Эта трудная жизнь

С Дэвидом все происходит каждый раз как-то особенно легко, без сомнений, каких-то моральных терзаний, словно бы все это просто игра, все это несерьёзно. Только с ним можно после сумасшедшего секса пойти смотреть телек в компании нескольких банок холодного пива и сигарет, и, сидя рядом на диване едва одетыми и то не всегда, без доли смущения или неловкости болтать о всякой чепухе, ну или даже о работе, словно старые приятели. Только с ним можно сегодня трахаться до изнеможения, содранных в кровь коленей и локтей, а завтра драться из ревности к какому-нибудь очередному безликому скучному альфе, похожему на медведя гризли, эдакому здоровенному типичному мужлану, с которым собрался пофлиртовать даже без продолжения, только ради того, чтобы потешить свое эго. Они невероятно разные! Они невероятно похожи! У них одни на двоих демоны. Да, даже при том, что не вышло у них никакого дивного творческого единства в видении пресловутой «Under Pressure», иллюзия которого вызвала у Фредди такой восторг, ревностно охлаждённый буквально сразу же Брайаном, раскрывшим ему правду, пусть Боуи и просто подслушивал под дверью, когда он записывался, все равно так или иначе они были на одной волне. Оба одинокие, оба слишком яркие, слишком броские в глазах обывателя, оба погрязшие в разврате и сами разрушающие свою жизнь, приближая к себе не тех людей. С Дэвидом было опасно, но до странного спокойно. Он был тем самым другом, с которым так легко решиться на нечто безумное, безрассудное, нечто, чего никогда не осмелишься сотворить в другой компании или в одиночку. Таким человеком Боуи был для Меркьюри, таким человеком Фредди был для Дэвида. Они барахтались в одном болоте и, цепляясь за чужие плечи, тянули друг друга ко дну. С Дэвидом жизнь бьёт ключом! С Дэвидом так легко напиваться, смеяться неприлично громко и при разговоре размахивать пьяно руками, проливая из хрустального бокала на роскошный ковер и собственную одежду игристое Moët & Chandon. С Дэвидом так легко начать вдруг целоваться пошло и страстно прямо на глазах у его парня и, вздрагивая от сладких судорог внизу живота, стонать громко и бесстыдно ему в губы, когда он, забравшись нагло под полы твоего покрытого блёстками роскошного красного платья с вырезом едва ли не до талии, почти как у любимой Мэрлин Монро, будет своими бестыжими пальцами дразняще поглаживать ставшую влажной ткань шелкового белья. И, конечно же, рядом с Дэвидом, чувствуя его опаляющее дыхание на своем затылке, будет совсем не страшно, когда тебя буквально толкнут в руки к замершему неловко у стены Мику, предлагая тому присоединиться к этой странной игре, и зажмут между двумя горячими телами. И совсем не стыдно и не неловко будет встать послушно на колени, повинуясь жесту изящной кисти с синим лаком на ногтях, и открыть пошире ротик. И чем-то естественным и ничуть не диким будет после смотреть с восторгом во влажные, голубые, как небо, не то ангельские, не то демонические разные глаза, и гладить утешающе чужие плечи и поясницу, ощущая, как нависшее сверху худое тело болезненно содрогается порой от особо резких грубых толчков ревнивого альфы, и как сам Дэвид при этом сбивается с ритма. И вовсе не странно будет позволять трахать себя парню друга в то время как сам друг, пристроившись рядом, с дурным, не особо адекватным уже прерывистым хихиканьем, слизывает жадно с твоих живота и груди кокс, смешанный с потом и чужой и его собственной спермой. И совсем не неловко, ощутив слишком знакомые прикосновения огрубевших от струн подушечек пальцев к щеке, случайно назвать по ошибке Мика Брайаном, или, зацепившись взглядом за гриву спутанных блондинистых волос, Роджером. И так больно, но так хорошо, хотя скорее кайфово до искр из глаз, когда берут тебя уже вдвоем одновременно, жадно трогая и целуя при этом везде, куда только дотянуться алчные руки и губы. И даже после совсем не обидно почувствовать вдруг себя третьим лишним, когда эти двое, уставшие, но довольные, слишком увлекутся друг другом и совсем забудут о тебе. С Дэвидом проводить время почти как с Барби, весело, бесстыдно и безрассудно, за исключением тех редких моментов, когда он серьёзен и, сбросив маску, честно и просто говорит о жизни. Такие разговоры Фредди не любит, боится их, потому что они, вопреки ожиданиям, не приносят облегчения, как бывает обычно, когда выговариваешься. Потому что от них не становится легче, ведь единственное, что ты понимаешь, благодаря таким разговорам, это то, что