Заметки на полях

На Саовину выпадает первый снег. Мелкий и мокрый, он оседает на землю и сразу же мешается с бурой грязью. На Саовину приходит ветер — пробирается под перелатанную одежду, на коже остается болезненным холодом. Сырой, стуженый воздух не согреть костром. На Саовину Иорвету из года в год предстоит попрощаться со многими товарищами, измученными болезнями и голодом. Ему остается лишь ждать весны. Первое тепло скоя’таэли встречают как праздник. Иорвет укрывается драным одеялом почти с головой — непозволительная слабость, но он позволяет себе об этом не думать. Все равно знает, что не уснет, лишь под утро забудется ненадолго в беспокойной дремоте, сопровождаемой обрывочными видениями. На Саовину ему всегда плохо спится. Всполохи света перед глазами. Темнота. Сон ли это, забытье, реальность — он не знает. Слышит только, как где-то недосягаемо высоко шумят тяжелые кроны деревьев — древних, вечных. Под ногами шелестит жухлая трава. Дышится тяжело, через раз. Он вытирает со лба выступившую испарину. Иорвет дергается. Он помнит эту картину слишком хорошо, видит ее слишком часто — хотя предпочел бы стереть из памяти. Запах прелой листвы, вечная сумрачность флотзамского леса давят на него неотвратимостью, сгущая краски. Все, как те несколько лет назад — только по потаенным тропам идет он один, а в руках у него — не меч. Иорвет не знает, откуда взялся этот странный предмет — эльфской тонкой работы светильник, серебряный и потертый. О таких артефактах он когда-то слышал от знакомой магички, но видел лишь в этих снах, приходящих с незавидной регулярностью. До пещерной полутьмы — несколько шагов, и есть еще ускользающий шанс развернуться, позорно сбежать — от страха. Но ноги сами несут его. Когда Иорвет зажигает светильник, пальцы у него дрожат. Зеленоватый свет вмиг разливается по каменным сводам, и Иорвет тянет к огню руки — но тепла от него совсем нет. Есть пара мгновений, чтобы успеть открыть глаза, вырваться из цепких лап этой жуткой глухой полудремы. За спиной слышатся мягкие шаги. Он и теперь может узнать их. Он не оборачивается, хоть ясно, что в этом нет толку: шаги все равно приближаются, эхом отскакивают от стен, да и прятаться некуда. Наконец они останавливаются. Иорвет слышит чужое дыхание совсем рядом и поднимает голову. Киаран слегка улыбается своей привычной доброжелательной улыбкой, но взгляд выдает его беспокойство: правая бровь чуть вздернута, смотрит он еще серьезнее обычного. Иорвет помнит брата до малейшей детали — наверно, поэтому он почти не изменился. Почти — разве что весь он теперь соткан из этого жуткого зеленого света; можно протянуть руку вперед, чтоб убрать с его лба непослушную прядь, как Иорвет раньше любил делать, и наткнуться на пустоту. В этот раз Иорвет сдерживается и только сжимает светильник так, что холодная ручка до боли впивается в ладонь. — Зачем ты позвал меня, брат? — спрашивает он — голосом того, прежнего себя. Киаран мнется. — Есть разговор. Я не хотел бы, чтобы кто-то нас услышал, — Иорвет хочет отвернуться, он давно наизусть выучил эти слова. — Дело касается ведьмака. Помнишь, я говорил, — он чуть дергает неопределенно плечом, — что вся эта его идея выглядит подозрительно? — Выражайся яснее. У тебя есть конкретные поводы для беспокойства? — устало отзывается Иорвет — тот, другой, напоминает он себе. Тогда, помнится, многое навалилось на него, и сдерживать раздражение было выше его сил. «Это не оправдание», — гремит в ушах. — Нет, брат, конкретных поводов нет. За его перемещениями установлена постоянная слежка, но ничего странного никто не заметил. Но у меня нехорошее предчувствие. Очень нехорошее, — его брови изгибаются в совсем уж болезненном изломе, и Иорвет ощущает, как нахлынувшая тоска стальным обручем стискивает грудь. «Ты чертовски