуться в леса, голодать и командовать горсткой эльфов, которых днем с огнём теперь не отыщешь в Темерии? Зачем? — Так нужно. — Нужно кому? Мне? Тебе? — с каждым словом голос его становится опасно тише. — Нужно нам, Вернон. Может быть, для тебя то, что уже случилось — пустяк. Для меня же — нет. И я не смогу продолжать это дальше, зная, что оно совершенно точно закончится через каких-то несколько лет. Ты не понимаешь этого. В историях про эльфов и людей не бывает счастливого конца. Роше останавливается. Нужно сделать лишь несколько шагов, чтобы ощутить снова тепло этих почему-то необходимых объятий, но Иорвет сдерживается, мысленно проклиная себя. Молчание — давящее, тяжёлое, неприятное — повисает в воздухе, так, что едва слышное поскрипывание половиц под ногами кажется громким, режет слух. Отведя взгляд, он не замечает, как Роше успевает оказаться так близко. — Скажи, а какой ты видишь счастливый конец — для себя, для меня? Мы родились не в то время и не в том месте, Иорвет, — Вернон касается его плеча, осторожно притягивая к себе. — Мне достаточно и того, что я счастлив сейчас. — Не надо. Если я не уйду сейчас — то не уйду никогда, — он пытается отстраниться, но слабо, с заметной неохотой. Человеческие ладони ложатся ему на лицо, пальцы осторожно пробегают по шраму, и Иорвет все-таки смотрит на него. Лицо Вернона, обычно непроницаемое, выражает что-то, чего он не может понять, прочитать. Когда рука перемещается ему на затылок, а другая обхватывает его так крепко, будто человек не собирается никогда и никуда его отпускать, последние отголоски разума совсем затихают. Уткнувшись Роше в плечо, он думает, что планы, кажется, сильно изменились. — Это все случится ещё так нескоро, Иорвет, — горячее дыхание касается островерхого уха, заставляя чуть вздрогнуть. — У нас есть целая вечность на двоих. Это будет долго, очень долго. Я тебе… обещаю, — и сам улыбается от глупости, невозможности этих слов. Иорвет тоже чуть растягивает губы в намеке на улыбку — и отстраняется. Роше глядит настороженно, готовый, кажется, в случае чего просто прижать его обратно к этому косяку, но не выпустить за порог. Перехватывая этот взгляд, Иорвет улыбается уже искренне, немного насмешливо. Обо всем можно и нужно подумать — но позже. Гораздо позже. — Я думаю, это мне ни к чему, — он выразительно проводит рукой по многослойным одеждам, хоть и привычным, но таким неуместным в этой жаркой комнатушке. — Поможешь? Вернон успокоенно выдыхает, и глубокая складка между бровей немного разглаживается, хоть маска озабоченности сходит с его лица медленно. — Помогу.