Дисперсия

В помещении тесно и душно. Температура воздуха — двадцать шесть градусов, но Леон не осмеливается включить кондиционер. Ему кажется, что за каждым его движением кто-то внимательно следит. Будто кто-то слышит каждый его шорох, каждый звук. Везде мерещатся полицейские машины, скрытые камеры. Даже заходя в душ, он ощущает себя обнажённым не перед зеркалом, а перед публикой. Квартиру он оплатил в начале месяца — удалось наскрести остатки из того, что оставил Генри. На работу Леон не выходил уже несколько недель. Его, вероятно, уволили — и, пожалуй, это к лучшему. Он всё равно не подходит к телефону, не проверяет почту. Из дома выходит только поздно вечером, под покровом темноты. Лицо он прячет в капюшон и держится в тени, избегая оживлённых улиц. В магазин идёт только тогда, когда холодильник полностью пустеет, а желудок начинает урчать. И даже там — только страх. В каждом взгляде, в каждом скрипе пола мерещится опасность. А ночами приходят кошмары. Генри не отпускает даже во сне. Леон бродит из угла в угол своей двухкомнатной квартиры. Она кажется одновременно тесной и бездонной. Углов не хватает, чтобы спрятаться. Дверь будто на другом конце мира — и если придётся бежать, он не успеет. Не знает, куда. Он уже и не помнит, когда в последний раз задерживался где-то надолго. Раньше его тревожность хоть как-то утихала рядом с Генри. Присутствие другого человека — пусть даже такого, как он — действовало странно успокаивающе. Они пили, смотрели телевизор, иногда болтали. В те моменты Леон чувствовал, будто к нему прирос рудимент — бесполезный, но знакомый. Теперь внутри будто бы пустота. Привыкшее к нему тело периодически неприятно ныло, еще недоконца зажившие шрамы чесались. И теперь, когда он сидел на диване, казалось, будто изнутри тоска по напарнику и соседу его медленно душит.  Он опускает лицо в ладони, зарываясь пальцами в волосы. Мыться он стал редко, а стрижку забросил совсем — пряди жирных русых волос липнут к пальцам, скользкие, как мёртвые черви. От одной мысли передёргивает. Воспоминания о том, что он натворил по указке Генри, всплывают, как из болота. Ком отвращения подкатывает к горлу. — Ненавижу тебя, — шепчет Леон, глухо стучась затылком о стену. Перед глазами — пьяный Эрик, а за ним Гордон. Леон усмехается и ссутуливается, плечи вздрагивают от беззвучного смеха. — Всё из-за тебя. Он знает, что это ложь. Но в этой лжи есть утешение, почти сладость. Вперевалку перекладывая вину на других, Леон на мгновение чувствует облегчение. Он — не убийца, не соучастник. Он — жертва. Он ведь тоже мог погибнуть. Генри мог — пусть и не говорил — но мог сделать с ним всё, что угодно. Леон чувствовал это нутром. А если так, значит, он просто спасался. — Ты слишком напряжён, Леон, — говорил тогда Генри, развалившись на его диване, словно у себя дома. — Такое ощущение, будто ты ожидаешь, что я тебя придушу. Сразу. Без повода. — Он смеялся, глядя, как Леон стоит в проходе, не зная, сесть или убежать. Сигаретный дым поднимался вверх, зацеплялся за потолок, словно хотел остаться здесь навсегда. — А может, ты этого и хочешь? — продолжал Генри, и в голосе звучала насмешка. — Чтобы кто-нибудь наконец взял за горло и сказал, что ты должен делать. Так ведь проще? Леон тогда ничего не ответил. Просто сел на самый край дивана и уставился в пол. Он уже знал, что