прав», — хочется сказать ему. Хочется податься вперед, чтобы сжать Киарана в объятиях, но он вновь повторяет заученные, высеченные в сердце слова: — Ты не доверяешь мне, Киаран? Я узнал о ведьмаке больше, чем он знает сам. — Это ты почему-то слишком доверяешь ему, — с горечью отзывается тот. — Он ненадежен. За ним кто-то стоит — и, полагаю, этот кто-то достаточно обеспечен, чтобы мы со своими картами и помощью могли оказаться лишними. Это чревато. Ты знаешь, чутье редко меня подводит. — Нельзя просто так взять и похерить все планы, которые мы столько времени разрабатывали, основываясь только на чутье. Я не доверяю ему — как и любому человеку — но сделка уже была заключена. Осталось лишь проследить за последствиями. — В том и дело, брат. Когда я говорил тебе о ненадежности сделки, ты не стал меня слушать. Вновь обретенная вера закрывает тебе глаза на все — ты готов подставить и себя самого, и всех нас, и в конце концов Саэсентессис. Если что-то пойдет не так, то и свободного Вергена мы можем не увидеть, понимаешь? Если Лето попадется, он уж точно не станет нас укрывать. А если он решит, что свидетелей ему тут оставлять нельзя? Я бы хотел надеяться на свою неправоту. И просто прошу тебя о предельной осторожности. Не хочу, чтобы все рухнуло из-за такой ошибки. — Неужели ты думаешь, — цедит сквозь зубы Иорвет, — что Лето в одиночку выстоит против отряда? Я слышал о мастерстве ведьмаков многое, но тебе не кажется, что все это отдает обыкновенной трусостью? Киаран отшатывается. Иорвет помнит, что тогда он побледнел — так, что заметно было даже при слабом освещении. Теперь этого, конечно, не видно. — Ты говоришь мне о трусости? Спустя столько лет совместной борьбы — спина к спине? Мне казалось, мы давно для себя решили все вопросы о доверии. — Я не… — Ты — именно так и думаешь, — он кривит губы в фальшивой болезненной улыбке, и Иорвет, жмурясь, хочет дернуться, проснуться, чтобы не видеть этого снова, но не может и пошевелиться. — Что ж, ты всегда учил меня доверять лишь самому себе. Он разворачивается так быстро, что Иорвет не успевает среагировать. Надо пойти за ним, остановить — но ноги не слушаются. Воздуха не хватает. Рука по-прежнему сжимает светильник — и Иорвет, задыхаясь от подступившего к горлу кома, швыряет его на землю. Металлический скрежет, звон разбивающегося стекла — все затихает, свет вспыхивает с новой силой, слепит, заставляет закрыть единственный глаз. Посреди оглушающей тишины — опять: — Есть разговор. Я не хотел бы, чтобы кто-то нас услышал… Все повторяется из раза в раз — до тех пор, пока Иорвет, заметавшись на лежаке, не собьет в бесформенную кучу одеяло и не проснется наконец, дрожа — не от холода. Но до этого еще далеко, и он ощущает почти физическую боль во всем теле — скручивает что-то внутри, тянет, но все никак не порвется. Бледно-зеленые картинки под конец сменяются другими — и снова дышать нечем, потому что в нос бьет запах грязи, пота и крови, в темноте ни черта не разобрать, и он плетется вперед наощупь, пока нога не сталкивается с чем-то. Падая, сбивая в кровь колени, он шарит руками по полу, натыкается на тело — переворачивает, отшатывается. Лицо Киарана — бледное, почти белое. Иорвет тянется к нему рукой, хочет стереть бурую кровь, перемешанную с землей, но под его пальцами видение лопается, и он снова со звенящим грохотом летит в кромешную тьму. Иорвет не сразу понимает, что проснулся. Должно быть, он замерз — только холода все равно не чувствует. Касается пальцами левой щеки — мокрая. Тоже непозволительная слабость, только кто увидит? Он поднимается с лежака, неверным шагом бредет к выходу. Трубку — в руки. Пальцы — дрожат. Дым дерет горло. Вокруг чернеет неподвижный безмолвствующий лес, а под ногами хлюпает: это первый снег Саовины. Остается только ждать весны.