Месть

Эдвард проснулся ранним утром, практически на рассвете, и чувствовал себя разбитым. Всю ночь ему снились кошмары, преследовали страшные картинки из дневника. Во сне ему казалось, что это он сам мучил тех людей вместо Перриса и упивался их страданиями. Он не мог отделаться от мысли, что после прочтения дневника стал невольным соучастником тех преступлений. Эдвард буквально ощущал слой той отвратительной грязи, покрывшей его с головы до ног, после того, как он отшвырнул ту ненавистную тетрадь в угол комнаты. «Мне следует сжечь ее, чтобы такой омерзительной вещи не существовало более» — подумал Эдвард и вышел во двор церкви, дабы осуществить свой замысел. Развел небольшой костерок и швырнул туда ненавистную ему тетрадь. Дым заполнил легкие, лишая возможности вдохнуть полной грудью. Теперь вся та чернота оказалась внутри него. Эдварду стал противен он сам. Будто вся эта мерзость из едкого дыма, оказавшись внутри него, превратилась в противного червяка, пожирающего его светлые помыслы и нашептывающего свои злонамерения, убеждая носителя в праведности и правильности темных деяний. Конечно, то была злая игра разума, но это ничуть не успокаивало. Молодой пастор дождался момента, когда костер окончательно погас и развернулся, собравшись вернуться в келью. Черная церковь предстала перед его глазами в ином, ужасающем свете. Рассвет красными всполохами по небу расчертил кровавые дорожки, сизый отлив уходящей черноты добавлял мрачных красок. Церковь вместо святилища превратилась в главный склеп Некрополя, поражающий своими размерами. Сажа местами отваливалась со стен, словно сгнившая плоть больного животного. Эдвард решил помочь несчастному созданию скинуть с себя все признаки болезни и пошел внутрь за ведром, тряпками и лестницей. Набрал воды из колодца, поднялся по лестнице и начал пытаться отмыть хотя бы фасад с центральным входом, подумывая сделать это со всеми стенами. Он весь извозился, словно черт, в этой саже. Стена отмывалась плохо, ему казалось, что он только грязь по стенам больше развозит, но фасад становился светлее. Теперь он был не угольно-черным, а скорее серым, что не могло не радовать юного пастора. Он настолько увлекся делом, что не услышал шагов позади, хрустящих по палой листве. — Сколько не отмывай, а грязь глубоко в людях сидеть будет, — послышался хрипловатый женский голос. — Ох, я вас не заметил, простите, — оторопело и чуть испуганно вымолвил Эдвард, — Белла, верно? — О, ты меня запомнил, приятно, — с улыбкой на лице проговорила травница. Не сказать, что она обладала особой красотой, но имела определенный шарм. Даже воронье гнездо на голове нисколько не портило ее, напротив, казалось, что без него она была бы не такой привлекательной в глазах Эдварда. Одета она была все так же не по погоде. В ноябре никак не могло быть тепло в платье, разве что она под ним носила печь. Он торопливо слез с лестницы и улыбнулся ей широко и открыто. — Может зайдете выпить чаю да погреться? Я привез с собой печенье из Англии, довольно вкусное, — попытался уверенно сказать парень, но вышло немного нервно. Белла хрипло рассмеялась, но ответила согласием на предложение. Войдя внутрь церкви, она озиралась по сторонам с неподдельным интересом, будто впервые оказалась здесь. Когда Эдвард полюбопытствовал, как часто она ходит в церковь, Белла призналась, что местные жители ограничивали свободу передвижений травников, и она раньше здесь не бывала. С ними не обращались грубо, но ясно давали понять, что в церкви им не рады. «Странные все-таки люди здесь жили: когда нужна была помощь — к лекарям бежали со всех ног, благодаря Богов за их существование, а когда самим лекарям требовалась помощь, то сразу отказывали, словно и не знали этих людей вовсе.» — подумалось Эдварду. Странным ему казалось и то, что врачеватели сами в этом ничего плохого не видели и помогали всем, чем могли, а в ответ получали лишь благодарность сразу после помощи людям, а в дальнейшем лишь плевки в лицо и душу от них же. Они прошли в трапезную, где пастор разлил заваренный чай по кружкам, плеснул в них кипятка и поставил одну из чашек перед Беллой, придвигая к ней тарелку с печеньем. Не то чтобы он ждал гостей, просто приготовил все это на случай перекуса во время работы на улице. Девушка все так же заинтересованно озиралась и брала в руки сдобу с таким же удивлением. Эдварда интересовал лишь один вопрос и он, не стесняясь, спросил: — Как вам удалось выжить, Белла? — В то время, пока отлавливали людей хоть как-то причастных к травничеству, я просто не появлялась на людях. Живу я в сторожке в лесу, как и полагается порядочной ведьме, по словам людей, — она грустно ухмыльнулась. — А вот моей наставнице повезло меньше — ее поймали, когда она пошла к реке за водой. Я с тех пор хожу туда по ночам, чтобы внимания не привлекать. — Белла внезапно встрепенулась и стала нервно собираться. — Мне пора, пастор. Если кто спросит — ты меня не видел, и мы не разговаривали. Так будет лучше для тебя. Девушка быстро выскользнула за дверь, оставив за собой грязную кружку на столе, легкий аромат трав из сумки и Эдварда, пространно глядящего ей вслед. Спустя несколько минут в здание вошла женщина, растерянно и нервно смотрящая в глаза новому пастору. Видимо это и послужило быстрому уходу Беллы из церкви. Но откуда она могла знать о посетителях? Неужто и вправду обладала даром предсказания? Как бы то ни было, Эдвард решил пока повременить с выяснением данных обстоятельств и направился навстречу женщине, надеясь хоть как-то ее успокоить и помочь. К вечеру Эдвард был весьма измотан. После той нервной женщины потянулись и другие прихожане, вероятно прослышавшие о новом священнике. Как оказалось, приходили они не помолиться о своих грехах, исповедаться или просить благословения. Они приходили просто поговорить, пожаловаться на вредного соседа, который с самого утра начал ругаться с женой или передвигать мебель. Или на соседского петуха, которому закон не писан, и он начинал кукарекать не на рассвете, а посреди ночи. В Британии люди были другими: приходили они именно за прощением и наставлениями. Этим же, видимо, поговорить было особо не с кем после прибытия в Салем, поэтому они и выговаривались пастору. То ли у них было так заведено, то ли попросту по причине недоверия. Укладываясь на жесткую кровать, Эдвард невольно начал перебирать в голове события дня и постоянно возвращался мыслями к Белле. Чем-то она его зацепила, заворожила. Ее цепкий пронзительный взгляд, казалось, смотрел в самую душу, самую суть вещей, словно перед ним сидела не молодая девушка, а преисполненная опытом старушка. Может все знахари такие, но парень не знал никого, кто занимался бы подобным ремеслом, поэтому и сравнивать было не с чем. Темные глаза на ее бледной, молочного цвета коже, выделявшиеся ярким пятном, заставляя думать о них ежесекундно. С этими мыслями Эдвард и заснул, погружаясь в спокойный сон о сказочных лесах и лесных нимфах, так поразительно похожих на юную травницу.