Генри обожает тишину в ответ. В ней тот слышал подтверждение своей власти. — Я ведь не твой враг, — говорил Генри уже тише. Его голос стал почти ласковым. — Пока ты полезен — ты в безопасности. Пока ты рядом — у нас с тобой всё хорошо. Понял? Леон кивнул. Он и правда верил в это — тогда. Позже они пили пиво из горлышка, смотрели какой-то дурацкий фильм. Генри что-то комментировал, похлопывал его по плечу, отпускал шутки, которые казались почти дружескими. Почти. В какой-то момент Леон почувствовал, как к нему возвращается тепло. Будто рядом сидел не преступник, не манипулятор, а просто человек. И от этого чувства становилось страшнее всего. Леон вздрагивает. Он всё ещё сидит на диване. Свет не включён. Воздух застоялся, но он даже не замечал, как стало темно. Дыхание сбилось. Пальцы дрожат. Внутри — всё то же мерзкое, липкое ощущение: Генри сидит в его голове. Даже мёртвый, он не отпускает. Леон встаёт и резко идёт в ванную. Умывает лицо холодной водой. Смотрит в зеркало. «Не я. Это был не я», — повторяет он про себя. Но лицо в отражении смотрит на него так, как будто не верит. «Во всем ты виноват. Во всем. Если бы не ты, может все было бы не так.» Эрик смотрел на себя в зеркало и не мог понять, что раздражает его больше всего. Вероятно, всё и сразу: этот пустой взгляд, бровь на левой стороне лица, которая была несимметрична правой из-за шрама, ещё заметные следы от прыщей на лбу, или вечно непослушные волосы, торчащие так, словно он провёл по поверхности головы воздушным шаром, наэлектризовав их. Сколько ни мойся — результат один и тот же спустя пару дней. Особенно в эту душную погоду. И эта дурацкая кожа. Что вообще Джо могла найти в таком парне? — Эрик, ты опять там застрял?  Эрик недовольно сдунул с лица прядь волос и вышел из ванной, чуть не сбив с ног мать, стоявшую прямо за дверью. Женщина хмуро покосилась на него и остановила за запястье. — Не стоило слушать тебя и стричься. Теперь выгляжу как облезлый кот. — Ты же всё равно за ними не следишь. И потом — все за столом сидят, а ты тут застрял. Что с тобой? — Ничего, — буркнул он, отдёрнув руку и потряс головой. — Эрик… нам нужно поговорить, — осторожно добавила женщина. — Вот только ради всего святого, не читай мне нотации по поводу поведения, о’кей? Мне уже двадцать лет, это унизительно, — бросил Эрик, когда они зашли на кухню. Он опёрся спиной о холодильник, скрестил руки и посмотрел на мать. Та хотела было добавить, чтобы он не стоял так долго — застудит себе организм, — но сдержалась. — Это по поводу твоего дяди, — сказала она. Лицо Эрика сразу изменилось. В глазах мелькнула боль. Он сморщил переносицу, опустил взгляд и нервно прикусил губу. — Помнишь Агату? — Ну да. А что? Она объявилась? — Нет. Ты ведь не знаешь, что с ней случилось, да? Эрик усмехнулся — коротко, нервно. Конечно, он не знал. Ему ведь не рассказывали. А он и боялся спрашивать. О том, что взрослые предпочитали замалчивать, не стоило заговаривать. Они бы отмахнулись, а если настаивать — могли и отругать. Эрик бросил исподлобья недовольный взгляд, нахмурил брови. Если быть честным, он злился и на Агату. — Что же с ней случилось? — Мы не хотели говорить тебе, потому что ты был ребёнком. Да и бабушка тогда только умерла. А ты же у нас впечатлительный. Эрик нетерпеливо застучал ногой по полу. — А короче можно? Не томи.

