Дисперсия

«Ты всегда усложняешь себе жизнь» — проносится в голове Джона, когда он выходит из участка поздно вечером. Подойдя к машине, он вглядывается в отражение. Под глазами едва заметные синяки. «И что такого я нашла в тебе» — насмешливо продолжает в сознании знакомый до боли голос. Перед глазами всплывает образ — высокая, с фарфоровой кожей, на фоне которой ещё ярче выделяются прямые, почти черные волосы. Взгляд — острый и холодный. Он моргает, потирает лицо ладонью… и замирает. Нет, ему не показалось. В нескольких метрах от него стоит она. Знакомая фигура в деловом костюме. Юбка-карандаш чуть ниже колен, тёмные нейлоновые колготки, остроносые каблуки, будто нарочно — чтобы впиться в сознание первым. Джон при виде нее выпрямляется. — …Рене? —Он не узнаёт собственный голос. — Что ты тут делаешь? — Джон. — Он замирает, услышав, как знакомо и по-прежнему легко она произносит его имя. Словно ничего не произошло. Словно всё было по-прежнему. Она медленно подходит ближе. Джон слышит знакомые нотки аромата духов. Она все еще пользуется ими. Несмотря на временной промежуток, в ней слишком много старого, знакомого Джону еще с их совместной жизни. И от этого неприятно тянет в желудке. — Я могла бы сказать, что приехала сюда по делам… — её голос мягкий, почти виноватый. — Но, если быть честной… я хотела увидеть тебя. Он молчит, но бровь чуть дёргается. Удар пришёл не в лоб — под рёбра. — Я знала, что ты всё ещё здесь. Что ты всё ещё один. — Она чуть склоняет голову, как будто изучает его выражение. — Ты ведь один, Джон? Он медленно кивает, не отводя взгляда. — Переходи к делу, Рене. Её губы дрожат, будто она вот-вот обидится. Или рассмеётся. Но вместо этого Рене кивает, будто принимает удар. Она ненадолго отводит взгляд, будто собирается с мыслями, и голос её становится тише: — Прости. — И делает паузу, выжидая реакции. — Я знаю, ты мне не веришь. Наверное, и не должен. Но… если ты хоть раз думал, что я могу пожалеть, — вот он, этот момент. Я сожалею. По-настоящему. Он смотрит на неё долго. Выжидающе. Без реакции, которую Рене ожидала увидеть. В отличие от нее, Джон изменился. — Еще, — продолжает она. — Я приехала к детям. Я просто… не знаю, с чего начать. Затем, добавляет чуть тише: — Ты не знаешь, как связаться с Гордоном? Джон прищуривается. — А с Мэри ты тоже планируешь повидаться? Или на нее у тебя снова нет времени и сил? Рене слабо улыбается. Улыбка не доходит до глаз. Джон не дожидается ответа. Он опускает взгляд на стекло переднего сиденья и хмурится. Что еще он ожидал от нее? — Оставь их в покое. — раздается щелчок дверного замка. — Тебе никогда не было до них дела. Ни тогда, ни позже. Теперь они взрослые, самостоятельные. Больше нет нужды изображать мать на публику. И уж точно не передо мной. Рене рассмеялась. Тихо, сдержанно — но так, что этот смех словно зазвенел по пустой улице. Ни радости, ни лёгкости в нём не было. Только усталость и что-то почти настораживающее. — Ах, Джон… — Она покачала головой. — Ты всё ещё так старательно держишься за образ правильного отца. Как будто я могла помешать им стать теми, кем они стали. — Она смотрит на него внимательно. — Может, ты и прав. Я не идеальная мать. Но и ты не святой, Джон. Мы оба оставили их, просто по-разному. Он замер, но ничего не ответил. — Знаешь, что самое забавное? — продолжает она, всё ещё с улыбкой. — Ты говоришь: «Оставь их в покое», но сам до последнего держишься за них. Но они выросли. И однажды сами решат, хотят ли видеть меня или нет. Без твоих указаний. Она