Заметки на полях

Филигранно выточенный, чёрного дерева ферзь победоносно ударяется о шахматную доску. — Шах и мат, — довольно подытоживает Роше и, чувствуя прилив небывалой гордости, поднимает глаза. Фольтест сидит, расслабленно откинувшись на спинку кресла, улыбается чуть насмешливо, но взгляд его искрится теплотой. Это удивительно приятно — так, что екает внутри, да по спине прохладной волной пробегают мурашки. — Ты делаешь поразительные успехи, Вернон, — голос у него мягкий, завораживающий, а когда он поднимается, Роше невольно — в который раз — отмечает удивительную плавность движений. На стол опускаются два бокала и тёмная, чуть запылившаяся бутылка. Роше предпочитает не думать о том, сколько стоит это вино — как, впрочем, и все, что его окружает. В дворцовых интерьерах, чужих, сверкающих всеми возможными цветами, он лишний раз боится повернуться, чтобы не заляпать, не разбить что-то; да и вообще ему ли, только что выбившемуся из уличных оборванцев, развозить грязь по этим почти зеркальным полам? Но государь просит — не приказывает даже — зайти вечером к себе, спрашивает о его, Вернона, жизни, учит зачем-то играть в шахматы — говорит, хочет вырастить себе достойного противника. Можно ли отказать? Роше даже мысли такой не допускает. А пока переливается в бокале вино и покачиваются в стекле огненные блики, и Фольтест совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Он чуть мотает головой, отгоняет странное наваждение, навязчивое до болезненности, утыкается взглядом себе в ладони. — Выпьем же, Вернон, чтобы эта твоя победа — первая в шахматах, но не в жизни — была только одной из великого множества. Ты ещё очень молод, я бы сказал даже — юн, и тебе предстоит немало побед, но доставаться они будут нелегко, уверяю тебя, — он глядит ободряюще, а Вернон готов от этого взгляда прятаться. Сколько же нужно было, чтобы снова его накрыло неясным, неправильным чувством, обожанием, вышедшим за все известные границы? Как и всегда, пара каких-то слов. Вино обжигает. Роше отвык от алкоголя, лишь изредка, в такие вечера, позволяя себе выпить с Фольтестом. С ним — не страшно. С ним он никогда не переберет, не глотнет лишнего по старой привычке, потому что больше всего боится увидеть на красивом лице — разочарование. С ним он не может забыть о своем прошлом, но вместе с тем отпускает его на время. Вино горчит на языке ягодно-травяным привкусом, обволакивает дурманом так мягко, что это трудно заметить. У серых глаз — тонкие морщинки, и Вернон думает, что это не от возраста, нет: просто государь умеет по-особенному улыбаться одними глазами. У края одежд, на шее — три родинки, взглядом соединяемые в ровную линию, уводящую под самый ворот. Роше тяжело сглатывает. Фольтест не любит формальности, сейчас он в самой простой своей рубахе — но она, кажется, шелковая или ещё черт знает какая — он не разбирается в дорогих тканях, но может представить её гладкость под пальцами, если только дотронуться… — Кто же так прочно засел в твоей голове, что ты сегодня сам не свой? — Роше вздрагивает, осознавая с ужасом, что кроме своих мыслей не видел и не слышал ничего — неизвестно, сколько времени. Государь не злится — он вообще никогда на него не злится. Только опять смеётся глазами, мол, кровь молодая, горячая, всё понимаю. Он не отвечает. Фольтест подмигивает, снова поднимая бокал. У него случается порой особенно фамильярно-весёлое настроение, теперь подогреваемое вином. — Так и быть, — говорит он, — значит, никто, ну или ты решил сохранить это в тайне. Что ж, понимаю тебя. Ты только вступил на очень непростой путь — я уверен, что ты сможешь добиться успеха, если приложишь немало усилий. Уверен также и в том, что ты их приложишь. И привязанность к кому бы то ни было может очень помешать. Вернон хочет возразить, что такая привязанность лишь помогает в его работе, но, конечно, молчит, только принужденно улыбается и кивает. Фольтест будто и не замечает, довольный чем-то. — Не поверишь, Вернон, но мне хотелось бы, чтоб однажды ты нашёл кого-то… своего, — он задумчиво крутит в руках полупустой бокал. Пальцы у него — длинные, холеные. — Я говорю тебе, что это почти невозможно с твоей работой, и это так. Но я был бы за тебя рад. Мне слишком известна такая ситуация. И поэтому знаю: можешь что угодно говорить, но иногда не хватает… человеческого тепла. Любви, в конце концов. — Любви? Её вам не хватает? — это вырывается прежде, чем Роше успевает о чем-то подумать. Но как можно не любить его? Непостижимо. Кажется, щеки просто пылают, а Фольтест, замечая это, усмехается добродушно. — Всем её не хватает, у кого её нет. Трудно поверить? Я тоже человек, Вернон, раз уж на то пошло. Что ты снова нос повесил, я ведь не жалуюсь, это, знаешь ли, такая данность. Что говорить о любви, если мне в