There is someone walking behind you

Turn around, look at me

Дождь не прекращался. Шины то и дело скрипели на мокром асфальте, особенно на поворотах. Автомобиль набирал скорость — и вместе с ней росла тревожность Агаты. Она оторвалась от раздражённого монолога и оглянулась по сторонам. Автомагистраль казалась мёртвой: ни одной встречной машины. Только они вдвоём.

There is someone watching your footsteps

Turn around, look at me

— Ты меня вообще слушаешь? — выпалила она, но Кристофер молчал. Он был за рулём, хмурый, не в настроении. Вода стекала по его волосам, ворот рубашки намок. Он упрямо смотрел вперёд, не отводя взгляда от дороги.

There is someone who really loves you

Here is my heart in my hands

Когда они приблизились к очередному повороту, он всё же сбавил скорость. Агата тяжело вздохнула. — Тебе не стоило столько пить. Ты ведь в положении, — тихо сказал он, впервые за долгое время повернув голову в её сторону. Агата метнула на него взгляд, закатила глаза и бросила: — Лучше бы за собой следил, Кристофер! Он уже собирался ответить, но Агата потянулась к автомагнитоле. — Здесь даже радио не ловит, — раздражённо бросила она и осмотрелась. — Пусто, как на кладбище. Кристофер взглянул в сторону. Из-за поворота внезапно вылетела другая машина. Встречная. Фары ударили в глаза, и всё произошло слишком быстро. Кристофер резко дёрнул руль в сторону — от удара, от света, от шока — но именно это движение подставило под удар пассажирскую сторону. Оглушающий грохот. Хруст металла. Визг колес. Всё смешалось. Машину отбросило, она вращалась, пока не врезалась в ограждение. Потом — тишина. Только звуки дождя, барабанящего по мятой поверхности машины. Кристофер моргнул. Всё плыло перед глазами. Он повернулся вбок. — …Агата? К стеклу была прижата её рука. Лицо — скрыто мокрыми прядями и кровью. Она не двигалась, застыв в том положении, у автомагнитолы.

Look at someone who really loves you

Turn around, look at me

Эрик моргнул. Молчание, зависшее на мгновение, растянулось. Он заметил, как мать выжидающе ждет его реакцию. Так вот почему дядя стал все больше предпочитать общественный транспорт. Внезапно осознание щелкнуло в голове. Все будто бы встало на места. — Он отделался травмой руки. И с тех пор Криса словно подменили. Мы советовали ему обратиться к врачу, но Крис и слушать не стал. С тех пор он ни разу не сел за руль. Эрик провёл рукой по лицу, будто хотел стереть это внезапно всплывшее воспоминание, не своё, но оставившее осадок. Внезапно стало стыдно, но вместо печали Эрик чувствовал негодование и гнев. — А она? — спросил он тихо. — Скорой не удалось ее спасти. Эрик нервно фыркнул. — Я не понимаю… зачем ты мне это говоришь? Столько лет молчала — а тут вдруг решила выложить. — Потому что я вижу в тебе Криса, — спокойно, почти устало сказала она. — Вижу те же симптомы, которые годами наблюдала в родном брате, Эрик. После той аварии его начали мучить кошмары, совесть, гнев… бесконечное чувство вины. Он отказывался говорить об этом, делал вид, что живёт дальше. А на самом деле — гнил изнутри. Так и не простил себе, хотя это не была его вина. Он не справился. И всё это в конце концов его сломало. Она замолчала, словно оценивая, услышал ли он её. — Я не хочу, чтобы ты пошёл по тому же пути. Эрик отвёл взгляд. Пальцы непроизвольно сжались в кулак. Было ощущение, что она лезет внутрь, туда, где он ещё сам не разобрался. Где слишком больно. — То, что случилось с Джо — не твоя вина, — повторила она мягко, будто знала, что он уже слышал эти слова, но ни разу не поверил им. Он сжал челюсть. — А чья тогда? — выдохнул он, глядя в окно, словно там, в сером рассветном свете, был ответ. — Если бы я тогда меньше думал о себе… — Ты не мог знать, что случится. К тому же ты поступил правильно, не стал обманывать ее и себя. Это важно! Эрик тяжело вздохнул. Мысли в голове спутались, клубились, как дым. Теперь к ним примешалась ещё и Агата. Он чувствовал, как сходит с ума от того, насколько часто стал замечать то, что в детстве ускользало от него. Смерть. Она будто бы всё время кружила где-то рядом, подходила ближе всех — и всё же обходила его стороной. Но каждый раз задевала тех, кого он любил. Бабушка. Дядя. Джо. Агата. Кто будет следующим? И — когда? — Не зацикливайся на этом, милый. Дядю это погубило. Я не хочу чтобы ты повторил за ним. Он бы точно не хотел этого для тебя. У тебя есть зачем жить. Эрик не взглянул на мать, только растерянно кивнул. Было легко сказать, но женщина понимала - он не сразу к этому придет. Главное, что она хотела - донесла до него. Остальное - за Эриком.