делает паузу — почти незаметную. — Однажды тебе придётся отпустить свою маленькую принцессу. Так же, как когда-то я отпустила Гордона. Рене делает шаг назад, взгляд всё такой же спокойный и презрительный. — Спокойной ночи, Джон. Поворачивается и уходит к своей машине, каблуки отстукивают по асфальту ровный ритм. Не спешит, не оборачивается. Как будто ничего важного не произошло. Дом встречает его непроглядной тьмой. Джон отворяет дверь осторожно, будто боится спугнуть тишину. Мэри давно спит, это он понял еще по закрытым занавесами окнам на втором этаже. На ощупь отыскав переключатель света, он жмурится, стоит только лампочке в коридоре зажечься. Непреодолимое желание заглянуть в комнату к дочери и проверить, правда ли она спит и хорошо ли укрылась, все ли на месте и не снится ли ей что-то тревожное, не отпускает Джона до самой кухни. Там он открывает холодильник и оглядывает содержимое. Находит последнюю банку пива. В гостиной он усаживается на диване. Несмотря на кондиционер, дома почему-то душно. А может, это просто ему неприятно от навязчивых мыслей. «Однажды тебе придётся отпустить свою маленькую принцессу» Неприятное осознание, что скоро в этом доме станет на одного человека меньше. И Джон ничего с этим не может поделать. Он давно избегал мысли о взрослении детей. Особенно Мэри. Для него она все еще была маленькой девочкой, которую легко можно было довести до слез, напугать и которой все время нужен был собеседник. У Мэри всегда находилась энергия на поболтать. И какой бы уставший Джон ни был — он был готов слушать ее. Но годы шли, Мэри росла. Помимо Эрика и Дрейка, у нее появились больше друзей, с кем она могла обсудить волнующие ее темы. И она все реже говорила с отцом. Он приложил холодную банку к губам и сделал долгий глоток, чувствуя, как по металлу стекает растаявший лед. Пять лет назад к ним в участок перевелась новенькая. И её поставили напарником к Джону. В последнее время они сменялись у Джона чаще, чем страницы в блокноте с заметками о преступлениях — казалось, никто не мог долго выдержать работу рядом с ним. Джон был человеком непростым: дотошным до мелочей, замкнутым и отстранённым, будто постоянно скрывал какую-то тяжесть за холодным взглядом. Все знали, что у него есть семья — двое детей и сложные отношения с женой, закончившиеся разводом. Это заставляло коллег вести себя сдержанно, почти боясь переступить невидимую черту. Когда же появилась Линн Мэй-Линг Дэй — молодая детектив с высшим юридическим образованием, — все ожидали, что ей будет трудно найти общий язык с «немецкой машиной» Джоном. Но Линн быстро нашла подход к старшему коллеге. Однажды, предложив Джону сходить в бар, она сделала первый шаг к тому, чтобы растопить его ледяной фасад. Со временем это стало их отдушиной — после каждого успешно раскрытого дела они отмечали небольшую победу, распивая по бокалу холодного, освежающего темного пива. — Как тебя правильно зовут? — спросил Джон в очередной из подобных дней. Он внимательно взглянул на свою напарницу, разглядывая ее лицо так, словно сканировал. Линн стало слегка не по себе, но она не подала виду. — Линн Мэй-Линг Дэй, — ответила она, слегка улыбнувшись. — Мэй-Линг значит «красивая нефритовая мелодия», но я почти не использую это имя — в детстве над ним смеялись. — Дети могут быть жестокими, — хмыкнул Джон. Линн согласно кивнула и, глядя на него, спросила: — А твоё полное имя? Никогда ещё не встречала немца с именем Джон. — Ну, бывает же всякое, — усмехнулся он нервно. — Как ты