Лучший вариант из возможных

— Нам нужны новые правила, понятные для всех, — начал Роджерс капитанским тоном, но тут Барнс пшикнул ключом, открывая пиво, и испортил торжественность момента. — Все, что нам нужно, это осознать неизбежность, — внес коррективы он. — Поверь опыту: чем раньше это произойдет, тем лучше. Баки Барнс, мастер по сокращению периода отрицания. Так что его пропустим сразу. Что у нас есть? Три человека, два из них с достаточно дерьмовым прошлым, чтобы принять все как есть, и один, который будет отрицать до последнего. Нас перекидывает друг в друга, но теперь, когда Рамлоу не разваливается на части, и это можно пережить. Нас не перестанет перекидывать, пока мы не наладим отношения, что бы там это ни означало, хотя я думаю, все понимают, в какую сторону дует ветер. Можно позаламывать руки и пафосно объявить о том, что этому не бывать, потому что не бывать никогда, и нас все равно не перестанет перекидывать, а можно осознать и пустить все на самотек. Потому что в одномоментное налаживание трехсторонних отношений я не верю. Мне и двусторонние даются с некоторым трудом, хотя со Стивом мы знакомы без малого сотню лет. Поэтому сейчас мы жрем, пьем и расходимся осознавать. И вот уже завтра мы выработаем все эти правила. Хотя бы в первичном варианте, как Конституцию. С возможностью внесения поправок. Брок никогда не заподозрил бы Барнса в умении связно и кратко выражать мысли, но похоже, он просто мало его знал. Вопрос о том, кто в их паре ведущий, пора пересмотреть. Поэтому он просто открыл себе пиво и символически стукнул своей банкой о банку Барнса. Они выпили, Роджерс разложил по тарелкам первые порции стейков и включил телевизор. Было почти мило, где-то с полчаса, а потом их с Роджерсом поменяло местами. Так как вкусовые рецепторы у суперсолдата версии 1.0 оказались нечувствительны к тончайшим оттенкам прекрасного сливочного соуса, Брока этот факт ничуть не позабавил. — Я спать, — сказал он, потому что сытость уже ощущалась, а пережор еще не наступил. — А у тебя еще комплекс упражнений ЛФК, — "обрадовал" он Роджерса. — Предлагаю это в "конституции" оговорить особо: заботиться о доставшемся теле, учитывая пожелания хозяина. Мои пожелания: ЛФК, упражнения на гибкость и вес не набирать. Вам не понять, но вообще-то я склонен к полноте, особенно сейчас, когда организм выбрался из стресса и слез с наркоты. Так что, Роджерс, немного салата и хватит на сегодня. Список упражнений есть у Барнса. — У меня с утра пробежка, — вслед ему сказал Роджерс. — Полумарафон на максимальной скорости в Мемориальном парке. Спокойной ночи, Рамлоу. — Брок. Предлагаю и это внести в "конституцию". Мыть тело Роджерса было удовольствием: гладкая кожа, почти безволосая, только ноги покрыты золотистым пушком. Брок рассматривал себя в зеркале, неумолимо возбуждаясь, потому что когда-то это было пределом мечтаний: увидеть его голым и возбужденным. Хотя на самом деле — теперь это было более чем очевидно — хотелось не столько видеть его возбуждение, сколько быть его причиной. Брок всегда был самолюбив. И тщеславен. С возрастом он почти научился это контролировать, но периодически таки велся на "слабо" и прочую ерунду, притом для очередной провокации ему даже не нужен был кто-то еще, достаточно было собственного неуемного желания кому-то что-то доказать. Себе. Чаще всего именно себе. Даже Роджерс поначалу был просто призом, красивым и недоступным, разжигающим азарт преследователя. А потом — это случилось не вдруг, а будто исподволь — Брок влип в него так, что не отодрать. И вот они имеют что имеют: три тела, три сознания и бесконечная карусель перемещений. Даже дрочить не хотелось. У Брока стоял на Роджерса непривычно крупный розовый член, и от этого было скорее плохо, чем хорошо. Можно было посмотреть, как Роджерс кончает, прикрыть яркие глаза, прикусить губу, но это все было не то. Суррогат. Ненастоящий Роджерс. Ненастоящий стояк. Сон не шел — Роджерс, видимо, не уставал, как простые