***

Бессонница не давала покоя. Эрик медленно сполз с кровати, стараясь не разбудить Гордона, и босиком прошёл в гостиную. Там, раскинувшись на диване, он надел наушники, включил плейлист и стал рыскать в треках, подбирая подходящий под настроение саундтрек. На дворе было три часа ночи. На столе валялся неразобранный с вечера мусор — рекламные листовки, буклеты, объявления, всё то, что обычно пихали в почтовую коробку. Эрик лениво перебирал их, перелистывая пёстрые листы. Большинство было бессмысленным: скидки, салоны, акции, пицца. Он уже хотел смахнуть всё в урну, когда взгляд зацепился за яркую листовку. Открытие парка аттракционов. Сначала он хмыкнул: сколько лет прошло? Эрик и не помнил, когда был там в последний раз. Судя по картинке и надписям, парк отремонтировали, переделали — всё выглядело новым. Блестящим. Подозрительно живым. Он разглядывал макет американских горок, пока не заметил что-то странное. Повернул лист. С обратной стороны, поверх пустого фона, чёрным маркером было выведено: «Если хочешь знать, где она» Эрик застыл. Пальцы сжались в бумагу, будто та могла провалиться сквозь ладони. Сначала он подумал, что показалось. Может, это очередной приступ ночного паралича. Или сон наяву. Такое уже бывало: бессонные ночи, фантасмагории, странные звуки. Он моргнул. Слова остались. Реальные. Чёткие. Постепенно их смысл дошел до него.  Джо. — Почему ты здесь? — голос резко выдернул Эрика из размышлений. Он обнаружил себя спящим на диване. Резко сев на месте, он стал искать взглядом листовку и обнаружил ее под собой, мятую. Те же слова на том же месте.  — Всё в порядке? — Гордон все еще стоял рядом, нахмуренный, в одной футболке. Он быстро собрал разбросанный мусор со стола в аккуратную стопку. — Ты тут заснул? — Да-да, — пробормотал Эрик, пряча листовку между страницами лежавшего рядом журнала. Он чувствовал себя странно: как будто кто-то выдернул его из сна слишком рано — или слишком поздно. — Точно? — Гордон прищурился. — Что будешь на завтрак? — А? — Эрик откашлялся. — Я… сам что-нибудь приготовлю. Не переживай. Гордон кивает, но всё равно ставит на огонь кофе. Эрик по запаху сразу догадывается, и хмыкает. Его это, в целом, устраивает. За короткое время, что они жили под одной крышей, Гордон быстро изучил его вкусы — и в еде, и в напитках. А вот сам Гордон для Эрика всё ещё оставался загадкой. Это раздражало. Именно поэтому Эрик тоже изо всех сил старался молчать о том, что его волновало — как будто хотел быть на равных. Как Гордон. Это было глупо, Эрик понимал. Напоминало детскую привычку копировать брата во всём до определённого возраста. Вильгельм это ненавидел. Но Гордону, казалось, было всё равно. Что бы Эрик от него ни скрывал. — Есть какие-нибудь планы на выходные? — Гордон ставит перед ним чашку кофе с молоком и садится рядом, косо поглядывая на листовку, торчащую из журнала. — Не знаю. Пока свободен. А что? Я думал, ты весь в работе… и учёбе. — Не летом. Экзамены закончились. Так что… хочешь куда-нибудь сходить? — Гордон кивком указывает на журнал, и Эрик замечает ту самую листовку. — Я… Он не успевает договорить — Гордон уже вытаскивает её и разглядывает. Эрик зря переживал: надпись маркером он не замечает. Просто хмыкает. — Точно? — Да… То есть нет… То есть… а ты не против? — Почему бы и нет? — Ты же всегда занят. И уставший после всего… этого. — Тебя это задевает? Эрик качает головой. Не это раздражало. Хоть, может, и было немного обидно — как будто у Гордона график плотнее, чем его собственная жизнь. Или, может, Эрику просто легче отвлечься: экзамены, диплом, дедлайны — всё это давалось ему относительно просто. Хоть и были моменты, когда всё выходило из-под контроля. — Что-нибудь слышно про Нейтана и Дрейка? Гордон пожимает плечами. С тех пор прошло уже много времени, но на связь не выходил ни Дрейк, ни Нейтан. Эрик не осмеливался писать первым — их общение с Дрейком начало сходить на нет сразу после окончания школы. А те редкие встречи, что всё-таки случались, заканчивались… не лучшим образом. Ситуация, усугублённая внезапным появлением отца Дрейка и гибелью всех родных ему людей, лишь усиливала в Эрике чувство вины. — Наверное, он меня ненавидит. — Почему бы тебе не выяснить это? — Ты издеваешься? — Эрик усмехнулся. — Мы никогда хорошо не ладили. С первого дня знакомства в детском саду. И я привык к этому. Возможно, у Дрейка просто такой характер. Но после того, что произошло… — Ты не виноват в этом. — Гордон отрицательно покачал головой. Он положил руку на плечо Эрику. — Ты сделал все, что было в твоих силах, чтобы помочь. — А толку? В итоге, возможно, именно из-за меня все произошло так… внезапно и быстро. — Он сжал чашку так крепко, что пальцы побелели. — И теперь он живёт с этим. И вряд ли он вообще захочет видеть меня после всего. — А ты хочешь? Эрик замолчал. Плечи его опустились. — Не знаю, — сказал он наконец. — Думаю, я просто боюсь. Потерять друга детства из-за такой трагедии. Даже такого как Дрейк. — И всё равно ты думаешь о нём, — мягко напомнил Гордон. — Тебе не кажется, что ты слишком много ответственности возлагаешь на свои плечи. Возможно… Дрейк отчасти ненавидит тебя из-за этого. Эрик поднял взгляд на Гордона вскинул бровями. Такая мысль еще не приходила ему на ум. И она казалась такой нелепой, но идеально ложилась под характер Дрейка. — Я думал ты его… — Да, мне он не нравится. Но это ведь не значит, что я не могу его не понять. Меня это тоже порой раздражает. — Гордон усмехнулся. — Но не ты.— Он провел рукой по волосам Эрика, взъерошив их. Эрик прикусил губу. Сердце глухо стучало в груди. — Я пожалуй подожду… пока все уляжется. Спрячу свою голову в песок, как всегда. — И нервно усмехнулся.