догадалась? — Подсмотрела в твоих документах. Наверное, людям с твоим именем не так просто, да? Джон нервно улыбнулся, и в его глазах мелькнула тень воспоминаний: как в школе никто не мог запомнить его имя полностью. Линн внимательно посмотрела на него и заметила, что в этот раз взгляд Джона был иным — усталым, словно он прятал за ним тяжесть, которую давно носит в себе. Его глаза не блестели привычной холодной сосредоточенностью, а будто слегка потускнели. Она молчала, не зная, стоит ли спрашивать, но в глубине души почувствовала, что за этим фасадом кроется больше, чем просто усталость. — Я никогда не хотел становиться детективом, Линн. Тебя тоже родители заставили? — спросил он неожиданно, глядя прямо перед собой, не на нее. Слова вырвались тихо, будто не предназначались для чужих ушей. Линн чуть нахмурилась, не сразу найдя, что ответить. Джон говорил о слишком личном, что просто коллеге не выдают. — Не совсем, — проговорила она спустя паузу. — Я пошла в полицию после того, как… ну, скажем, после одной истории, которую не смогла забыть. Мне было нужно что-то, что даст ощущение контроля. И смысла. Но мои родители, — она усмехнулась, — они бы скорее хотели, чтобы я стала врачом. Или музыкантом. Моя профессия по их мнению слишком опасная. Особенно для женщины. И не с лучшей репутацией. — Ну, в чем-то они правы. Никогда не знаешь, что за опасность поджидает тебя в предстоящем деле. И не все относятся к наделенной им власти и силе с ответственностью. Я порой боюсь превратиться в своего отчима… Если бы не Мэри, я бы бросил эту работу. — Мэри? — переспросила Линн, с лёгким удивлением подняв брови. Она никогда не слышала, чтобы Джон упоминал о семье. — Моя младшая дочь, — повторил он, немного тише. — При разводе она осталась со мной. Её мать… ну, она не горела желанием воспитывать второго ребёнка. Чего уж там, она и первому не радовалась. Он на секунду замолчал, словно проверяя, не сказал ли лишнего. Но Линн не перебивала, только слегка кивнула, давая понять, что слушает. — Я не из тех отцов, которые знают, как правильно. Я учусь на ходу. Иногда просыпаюсь среди ночи в холодном поту, думая, что делаю всё не так. Что ей будет больно — так же, как было мне. Линн опустила взгляд, её голос прозвучал мягче, чем обычно: — Думаю, это и есть признак хорошего отца. Сомневаться, переживать. Заботиться. Те, кто причиняют настоящую боль, обычно не сомневаются в себе. Джон слабо усмехнулся, но во взгляде у него появилось что-то тёплое. Ненадолго. — Ей уже пятнадцать лет. В детстве всё было проще. Сейчас… я боюсь, что упускаю из виду много чего важного. Он провёл рукой по лицу, словно смахивая с него невидимую пыль усталости. — Если бы не Мэри, я бы давно ушёл с этой должности. Жаль, с должности отца не получится уйти. Мне иногда кажется, что с матерью ей было бы лучше. Если бы только та хотела видеться с дочерью. Наверное, это моя вина… Я даже не стараюсь их помирить. Мэри до сих пор обижена на нее. — Знаешь, Джон… — голос Линн прозвучал неожиданно твёрдо. — Перестань пытаться быть идеальным отцом. Это невозможно. Да и глупо. Он удивлённо поднял на неё глаза, будто ждал сочувствия, а получил выговор. — Ты не должен быть безупречным. Ты должен быть сильным. Последовательным. Присутствующим. А ты копаешься в старых ошибках, вместо того чтобы просто быть рядом. Думаешь, Мэри смотрит на тебя и видит «сломленного мужчину»? Вряд ли. Скорее — единственного человека, который не ушёл и не оставил ее одну. Джон поморщился, отвёл взгляд. — А если она жалеет