Ритмичность смерти

Между ним и отцом — непреодолимое расстояние. Оно ощущается как что-то тяжелое и плотное. Словно их разделяет завеса, а не обычный письменный стол, за которым отец просиживает свою вечность, бесконечно записывая чужие имена и типы смерти, и сортируя души как мусор — по достижениям при жизни, по особенности самого духа. Между Загреусом и Аидом пустота из колкостей и слов. Иногда между ними кто-то. Мегера, когда ее отчитывают, Орфей, когда его наказывают, Нюкта — когда они спорят. И тогда это непреодолимое расстояние становится почти невыносимым. Как же так, пап, почему ты даже не сказал мне «привет»? Хотя и в обычные дни от него не дождешься ничего подобного. Он словно мертвая каменная глыба, что давит Загреуса на полях Асфоделя. Да только даже у глыбы больше страсти, она скалится ему, когда он успевает от нее увернуться. А отец — нет. Никогда не скалится, никогда не ждет его возвращения. Потому что ждать — значит верить, что вернется. А он не верит, он — знает. Ему не нужна вера в его сына, ему нужна истина. А истина в том, что он всегда возвращается. Как Церебер, которого однажды посадили на цепь — он вернется, не потому что хочет, а потому что по-другому никак. И если с Цербера давно сняли кандалы, то Загреус их только надел. Он прорывается через толпы врагов, убивает Мегеру, Тисифону, Алекто, Гидру, Тесея, Аскелия. Он дает лакомство Церберу, потому что он… не может, просто физически не может поднять руку с мечом на своего хорошего мальчика. У него перед глазами — не бессменный страж, грозный хранитель врат в царство мертвых, а щенок, который рос вместе с ним, который был и есть частью его жизни, его другом. Он всегда рядом с ним, всегда на его стороне. А даже когда они друг напротив друга, Загреус просто пересечет эту разделяющую черту, чтобы снова быть вместе. И Цербер пропускает его, утягивая в зубах мешок со сладковатым запахом гниющей плоти куда-то в угол. Массивная широкая дверь перед принцем — еще одно непреодолимое расстояние. И он толкает ее руками, впуская в храм Стикса ледяной чистый воздух и снег, что облепляет его лицо словно ладони Танатоса, когда он гладит его по щекам. Между ним и отцом остается десять шагов. Тот стоит, отвернувшись к бурлящему ручью, взбивающему пену из-под ледяных снежных шапок на камнях. Загрей переминается с ноги на ногу, ощущая холод своими огненными ступнями лишь отдаленно. Отец в своем шлеме тьмы, а в руках клубится тьма — он не может решить, какое оружие взять из своего арсенала. И в его фигуре, в замешательстве перед выбором, принц узнает себя. Загреус делает пять шагов по чистому свежему снегу, и замирает напротив отца. Тот щелкает пальцами в нетерпении, и тьма наконец рассеивается. Солнце, появившееся мельком из-за туч высвечивает блики на стали. Отец держит в руках такой же меч, что и у сына, только он — угольно-черный, с золотой рукоятью. Темный Стигий. Стигий тьмы, хотя казалось бы куда темнее… Загрей ждет, не решаясь нарушить молчание, и не желая преодолевать последние пять шагов. Да и что бы он сделал? Ударил? Обнял? Они и так будут разрушать эту диаспору, когда начнут скрещивать клинки. И Загреус стоит, уверенно рассматривая отца. И Аид стоит, уверенно рассматривая сына. — Ты ранен, — как тихое откровение. И Загреусу так больно вдруг, почти также, как когда он умирает. Он сомневается, не нанес ли отец этими двумя словами какую-нибудь смертельную рану. Нанес. В самое сердце. — А ты еще нет. Два Стигия скрещиваются, разрывая непреодолимое расстояние между ними, чтобы на миг, лишь на один, Загреус и Аид столкнулись друг с другом. Они встречаются взглядами, но у обоих погруженные во тьму глаза. Пустые, и далекие, как настоящее небо с его звездными ночами, и солнечными днями, от самого Тартара. Загрей с необъяснимой тоской представляет, сколько он успел пройти, чтобы наконец столкнуться с отцом. И сколько еще раз он готов преодолеть его ради одной встречи. Но Аид обрушивает на него лавину жгучего пламени, низвергая обратно в ад. И последним принц видит его пустые темные глаза. Нет, это все же непреодолимое расстояние.