***

Окна прикрыты шторами. В комнате темно, несмотря на солнечную погоду. В помещении стоит духота, но Дрейку всё равно. Если бы бабушка была жива, она бы точно прошлась по всему дому, освежила помещение, открыв окна в каждой комнате. Наверняка шепнула бы ему с доброй усмешкой: «Ты что, с ума сошёл сидеть тут в такой духоте?» Но Дрейк игнорирует всё — накопившуюся пыль, затхлый воздух, ржавчину на кране, скрип половиц. Всё то, что в другие дни могло бы раздражать, теперь казалось частью ландшафта — мёртвого, забытого, как он сам. Он проторчал в старом доме уже несколько дней, не включая свет, не выходя дальше крыльца. Не был здесь с тех пор, как жил с Нейтаном. В комнате бабушки и дедушки было непривычно тихо. Даже тишина казалась глухой. Как будто дом больше не хотел говорить с ним. Огромная двухспальная кровать с матрасом ещё со дня свадьбы бабушки и дедушки скрипнула под весом Дрейка. Он переворачивается, затем резко встаёт, от чего голова слегка кружится, а в единственном зрячем глазу темнеет. Он моргает, садится на край кровати и переводит взгляд на пол — в голове никаких мыслей. Только ощущение, что под кожей что-то гудит. Слишком много тишины. Слишком много не сказанного. Ему всё время казалось, что пол скрипит. Будто по коридору кто-то идёт. Осторожно, как бабушка в своём домашнем халате, когда приносила ему воду по ночам. Может, она снова задумала уборку? Или… Дрейк резко встаёт и выбегает в коридор. Его босые ступни оставляют пыльные следы на деревянном полу. Он оглядывается. В коридоре пусто. И в прихожей — ни звука. Да и на улице — ни души. Лишь неподвижный, выгоревший пейзаж за мутным оконным стеклом. Дрейк глубоко вздыхает и шумно выдыхает. Грудь еле поднимается — как будто воздух стал плотнее. Никто не услышит его, как и в ту злосчастную ночь. Никто не заметит, если он исчезнет. Никто не позовёт по имени. Неприятное чувство подкрадывается к нему постепенно, как только солнце заходит за горизонт. День и так растянулся в неприятную, липкую жвачку, а теперь ещё и ночь — с её тишиной, тенями и голосами, которых нет. Он ушёл из дома Нейтана без особых предупреждений. Сказал только: «Не ищи меня». И Нейтан — насколько Дрейк знает — послушался. Он всегда его слушал. Даже когда не стоило. Но дома его встретила не просто пустота. Она будто пробивала его насквозь. Словно кто-то вычерпал всё тепло из стен, выдул воздух, стер запахи, вытравил воспоминания. Даже тени — и те казались чужими. Холодный ужас медленно подбирался к нему, тот самый, который он чувствовал в детстве, лежа под одеялом, когда думал, что бабушки и дедушки однажды не станет. Что они, как и мать, исчезнут — уедут, умрут, отвернутся. Он откинулся на кровать обратно, подняв на воздух очередной клубок пыли. Закашлялся. Пусть. Он не закрывает рот. Плевать, если заболит горло. Плевать на последствия. Он заворачивается в тонкое