выплеснув в который раз уже из себя столько боли, что, кажется, можно захлебнуться в ней, ты избавился лишь от малой части того груза, что тащишь с собой по жизни вот уже столько лет, и тебе становится страшно от мысли о том, сколько ещё боли в тебе осталось. И всё-таки с Дэвидом хорошо, и повидаться с ним Фредди всегда рад, но только не сейчас, когда посреди ночи Боуи звонит и хмурым напряжённым голосом сообщает, что им срочно нужно встретиться, что для этого он уже выслал к его дому машину, и что разговор им предстоит не телефонный. — Я без пяти минут замужний человек, опомнись! — шипит Фредди в трубку раздраженно, стараясь не разбудить спящего Брайана. — Если не решишь эту проблему, то окажешься потом без пяти минут разведенным! — огрызается Дэвид в ответ. — Приезжай, Фред, это пиздец как срочно! Мне тут попали в руки одни снимки, — поясняет он охрипшим резко голосом, — вообщем… Дэвид ещё не успевает договорить, а внутри у Фредди уже все холодеет, разбивается на тысячи острых осколков. Он прекрасно понимает, о каких снимках идёт речь, как понимает и то, чем чревата может быть эта утечка информации. — Я приеду, — говорит он коротко, бросает трубку, после чего сидит потом ещё несколько минут неподвижно и никак не может справиться с паникой, накрывшей вдруг с головой, и взять наконец себя в руки. В висках стучит, желудок пронзает от волнения болезненным спазмом, глаза предательски слезятся. С трудом Фредди всё-таки приказывает себе подняться, одевается быстро, довольствуясь слабым светом ночника, и тихо выскальзывает из комнаты. — Я к другу, вернусь к утру, не говори ничего Брайану, — говорит он, столкнувшись на выходе из дома с словно специально дежурившим около дверей Фиби. Тот неохотно кивает, недовольный тем, что его не посвятили в подробности. — Я сейчас сообщу водителю, — торопливо начинает он, намереваясь через водителя выяснить адрес, но Фредди перебивает его коротким: — Не нужно! За мной уже выслали машину. Садясь в автомобиль, бледный и взволнованный, Фредди думает лишь о Брайане, которого оставил мирно дремать в своей постели, думает о его добрых ореховых глазах, теплых больших руках, мягком голосе, думает о том, что может потерять все это совсем скоро, и сердце в груди от таких мыслей сжимается ослепительно больно, и слезы сами собой бегут по болезненно бледным щекам. Фредди даже сдерживать их не хочет, потому что сил на это нет никаких, и лишь бросает уничтожающий взгляд, когда личный водитель Боуи, видя его состояние, услужливо предлагает ему косяк. Нет, голова должна быть ясной, иначе слишком велик риск испортить, разрушить, уничтожить все, что ещё можно спасти. «Можно ведь?!» — спрашивает Фредди жалобно у самого себя. И ответа нет. В этот раз молчат даже демоны в его голове… ***** — Это не фальшивка? — спрашивает тихо Дэвид, подталкивая к Фредди лежащий на столе конверт с несколькими снимками. От одного взгляда на них к горлу подкатывает тошнота, а к глазам слезы, и Меркьюри чудом сдерживает рвотный позыв. Дэвид, мрачный и ещё более бледный, чем обычно, молча протягивает ему стакан холодной воды. — Откуда это у тебя? — спрашивает вокалист дрожащим едва слышным голосом, взяв наконец себя в руки. — Какой-то мужик в клубе предложил купить эксклюзивчик, так сказать, для элитного клиента. Мои ребята его прижали конкретно, и он рассказал, откуда это у него. — Пол? — На удивление не он, хотя идея с групповухой принадлежала ему, если я правильно понимаю. Они, все, кто участвовал в этом, все, у кого есть снимки, решили, что буря прошла, что в полицию ты не обратишься уже, что никто их не найдет, никто не накажет. Они осмелели от безнаказанности, — Дэвид поджимает губы раздраженно, сжимая в кулак руку. — Фредди, — спрашивает он осторожно, — ты ведь догадываешься, какими последствиями может быть чревата их смелость? Кто-то оставит эти снимки у себя, будет прятать в шкафу и дрочить на них порой, а кто-то может начать хвастаться ими, может кому-то продать их в личную коллекцию, или вообще прессе, как эксклюзив. Если эта история всплывёт в газетах или на телевидении, это будет без преувеличений национальный скандал! — Понимаю! — вскрикивает Меркьюри истерично. — Но от меня то ты чего хочешь?! Я не могу вернуться в прошлое и сделать так, чтобы ничего этого не произошло! Так что по-твоему я должен сделать?! — Этот вопрос нужно решить раз и навсегда! — Но как? — голос Фредди дрожит испуганно. — Как я его решу?! — Самым радикальным способом! Нужно избавиться от них! — От