меня? — Тогда тем более встань с колен, — жёстко сказала Линн. — Она — ребёнок. А ты — её отец. Ты можешь чувствовать всё что угодно, но не перед ней. Она не твой терапевт, а прежде всего дочь. Молчание затянулось. Он провёл рукой по лицу, словно смахивая остатки её слов с кожи, но не спорил. — Прости, если грубо, — добавила она чуть тише. — Но ты сам открыл эту тему. И я говорю тебе как человек, который видел, во что превращаются дети, когда рядом нет сильного взрослого. — Ты права, — глухо ответил он. — Просто иногда я так устаю, что не уверен, кто из нас нуждается в поддержке сильнее — она или я. — Неважно. Пока она не может быть опорой, ты обязан. Потом, может быть, поменяетесь местами. Но не сейчас. Он кивнул — коротко, будто соглашался не столько с её словами, сколько с чем-то внутри себя. «Потом, может быть, поменяетесь местами. Но не сейчас.» Но Джон не хотел этого. Что-то внутри сопротивлялось мысли принимать чью угодно помощь. Как будто это напоминало ему о собственных слабостях, за которые его ругал отчим. Он вбивал это в Джона как мантру — и даже теперь, спустя годы, голос того человека всё ещё звучал в голове, когда он чувствовал себя уязвимым. А потом уже и Рене говорила похожими словами — только иначе. «Ты должен справляться сам. И не жаловаться.» Ответственность — его собственный якорь. Он не позволял себе положиться ни на кого, даже на тех, кто, как Линн, протягивал руку без осуждения. Он не перекладывал — ни на дочь, ни на чужого человека. Так было проще. Так было… безопаснее. Звук шагов на лестнице оборвал ход мыслей. Мэри спустилась вниз в одной пижаме с растрепанным волосами. Она потерла полусонные глаза и уселась рядом с отцом. — Чего не спишь? Джон поднял голову. Его лицо на секунду стало мягче, но голос всё ещё был сдержанным: — Разбудил тебя? — Нет, — она чуть покачала головой. — Мне приснился кошмар и я встала. Решила спуститься проверить, вернулся ли ты. — Что тебе приснилось? — Не помню, — прошептала она. — Но ты в нём был один. И очень грустный. Он молча протянул руку, обнял её за плечи. — И мама… я ее недавно видела, кстати. Джон вздрогнул. Он знал, что эта встреча могла произойти, но не ожидал услышать об этом именно сейчас — в момент, когда он, казалось, уже забыл о существовании Рене. Она имела привычку объявляться спустя долгое время, как снег посреди Апреля, неожиданно и в самый неподходящий момент. И любила заставать его врасплох. — Где? — его голос стал тише, чем обычно.

***

В парфюмерном магазине было так много разных ароматов. Мэри никак не могла выбрать себе духи. Она прекрасно знала, что запах ощущается на бумаге для пробника и на коже у человека по-разному. Сначала ей показалось, что вот — то самое. Но стоило нанести на запястье, как сладость ноты жасмина стала почти приторной. — Этот тоже нет, — пробормотала она, поднося руку к носу. Вивьен тем временем улыбалась продавщице и пробовала что-то с цитрусом. — Попробуй этот, — предложила она, протягивая флакон. — Лёгкий, но с характером. Как ты. Мэри усмехнулась, но всё равно покачала головой. Она уже устала от перебора ароматов. Последний все никак не мог выветриться из носа. Выходя из магазина, она на секунду замешкалась — и тут заметила женщину в светлом пальто. Та стояла у соседней витрины с аксессуарами и смотрела на наручные часы, будто ждала чего-то… Или кого-то. Немного погодя, будто почувствовав на себе взгляд, женщина повернулась. Деловой костюм, прямые тёмные волосы лежали на плечах, идеально ровные. На ней не было ни