Заметки на полях

В особняке, полученном в награду за усердную службу незадолго до смерти короля Фольтеста, Роше до сих пор не жил, предпочитая двум этажам небольшую комнатку при дворце, ну, а чаще — лагеря «Полосок». Теперь же перемены коснулись не только политической карты Севера, но и той крохотной части его жизни, что еще принадлежала ему самому. Никогда раньше так тесно не переплеталась его судьба с судьбой Темерии — так он думал, немного гордясь, но больше ощущая тягость нового положения. Въезжая в новый дом со своими нехитрыми пожитками, уместившимися в пару ящиков, Роше морщился от нелюбимой им помпезности. Сказать, что здесь ему было неуютно — ничего не сказать. Из множества комнат он выбрал самую маленькую, проще всего обставленную, и обустроил под спальню, а соседнюю, чуть побольше, приспособил под рабочий кабинет. Тут же была и внушительных размеров библиотека, которой Роше пользовался редко, да и то лишь по делу — на остальное у него времени не хватало, хотя в первые дни, обходя уставленные толстенными томами полки, он заинтересованно оглядывал все это богатство — и лишь иронически хмыкал, оценивая количество книг на Старшей Речи. Языки давались ему с трудом: несмотря на долгие занятия, он лишь немного мог изъясняться на нильфгаардском диалекте, чуть лучше — на классической, но часы, проведенные за словарем в попытке прочесть хоть страницу, вызывали желание вспомнить широкий арсенал ядреной брани на всеобщем. В доме по-прежнему стояла тишина, нарушаемая иногда лишь во время товарищеских визитов. Редкость таких событий объяснялась в первую очередь тем, что включение Вернона в Регентский совет было встречено вызимской знатью льстивыми улыбками, а за спиной обсуждалось с презрительной ненавистью. Из старых приятелей помимо Талера и Велерада почти никто тут и не появлялся. А потом наступило оживление. Заволновалась немногочисленная прислуга — засудачили по пустым углам, да только вполголоса, иначе боязно. Забегали — на цыпочках — по дому, выполняя под видом срочной необходимости любую мало-мальски полезную работу, а потом долго, прибавляя красок и подробностей, перешептывались на кухне. А было, чему удивляться, потому что новый гость вовсе не похож оказался на предыдущих. У гостя имелись — острые уши. А еще красный платок, прикрывающий какое-то жуткое увечье, неслышная поступь и ледяной взгляд — все это вселяло почти благоговейный ужас. В тот памятный вечер, незадолго до Йуле, Роше ввалился в дом едва ли не под руку с эльфом (оба — припорошенные снегом, имеющие необычайно взволнованный вид). Наскоро приказав приготовить для гостя комнату, он заперся вместе с ним в кабинете, проговорил о чем-то (сквозь дубовую дверь не разобрать) до глубокой ночи, и даже ужинал там. Гость со странным именем (ну, разумеется, имя-то эльфское) задержался. Сначала на неделю, потом на месяц. А потом перебрался в комнату напротив хозяйской спальни.

***

Привыкать к тому, что теперь в доме можно наткнуться на кого-то кроме прислуги или собственного отражения в одном из множества зеркал, оказалось делом нелегким. Трудность создавал сам Иорвет, по привычке передвигавшийся крадучись, будто все еще нужно было осторожничать. Они оба не могли, не умели войти в эту странную, чуждую жизнь, отключить старые охотничьи инстинкты — Иорвет внезапно появлялся за спиной, Роше же постоянно напряженно вслушивался в тишину, надеясь уловить звук шагов. Они оказались так опасно близко — а уже никакой надобности идти по следу, выискивать друг друга не было.