снимков? — От снимков и от свидетелей! — чеканит Дэвид холодно. — Ты в своем уме вообще?! — шипит Фредди едва слышно. — Это тебе что, кино про мафию?! Предлагаешь мне из одного дерьма в другое влезть, только теперь ещё и более серьезное? И неужели ты думаешь, что получится устранить нескольких человек, не вызвав подозрений?! — Не обязательно убивать, можно запугать, избить до полусмерти, чтобы знали твари, на кого посмели посягнуть! — выпаливает Дэвид на одном дыхании срывающимся от ярости голосом. — Я уже ввел Рида в курс дела, у нас есть план, как все это провернуть чужими руками, и есть нужные связи, нужные деньги. Джон Рид может и не самая большая акула шоу-бизнеса, но в любом случае рыбка крупная! Мы все организуем, быстро, жестоко и по уму! — продолжает Боуи излагать свои идеи уже спокойнее. — Мы надавим на Пола, он найдет и покончит нужным образом со всеми, кто участвовал в этом, за это мы пообещаем его пощадить, а когда он все сделает, пристрелим к чертям собачьим! — заканчивает Дэвид уже совсем спокойно с холодной усмешкой. — И тогда ты наконец будешь отомщен! — Ты в своем уме?! — переспрашивает Фредди, побледнев, как полотно, и, поднявшись из-за стола, пятится к стене. В какой-то момент он пошатывается опасно, с тихим стоном прикрывая глаза. — Что с тобой? — вскрикивает Боуи испуганно, в последний момент подхватывая едва не потерявшего сознание друга под плечи. — Как ты? — спрашивает он встревоженно, осторожно усадив собеседника в кресло. Меркьюри только кивает коротко в ответ и шумно тяжело вздыхает. Дэвид отходит на пару минут и возвращается к нему уже со стаканом холодной воды, но Фредди, окончательно придя в себя, отталкивает грубым резким движением чужую руку, разливая воду на пол. — Какого черта вы творите?! — шипит он и притягивает собеседника к себе, вцепившись больно тонкими сильными пальцами в его волосы. — С чего вы взяли, что мне нужно какое-то отмщение? Разве мне это поможет? Вы правда думаете, что мне станет легче от осознания, что из-за меня кого-то убили, пусть эти люди и последние мрази и, возможно, даже заслужили смерти?! Я не собираюсь играть в бога, и не считаю, что в праве решать чьи-то судьбы! Я не хочу никакой мести! Я просто хочу забыть обо всем, что произошло со мной в ту ночь, и жить дальше! Хочу, чтобы меня, блять, просто оставили уже наконец в покое! — почти кричит Фредди, щуря от слез глаза. — Даже думать забудьте о том, что задумали, слышишь?! Ясно тебе, я спрашиваю?! — Уже поздно, — разводит мужчина руками. — Ничего не получится остановить! В этой мести слишком многие заинтересованы, и даже Брайан, думаю, нас поддержал бы! Уверен, — усмехается Дэвид неприятно, — он совсем не такой невинный ангел, каким пытается казаться. Наверняка этот тихий омут много всего интересного в себе скрывает. В следующий момент Фредди обрушивается на него даже не с пощечиной, а просто бьёт его кулаком в нос. — Только посмей как-то втянуть в это Брайана, и я тебя убью! Боуи вытирает рукавом рубашки кровь и начинает смеяться вдруг, не безумно и не с издёвкой, а спокойным бархатистым смехом, каким принято отвечать обычно на хорошую шутку. — Вот видишь, Фредди, ты далеко не так миролюбив, как утверждаешь, — говорит он с мягкой улыбкой, совершенно неестественно смотрящейся сейчас на красных от потеков крови тонких губах. Меркьюри смотрит на него в ответ взглядом испуганного кролика и, опомнившись, принимается вытирать холодной ладошкой кровь с чужого лица, бормоча неловкие извинения. — Скажи, — продолжает Дэвид тихо, отстранив мягко, но настойчиво его руку, — если бы кто-то сделал больно Брайану, разве бы ты не отомстил? Тощее тело Фредди пробивает дрожью и, обхватив руками костлявые плечи, он замирает, опустив голову и глядя куда-то в пол. — Отомстил бы, — кивает Дэвид довольно. — Так не отказывай нам в праве мести. Может это и не нужно тебе, хотя нужно на самом деле, ведь эта месть — единственная гарантия того, что у тебя будет шанс на то самое «долго и счастливо», о котором ты всегда мечтал, но это нужно нам! Мы не смогли защитить тебя, так хотя бы отомстим. Таковы инстинкты, иначе мы не можем! — Зачем вообще тогда ты все мне рассказал, если мое мнение никого не интересует? Ты хотел получить от меня разрешение, ждал благодарностей, чего ты хотел, я не понимаю?! — Мы с Джоном решили, что не предупредить тебя было бы несправедливо, — отвечает Боуи тихо. — Ты заслуживаешь знать правду, пусть даже эта правда и отвратительная. — Я возвращаюсь