украшений, ни лишнего макияжа — только ровные стрелки и бледное лицо с ровным оттенком, на которых ярко выделялись напомаженные, но тонкие губы. Мэри встретилась с ней взглядом и дернулась, задев подругу. Вивьен отвлеклась от мыслей, заметив как тело Мэри напряглось, а губы поджались, кончики слегка дрогнули. Мэри не видела мать с тех пор, как Гордон поступил в университет. А до этого — от силы пару минут на пороге дома каждые выходные: когда та приезжала за Гордоном и торопливо кивала, даже не обращая свой взгляд в сторону младшей дочери. Теперь она смотрела прямо на нее. И, как тогда, чуть замедлилась, будто раздумывая — уйти или остаться. — Ты здесь одна? — наконец спросила Рене. Голос ее прозвучал непривычно тепло и мягко. Мэри криво улыбнулась. — Нет, разве не видно? Рене лишь в этот момент, будто впервые, заметила стоявшую рядом Вивьен. Её взгляд скользнул по девушке, но никаких эмоций не отразилось на лице. Только хмыкнула — сдержанно, почти одобрительно — и ничего не сказала. Вивьен нахмурилась, но промолчала. Она уставилась на гладко отполированный пол, будто разглядывая своё отражение в нём, — слишком внимательно, как делают дети, стараясь не слушать разговор взрослых. — Я хотела увидеться с вами. Но не смогла связаться с твоим братом. Ты знаешь, где сейчас живёт Гордон? Или его номер? — Да. А что? — холодно ответила Мэри, глядя матери прямо в глаза. Вивьен всё это время тайком поглядывала вверх, стараясь незаметно разглядеть женщину. Мэри редко говорила о матери, а если и упоминала, то почти всегда называла её по имени — или шутливо обзывала Снежной королевой. Из-за этого Вивьен представляла её светловолосой. Но в остальном холод, исходивший от Рене, вполне соответствовал ожиданиям. Вивьен незаметно усмехнулась собственным мыслям, прикрывшись притворным кашлем. — Гордон съехал с той квартиры, — сказала Мэри. — А я не хочу иметь ничего общего с твоим имуществом. Можешь жить там, если хочешь. Только не тревожь нас попусту. — Это тебя так отец научил? — бросила Рене с сухой, чуть ехидной усмешкой, скрестив руки на груди. Она стояла на месте, не приближаясь. Ни к Мэри, ни тем более к Вивьен. Словно боялась испачкаться. Мэри посмотрела на неё исподлобья, в голосе Рене зазвучала не забота и уж тем более не обида — вызов. Насмешка. И Мэри не дала ей этого удовольствия — не вспыхнула сразу. — Нет, — ответила она, голос ровный, почти холодный. — Это ты меня научила. Рене приподняла бровь. — Правда? И чему же я тебя научила? — Не ждать тепла там, где его не будет. Не путать кровное родство с близостью. — Мэри сделала шаг вперёд, но всё ещё держала дистанцию. — И держать спину прямо, даже когда очень хочется, чтобы кто-то подошёл и обнял. Рене сжала губы. Выдержала паузу, но её пальцы слегка дрогнули — она скользнула рукой по лацкану пиджака, будто стряхивала пыль. — Не думала, что ты так всё запомнишь, — сухо произнесла она. — Я же тогда работала. Тянула на себе всё. Не до сантиментов было. — Это всегда были твои оправдания, — перебила Мэри. — Твоя карьера. Твоё «не до». Папа тоже работал. Но у него всегда находилось время на нас. Да, даже на Гордона, которого ты забрала, не спросив, хочет ли он этого. Рене прищурилась, но сдержала привычное резкое замечание, будто взвешивая: стоит ли говорить дальше. В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на стене и отдалёнными звуками лифта. — Гордон был тогда ребёнком. Я делала то, что считала правильным, — ровно сказала она. — Мы оба знаем, твой отец бы не потянул вас