***

Вернон и сам не ожидал, что из спонтанной идеи получится крупномасштабный проект. То, что он сможет подключить в это дело Иорвета, не один месяц оставалось очень спорным вопросом. Но так или иначе, все наконец было налажено для долгой, изнурительной, и все-таки перспективной работы. Иорвет к верноновой идее отнесся с горькой иронией, хоть первые попытки в виде амнистии для скоя’таэлей уже принесли результаты. В Темерию стягивались небольшими группками отряды «белок», создавали свои общины, пытались начать новую жизнь. Получалось с переменным успехом и не у всех — но Роше и на такое рассчитывать не смел. Иорвет же, пока тянулось дело с его помилованием, несколько раз порывался уйти — и неизменно возвращался. В глубине души Роше хотелось надеяться, что причиной этому были не новые мечты о мире и крыше над головой (тем более, что по этому поводу эльф больше всего язвил, ощущая себя разве что не пленником). Причиной хотелось быть ему самому. Но он не ожидал легкого пути. Приучать, даже приручать Иорвета было тяжело, иногда, казалось, почти невозможно, — но каждый успех был поводом для большой радости. Он ни разу не пытался определить для их отношений какое-то название, поставить в какие-то рамки — ни тогда, ни теперь, по прошествии уже, пожалуй, года. Да и в словах ли было дело? Правда, временами закрадывались непрошенные мысли, смутное беспокойство за то, как сам Иорвет воспринимает это. Но тому, похоже, было не до душевных терзаний. Оказаться в таких условиях эльфу было гораздо тяжелее. Вернон и сам знал это вечное ощущение неловкости, преследовавшее его, когда он оказывался в пышных дворцовых залах. Для Иорвета дело осложнялось тем, что все ему здесь было чуждо, а его роль в этом спектакле с дешевыми декорациями из человеческих улиц и интерьеров — не ясна никому. Он словно бы не мог определиться с тем, как себя вести и что обо всем этом думать. Теперь ежедневные тренировки новобранцев в темерские спецотряды (состоящие в том числе из нелюдей) отвлекали его, и он чувствовал себя хотя бы недалеко от своей стихии. Роше бывал на таких тренировках — и подолгу не мог отвести восхищенный взгляд. Раньше ему удавалось оценить эльфское мастерство владения мечом лишь в бою, а теперь досталась роль наблюдателя — и наслаждаться таким зрелищем можно было долго. Иорвет иногда оборачивался, и губы его складывались в незаметную для остальных улыбку. Такие мгновения дорого стоили. Вечерами же Иорвет возвращался в дом и — становился другим. Роше удивлялся — но не мог бы соврать, что такие перемены совсем уж ему не нравились. Первые недели, страдая, видимо, от безделья, он часами читал что-то, устроившись в верноновом кабинете, в его же любимом кресле, — тут-то и пригодились книги на Старшей Речи, среди которых попадалась иногда и эльфская литература. Чтение переменялось терзанием флейты — унылым, но почему-то не раздражающим. Роше только усмехался над воплощением всех возможных стереотипов об ушастых. Когда оказалось, что столовыми приборами тот владеет ловчее него, Вернона хватило только на вопросительный взгляд. — Ну, не всю ж жизнь в лесу провел, — только и сказал Иорвет. И в самом деле. — А где? — вопрос был, конечно, глупым. — Что было, то прошло. Вернуть эльфа к теме прошлого оказалось невозможным, но Роше и не настаивал. В этой тайне было и что-то захватывающее воображение, и что-то печальное — все же, изучив Иорвета со всех сторон как противника, он никогда не подступался к остальным страницам его биографии. Тем временем Иорвет будто в насмешку над ним всячески подчеркивал эту свою инаковость — видно, потому, что в другом случае никак ему невозможно было мирно сосуществовать с людьми. А может, дело заключалось в жутком диссонансе. Как бы ни возмущалась хваленая эльфская гордость, менять теплую постель и сытную пищу на теперь уже никому не нужное партизанство было бы глупо. Да и просто не оставалось в этом смысла — и спасение от безнадежности и отчаяния находилось в нарочито показательном наслаждении новой жизнью. Брать или ничего — или все сразу. Было немного по-детски наивно и забавно — но у Роше духу не хватило бы над этим посмеяться. Да и желания, признаться тоже.

***

После ужина в доме снова воцаряется тишина. Иорвет, избавляясь от громоздкой брони, ежевечерне обряжается во что-то традиционно эльфское. Вернон ни черта не смыслит в красоте, но никогда не отказывает себе в удовольствии заглядеться на него — высокого, грациозного, неожиданно стройного, обернутого в многослойные одежды. Он знает, что под этой тканью — вечно молодое сильное тело, все исполосованное шрамами. Те, что посвежее, перекрывают татуировку. По ним Роше иногда хочется вести разгоряченными пальцами, заглаживая и залечивая. В груди теплится особенное, незнакомое чувство — Роше не пытается дать ему название. Может быть, и нет на свете таких слов. Иорвет снова шелестит книжными страницами. Он излучает необыкновенное спокойствие — так, что не хочется нарушать идиллию. Взгляд останавливается поочередно — на длинных пальцах, на изгибе чернильной ветви, на неровном крае шрама, на медных в свете огня распущенных волосах. Он мягко ступает вперед. Тень от него ложится на книжную страницу, и Иорвет что-то ворчит себе под нос, чуть отворачивается. Задумчиво, будто долго на что-то решаясь, Роше проводит по отросшим волнистым прядям. От прикосновения Иорвет сначала вздрагивает — привычка. — Что ты делаешь? Он не отвечает, неловкими, неумелыми пальцами разбирает чуть спутанную копну — выходит плохо. Наконец отделяет три прядки — разной толщины, взлохмаченные, — и с удивительным даже для себя упорством складывает их во что-то невообразимое. — И откуда такие познания? — лица не видно, но Вернон уверен, что эльф улыбается. — Так, — отмахивается. — Однажды мне пришлось заплетать Анаис. Иорвет, кажется, издает тихий смешок и накрывает его руки своими. Ладони у него горячие. — У тебя были плохие учителя, mo feorh, — он ловко, в несколько мгновений сплетает тугую аккуратную косу. — Не хватает практики, — с этими словами Роше принимается за вторую. Иорвет лишь откидывает немного голову назад и прикрывает глаз, позволяя вытворять почти все, что угодно, — и выглядит в эту минуту таким умиротворенным, что внутри у Вернона что-то екает, и он не удерживается от нежданного приступа нежности, мягко касаясь эльфской изувеченной щеки. Иорвет чуть прижимается к нему, и от этого мгновенного жеста и будто не случайных слов «mo feorh» — отступают подальше какие-то нелепые сомнения. От волос Иорвета все ещё пахнет лесом — или это его собственный запах? — Я тебя люблю. Иорвет лишь замирает на долю секунды, а Вернону стук собственного сердца кажется оглушающе громким. Что-то точно значили эти слова — что-то потаенное, что он, может быть, и боялся открыть. Иорвет молчит — только зачем-то снова берет его за руку, накрепко переплетая пальцы, и сухими горячими губами прижимается к костяшкам. И это тоже что-то значит. Может быть, даже больше, чем слова.