Заметки на полях

Роше редко подводило чутье, натренированное за долгие годы службы. Знакомые и незнакомые лица тех, кого созвал в этот день Геральт, мельтешили вокруг, голоса звучали со всех сторон на разные лады, и отчего-то внутри свернулось тяжёлое предчувствие неизвестного. Он знал, что оправдываются обычно худшие из ожиданий, но о таком — даже не думал. На поле боя он сразу выхватывал боковым зрением знакомый силуэт. Не нужно было присматриваться — его присутствие просто ощущалось. Теперь же Вернону трудно было поверить своим глазам. Этого не могло быть — и все-таки именно он входил в залу с привычно гордо поднятой головой, надменно щуря глаз. Дорогой, из неведомых Роше тканей костюм так шёл ему, подчёркивая эльфскую стать, и в то же время смотрелся чуждо, нелепо даже. Иорвета можно было бы одевать и в шелка, и в бархат, но тогда, давно, перелатанную кольчугу и окровавленные тряпки скорее хотелось снимать — чуть дрожащими от напряжения пальцами справляться с бесконечными завязками, касаться влажной кожи, едва помня о собственном дыхании. Это «давно» потерялось за обрывками воспоминаний, за звоном стали и яростными взглядами, за тысячи раз услышанным: «Иорвет? Да он давно мёртв». «Живой», — только и крутится на языке. Подойти — в этой толпе никто ведь не заметит — ближе… Когда Иорвет оборачивается, замечая его, безразличная маска не сходит с эльфского лица. Мгновение спустя он вновь переводит взгляд на свою спутницу — спокойно-уверенный, особенный. Шелестит красное платье — едва ли не на весь зал, кажется ему. Откуда в Аэдирнской Деве — крестьянской девке — королевская сдержанность и стать, он не знает. Да и не хочет, по правде говоря, знать. Довольно и того, что под руку она Иорвета держит мёртвой хваткой.

***

Роше заводится с пол-оборота часто, а с Иорветом — постоянно. Накопившаяся злоба, обида и грызущая тоска льются привычными оскорблениями — и это гораздо проще, чем в то давнее утро. — Нельзя позволить этому стать… особенным, — он сказал это как-то нетвердо, неуверенно. — Наши дороги сходятся часто, но они слишком разные, ты ведь знаешь. — Как скоро тебя это озаботило, — съязвил Иорвет, лишь слегка приподнимая бровь, и, не дожидаясь ответа, поднялся. Ему ведь было все равно? — Прости, — вырвалось. Так странно было извиняться перед ним — и так неправильно, как будто бы он только покончил с чем-то очень важным. Иорвет вышел молча. — Время забыть о старых обидах, — теперь в один голос твердят ведьмаки, пытающиеся сохранить все приличия, необходимые на празднике, и лишь это мешает им вцепиться друг другу в глотки.

***

— Как бы ни было странно это признавать, Геральт прав, — прерывает он наконец долгое молчание. — Пора покончить с прежними обидами. «Вот и подходящий момент для примирения», — только и улыбнулся ведьмак, с полчаса назад выходя последним и прикрывая дверь. За всё это время никто не проронил ни слова, а мысль о том, чтобы надираться молча, Роше не прельщала. Опустевшая просторная зала велика для них двоих, и все равно они оказываются слишком близко. Так, что трудно, протягивая руку за бутылкой, не встречаться иногда взглядами — и тут же их отводить. — Обиды? — наконец переспрашивает Иорвет. — Обижаются лишь на тех, кто дорог, dh'oine. Справедливо. — Какое слово тебе угодно? Выбери любое взамен. — Мои чувства никак тебя не касаются. — Ты думаешь? Иорвет не отвечает, наполняя в который раз бокал. — Иорвет. Дрожат бесчисленные огоньки свеч, золотя кончик острого уха и острую скулу. Игра теней не позволяет разглядеть его лицо, понять, остался ли эльф верен своей холодности. — Знаешь, — говорит Роше, — мне… всегда казалось, что можно уйти от своего Предназначения. Иорвет чуть отворачивается. Пальцы стучат по серебряной филигранной ножке бокала — или слегка подрагивают? — Ты оказался прав, — удивительно ровно отвечает он. — Не думаю. Я — не смог. А за ошибки приходится платить, да? — Пожалуй. — Это было важно, Иорвет. И… остаётся. Эльф впервые, кажется, за весь вечер смотрит ему в глаза. — Знаешь, Вернон, я всегда уважал в тебе способность сворачивать горы и забывать о себе ради цели. И я понял тебя в тот раз. Ты сделал выбор — служба несуществующей тогда стране. Я его принял. — Я не знаю, был ли он правильным. Наверное, был, и я о нем не жалею. А теперь… — Теперь я буду рад, если мы наконец… закончим эту историю. Хотя бы примирением. Я говорил, что вижу в тебе единственного достойного соперника — а теперь нет повода для вражды, нет смысла. Давно уже нет. Роше хмыкает. Поставить точку — что может быть проще? Выжечь из памяти страницу с эльфским именем, оставить те странные дни далеко в прошлом, не возвращаться туда. Правда, до сих пор это у него не получилось. Получилось ли у Иорвета? Срывается с губ непрошенное и ненужное: — Ты её любишь? — Да, — отвечает он немного погодя. Ложь, думает Роше, слишком заметно меняется голос. Он ведь знает, помнит его наизусть, верно? — У меня тоже были свои цели, Вернон. Я шёл к тому, что имею сейчас, всю жизнь. Я чувствую, что нахожусь на своём месте. Относительно мирная жизнь на свободной земле среди моего народа — это то, что я не готов менять. — Ты счастлив? — ещё один ненужный вопрос. Черт с ним — от алкоголя и духоты круговерть мыслей в голове не складывается упорядоченно, не стоит искать во всем этом смысл. Иорвет лишь криво улыбается в ответ. «Я не жалею», — означает этот взгляд. — Caemm a me, — вдруг тихо зовет он, и что-то отчаянное сквозит в хриплом голосе. Роше подаётся вперёд неловко, вцепляясь в иорветов ворот, тянет на себя, ловит с губ судорожные выдохи и хмельную горечь. Эльфские пальцы тянут с головы шаперон, зарываются в волосы — Иорвет льнет, жмется к нему всем телом. Пересчитать бы губами листья уходящей вниз лозы да веснушки на плечах, быть ближе настолько, что дыхание перехватывает, — но эльф, конечно, отстраняется первым, отводит от себя его руки. Роше с неслышным вздохом утыкается в его плечо. Слишком мало. Впрочем, Иорвета всегда было мало. — Тише, — он совершенно чужим для него жестом ведёт по волосам Роше почти ласково, и его губы слегка мажут по человеческому виску. Иорвет отодвигается, и сразу становится холодно, неловко и трезво. — Налей ещё, — говорит он. — Не много ли будет? — Для последней встречи — даже недостаточно. Он больше не поворачивается — ни к чему. Трудно. Вернон кривит губы в фальшивой усмешке и льёт до самых краёв.