двоих. Он и с тобой-то едва справлялся. Я думала, когда ты вырастешь, мы поладим. Но ты все такая же…неугомонная. Мэри криво усмехнулась, но в голосе её прозвучала горечь: — Неугомонная? Да, наверное. Потому что я одна пыталась справиться с тем, что ты оставила. С папой, который смотрел в стену часами. С вопросами, на которые он не мог ответить. Я тогда не понимала, почему ты ушла. Почему ты забрала Гордона, а меня — нет. Я думала, я хуже. Что я виновата. — Ты была с отцом, потому что ему нужна была помощь, — с нажимом произнесла Рене, но взгляд её метнулся в сторону, будто она и сама уже сомневалась в этой логике. — Я не могла разорваться. Не могла всех спасти. — Ты никого не спасала, — тихо бросила Мэри. — Ты просто ушла. Словно вычеркнула половину своей жизни. Словно мы с папой были чем-то… мешающим. А потом спустя годы — «мы поладим»? Серьёзно? Я помню твои слова про меня. Про отца. «Зачем мне такой муж». Действительно. А Гордон… все, что с ним случилось — твоя вина. Рене молчала несколько секунд — плечи её едва заметно вздрогнули, но лицо оставалось натянутым, будто покрытым тонкой коркой льда. — Ты не знаешь, о чём говоришь, — наконец произнесла она глухо. — Ты видишь только одно: кто остался, кто ушёл. Но не видишь, как я жила с твоим отцом. Мэри нервно усмехнулась и всплеснула руками, отчего Вивьен дернулась в сторону. — Не его вина, что тебе не угодишь. Даже Гордон не справился. Рене вздрогнула — не то от слов, не то от жеста. На миг в её взгляде мелькнуло что-то человеческое, уязвимое, но тут же исчезло за маской холодного достоинства. — Ты ведь не дашь его номер, так? — резко переменила тему она. — Нет. — Ну и зачем тогда устроила весь этот спектакль? Думаю, твоей подруге это слушать было ни к чему. Научись контролировать свои эмоции — отец тебя совсем разбаловал. Вивьен молча сжала кулаки, глядя на Рене. Внутри неё закипало чувство несправедливости и желание вмешаться, но она сдержалась — знала, что сейчас это только усугубит ситуацию. Когда Рене повернулась, чтобы уйти, она коснулась рукой плеча Мэри — легкий, почти незаметный жест, словно спрашивая: "Ты как?". Та дернула плечом, затем резко повернулась к подруге и растерянно посмотрела на нее. — Извини, ты не должна была это видеть. Глаза блеснули от внезапно нахлынувших эмоций. Вивьен осторожно обняла её за плечи, прижимая к себе. — Не извиняйся, — тихо сказала она. — Я все понимаю.

***

— Знаешь, пап. Иногда я думаю… Я завидую Дрейку. — Мэри горько улыбнулась и коротко рассмеялась, прежде чем продолжить, — ты ведь не занесешь меня в список подозреваемых, если вдруг с ней что-то случится? Джон задумался на мгновение. Его не порадовали эти слова, но спорить с дочерью он не решался. Он понимал — у неё есть на это полное право. В конце концов, она столько лет копила в себе обиду и никогда не делилась с ним мыслями о Рене. — Пап? — Нет, конечно. Но тебе лучше думать о чем-то более приятном… и позитивном. Для себя же. Мэри пожала плечами и тихо кивнула. Она уложила голову на плечо Джону и прикрыла глаза. Джон почувствовал, как напряжение в его теле слегка ослабло. Этот хрупкий момент близости с дочерью казался ему одновременно и слабостью, и силой — напоминанием о том, ради чего он продолжает бороться. Он не мог обещать, что все будет легко, но в этот миг он решил для себя: он сделает всё, чтобы Мэри знала — он всегда будет рядом. — А знаешь, о чем я еще думаю? — внезапно добавила Мэри, приоткрыв один глаз. — О чем? — Хочу, чтобы вы с Гордоном наконец помирились.