домой! — Меркьюри поднимается и, больше не говоря ничего, направляется решительным торопливым шагом в коридор. — Последний раз прошу, Дэвид, — уже в дверях обращается он к другу, глядя на него умоляющим тоскливым взглядом, — откажитесь от этой затеи! Она никому мира не принесет. — Хочешь мира — готовься к войне! Прости, — улыбается Боуи виновато, — но иначе мы не можем. Щёлкает дверной замок… ***** Вернувшись домой, Фредди сразу прячется в ванной. Умывается ледяной водой, сидит почти час, забившись в угол, под раскаленным душем, но расслабиться никак не получается. От волнения он бледен, словно покойник, и его трясет, как в лихорадке. Последняя надежда остаётся на тепло и мягкость родной постели, а ещё на Брайана, в чьих объятиях можно будет спрятаться от всего мира, забыться, почувствовать вновь себя счастливым. Теперь Фредди, который едва заставил себя перешагнуть порог, почти бежит в свою комнату. Брайана он, ожидаемо, находит спящим. Фредди присаживается на край кровати, смотрит задумчиво на красивое, умиротворенное лицо любовника, и волна болезненной безграничной нежности накрывает его с головой. Фредди безумно страшно сейчас даже думать о том, что он может потерять Брайана. И этот страх и боль потери, что он приносит, такие яркие, такие пугающе осязаемые, словно бы все самое ужасное уже произошло. Фредди хочется кричать, ему кажется, что он сходит с ума. Приходится прикусить больно собственную ладонь, чтобы и правда не выдать себя даже не криком, а хриплым отчаянным воем брошенной собаки. Сейчас, как никогда сильно, Меркьюри ненавидит себя за все совершенные ошибки, которые теперь могут стоить ему его выстраданной любви, его хрупкого, словно крылья бабочки, счастья, которых он ждал столько лет. И Фредди не выдерживает. С ним делается истерика. Он не таится больше, плачет теперь уже в голос и, захлебываясь в своей боли, целует иступленно чужие руки, расслабленное безмятежно лицо, и просит прощения без остановки, из-за чего слова путаются, становятся почти неразличимыми, превращаются в жалобный жалкий скулеж. Меркьюри знает, что у Брайана бессонница в последнее время, и сегодня он выпил снотворное, а значит спит очень крепко, и тихие горестные завывания над ухом не разбудят его. Фредди упорно убеждает себя в том, что это хорошо, что Брайан не видит его истерику, не видит его таким разбитым, таким жалким, слабым, почти отчаявшимся, но в глубине души жалеет о том, что его не обнимут, не станут утешать, укачивая в объятиях, словно ребенка, что опять придется перетерпеть свою боль в одиночку. В какой-то момент Меркьюри спускается в гостиную, достает из заначки в вазе несколько косяков марихуаны, твердо намеренный накурится до беспамятства, если не до смерти, даже зная, что наутро будет раскалываться голова, да и желудок, и без того дрянной, спасибо за такое ему не скажет, но передумывает в последний момент и в порыве злости едва не швыряет дурь в огонь камина, но потом понимает, насколько бы нелепо это было, учитывая последствия, и долго смеётся ненормальным фальшивым смехом, словно уже успел обкуриться. В таком состоянии его находит Фиби, и казалось бы, сейчас Фредди готов мириться даже с его навязчивой заботой, лишь бы не оставаться наедине со своими демонами, но, вопреки зову разума, он прогоняет и Фиби. В спальню к Брайану Фредди возвращается уже под утро, и сейчас, глядя на то, как безмятежно тот спит, Меркьюри чувствует зависть и обиду, граничащую со злостью. Ему снова кажется навязчиво, словно Брайану нет дела до его проблем, но он даёт себе мысленную пощечину, напоминая о том, что именно Брайан вот уже как два месяца находится рядом, поддерживает, порой играет роль жилетки, в которую можно выплакаться, терпит его постоянные сумасшедшие перепады настроения, и что кого-кого, но его обвинить в равнодушие будет просто свинством. Утром Фредди объясняет встревоженному любовнику свое состояние недосыпом и мигренью, что, в принципе, является правдой, просто о причинах он умалчивает и Фиби велит молчать о своих ночных похождениях под угрозой увольнения. С этого дня Фредди старательно делает вид, что все в порядке. Гонит старательно мысли об этом ночном разговоре, так напугавшем его, прочь, Фредди Меркьюри примеряет маску нормального человека и играет в нормальную жизнь, у Фредди все хорошо, до тех пор, пока однажды в телефонной трубке он не слышит короткое «все кончено». И фальшиво-идеальный мир, который Фредди строил усердно все эти дни, рушится, словно карточный домик…