первую очередь хочется видеть рядом с собой надёжную опору, тех, кто поможет мне нести это не самое лёгкое бремя. Но и таких, должен тебе сказать, немного. Таких, как ты, с горящими глазами и, очевидно, неспособных на предательство, и того меньше, — в выражении его лица Роше видится затаенная всепонимающая насмешка. Чуть помолчав, Фольтест снова возвращается в то искренне весёлое расположение духа. — И хватит краснеть, как девка на смотринах, ты и без меня знаешь, что не раз проявил себя с лучшей стороны. Ну, — хмыкает он, поудобнее устраиваясь и наполняя бокал вновь, — на что ты готов ради своего короля, родной, а? — На все, что угодно, — выдыхает Роше и, черт возьми, он ни капли не преувеличивает. Фольтест благодушно улыбается. — Будь осторожнее в словах, Вернон. Ты говоришь это искренне, а не потому, что того требует этикет, а это однажды может поставить тебя в неудобную ситуацию. Со мной ли, с кем-то ещё. Да даже если здесь и сейчас — положим, я бы все же посетовал на недостаток любви, не бросился бы ты его восполнять? Роше требуется вся выдержка, чтобы успокоить дрожь пальцев. Конечно. Он всё знает. Всё знает — и почему-то продолжает эту чудовищную пытку, не выражая ни отвращения, ни досады. Когда Фольтест вдруг наклоняется через стол, насмешливо щурясь, и оказывается ещё ближе — что перехватывает дыхание — Вернон не может двинуться с места, не может даже отвести завороженного взгляда, просто не чувствует в себе сил. Что это? Знак? Злая шутка? Он хочет отшатнуться, но едва заметно подаётся вперёд и замирает. Тишина — осязаема. Фольтест на эту затянувшуюся паузу недоуменно приподнимает бровь — да, разумеется, Роше все неверно понял, заменил реальное желаемым. Но встать, извиниться, вылететь из этой залы и никогда больше не показываться перед государем — невозможно, поэтому он только невольно жмурится. И тут же распахивает глаза, ощущая на затылке тёплую тяжёлую руку, притягивающую так, как он и мечтать не смел. Фольтест больше не глядит удивлённо, но нельзя понять, о чем он думает. Да и к чему анализ, если его пальцы вплетаются в коротко остриженные верноновы волосы, а ощущение его губ на своих — жаркое, сухое, тяжёлое. Когда Фольтест первым отстраняется, Вернон не знает, куда податься, и вообще — что теперь. В груди — горючая смесь из надежды и стыда. Короткий, привычно властный жест — и он вздрагивает, поднимается, на ватных ногах обходит стол. Фольтест не слишком медлит, снова целует, и он растворяется в этих странных, таких неправильных ощущениях, не замечая даже, как государевы горячие ладони умело проходятся по его телу, избавляя от ненужных сейчас тряпок. Куда девать собственные руки, он понятия не имеет — да и опыт его настолько мал, что даже смешон. Он доверяется — потому что Фольтесту может довериться скорее, чем себе. Хватает губами воздух, когда без особых церемоний тот толкает его к столу, стягивает с него белье. Не сдерживает хриплого стона от первых уверенных ритмичных движений. Слепо шарит руками по широкой спине Фольтеста, а когда добирается до брюк, ощущает, как безостановочно дрожат пальцы. Вернон знает, что нужно делать, только теоретически и по собственному опыту — и на пробу ведёт рукой вверх-вниз. Кажется, снова краснеет под этим чёртовым ободряющим взглядом. Поднять глаза он решается только через несколько мучительно сладких и долгих минут — чтобы сразу же зажмуриться и прикусить губу, резко выдыхая и вздрагивая всем телом. Фольтест же лишь слегка улыбается, особенно сильно толкаясь в его руку. Переводя дыхание, Роше наконец позволяет себе потянуться к нему, провести пальцами по плечу, но хмурится, замечая, что что-то не так. Он мягко отстраняется, ускользает от его рук, возвращая во взгляд особенную, почти отеческую теплоту и почему-то грусть — такие неуместные здесь и сейчас. — Фольтест, — государь не любит формальности, Вернон это помнит, а теперь называть его по имени кажется то ли кощунством, то ли необходимостью. — Я… — Нет, Вернон, не нужно слов, — он смотрит серьёзно — некстати. — Лучше забудь. Не позволь себе сделать это в своём сердце чем-то важным, значащим, чем-то большим, чем… далеко зашедшей шуткой. Шутка. Роше лишь теперь понимает, что замёрз, да и вообще чувствует себя глупо — посреди огромной залы, пышущей роскошью, почти голый, растрепанный, раскрасневшийся. — Разумеется, государь, — Фольтест не любит формальности, но довольно и того, что улыбка выходит премерзкой. Одевается он быстро. У самых дверей он останавливается. — Не будь на меня в обиде за ложные надежды, Вернон, — негромко произносит Фольтест. — И… приходи. Все-таки, одна победа в шахматах — ещё ничто по сравнению с тем, чего можно достигнуть. Он сухо кивает, отвешивает до ужаса формальный поклон и выходит. Определённо, эта победа досталась не ему.