смертные, да и острый слух скорее мешал: скрип качающегося на ветру дерева, растущего под окном, ввинчивался в мозг, как нытье скрипки в неумелых руках. Но нервы у Роджерса наверняка были сделаны из вибраниума, потому что посторонние звуки раздражали, но как-то фоново, и не бесили по-настоящему. Пересчитав, наверное, всех овец на свете, Брок уснул. Видимо для того, чтобы проснуться от стонов наслаждающегося жизнью Барнса. На часах была половина третьего, и Брок, натянув на голову подушку, попытался уснуть, но у него, конечно, ничего не вышло. Даже сквозь подушку и четыре стены он слышал, как Барнс нежно уговаривает Роджерса потерпеть и расслабиться. Наверняка они не орали, а говорили почти шепотом, но слух Брока будто стал еще тоньше, улавливая малейший шорох, тишайший шепот и скорее угадывая влажные звуки соединяющихся тел. Возбуждение опалило с ног до головы, резко и почти болезненно накатило, разгоняясь от нуля до верхнего деления личной шкалы Роджерса за считанные секунды, и Брок со стоном сжал слишком крупный член, оттянул его вниз, пытаясь хоть как-то облегчить без того невыносимое желание прикоснуться к другому человеку, вдохнуть запах разгоряченной кожи, потереться всем телом о живого, горячего и небезразличного любовника. Брок услышал первый стон — чужой и знакомый одновременно — все так же, через подушку и четыре стены, и представил себе, как это было там, во второй спальне. Наверняка Барнс сверху, раз уж уговаривает расслабиться, и наверняка уже внутри, раз Роджерс так стонет. Представилось, как Барнс сдерживается, чтобы ему не навредить, как подолгу замирает, слепо целуя лицо и плечи, и потом входит полностью, пережидая острую, сладкую судорогу удовольствия, осознавая — снова, — что Роджерс принадлежит ему. Его кувыркнуло неожиданно, мгновенно возвращая в собственное тело, распятое под тяжеленным Барнсом, насадило на его член, почти болезненно огромный, растягивающий изнутри. — Хороший, хороший мой, — как заведенный повторял Барнс, — такой тесный, такой нежно-горячий. Господи, Стив, мой прекрасный, мой сладкий, как я тебя… Брок открыл рот, но смог только застонать, когда член Барнса медленно двинулся обратно, так правильно пройдясь всем рельефом по чувствительному нутру, так сладко задевая уже раздразненную простату, что вываливать правду тут же перехотелось. — Вот так, еще немного, потерпи, потерпи, ты такой тесный, что я сейчас, господи… Не могу, не могу, сладкий… прости, я… Он плавно въехал — наверняка по самые яйца — и со стоном крупно вздрогнул, стараясь не двигаться, но все равно мелко толкаясь бедрами, сжал поперек груди, навалился сверху, целуя в затылок, в шею, и добирая, добирая удовольствие. Броку не хватило всего ничего — нескольких хороших толчков и руки на члене, но в комнату ввалился встрепанный Роджерс, плюхнулся на кровать и, ухватив Барнса за волосы, впился в его мокрые губы, как вампир. Его стояк удобно оказался у губ Брока, и он решил не упускать возможность, и как-то вышло так, что он оказался зажат между этими половинками зефира, насажен на оба члена, двигавшихся навстречу друг другу. Роджерс стонал, как порнозвезда, доставая Броку до глотки, и почти нежно придерживал его за затылок, целуя Барнса, снова пришедшего в полную боевую готовность. Брока, видимо, Барнсу жалко не было. Он, конечно, старался быть аккуратным, но ни о каких "потерпи, сладкий, потерпи, ты слишком тесный" речь больше не шла. Броку достались и несколько десятков сильных толчков, и рука на члене, правда своя, а потому удовольствие он все-таки получил. Роджерс, как и в самый первый (единственный) их раз, отобрал у Брока член за мгновение до оргазма и щедро залил спермой лицо, шею и даже плечи. — Черт, прости, — все-таки вспомнил о вежливости он и, оторвавшись от Барнса, кинул Броку полотенце. — Бак? Барнс спустил в Брока второй раз, благодарно поцеловал в плечо, на несколько секунд придавив всем весом, слизал со щеки сперму Роджерса и с довольным вздохом упал рядом.