шелковое покрывало, сшитое ещё при бабушке. Мягкая ткань прилипает к влажной коже, как чужое прикосновение. Он внюхивается — тщетно. От запаха спящих здесь бабушки и дедушки не осталось ничего. Ни лаванды. Ни лекарств. Ни выцветшего, тёплого чего-то — того, что напоминало детство. «Видишь ли, нельзя вечно полагаться на помощь близких тебе людей. У них есть свойство… уходить.» При этой мысли у Дрейка все скручивает изнутри. В помещении раздается сдавленный вопль. А затем он переходит во всхлипывание. Дрейк грубо потирает глаз и царапает нежную кожу век, словно проходится чем-то жестким по ним. Но ему все равно.  — Придурок, — шепчет он себе. — Слабак. Он вскакивает. И тут же падает обратно, потому что в глазах темнеет. Пульс отдается в висках. Рука тянется к повязке — привычно, нервно, будто она вот-вот раскроет нечто большее, чем просто слепой глаз. За окном слышится дождь. Сначала тихий, едва заметный, скользящий по водосточной трубе вниз. А затем усиливается и уже отчетливо барабанит по крыше. Дрейк натягивает на себя ветровку с капюшоном и выходит из дома. Дверь хлопает за спиной Дрейка, сминая гулкое эхо внутри дома. На крыльце пахнет мокрой травой и асфальтом в перемешку. Шум воды, усилившийся от дождя, кажется, дразнит. Как напоминание о том, что всё утекает — даже то, за что он когда-то пытался бороться. Он останавливается, вглядывается в потемневшую улицу. Фонари слабо освещают прохожую и проезжую часть. Дрейк замирает. Потом оборачивается через плечо. Дом теперь кажется далеким, как будто он — не часть его настоящей жизни, а декорация чужого сна.  Он идёт по улице, не глядя по сторонам. В лицо бьёт ветер, резкий, как слова отца, сказанные в тот день. Дрейк моргает — зрячий глаз режет от ветра, слепой щемит под повязкой. Он сжимает кулаки. На перекрёстке — пусто. Он поворачивает направо и идет в сторону домов Эрика и Мэри. Проходит мимо них и идет дальше, по направлению к месту жительства Вивьен. Но около ее дома он даже не останавливается, не оглядывается. Руки дрожат. Под подошвами хлюпает вода, и каждый шаг отзывается болью в висках. Он заходит за поворот, останавливается под навесом автобусной остановки. Ветер всё равно достаёт сюда. Он прислоняется лбом к холодному стеклу.  У дома Нейтана Дрейк резко останавливается. Он застывает под навесом крыши, отряхивая с плеч капли дождя. Пальцы дрожат, хоть он и не мерзнет. Дрейк смотрит на тёмные окна, будто они могут ему ответить. За шторами — полная тишина. Ни шороха, ни теней. Ни одной искры света в глубине дома. Он прикусывает губу. Вдох. Выдох. — Уехал?.. — шепчет он самому себе, и голос звучит так, будто эта мысль оставляет его без воздуха. Он вспоминает голос Нейтана — приглушённый, немного усталый, но всегда ровный. Его прикосновение к плечу. То, как тот задерживал взгляд чуть дольше, чем нужно. Всё это могло быть. Или не быть. Может, он сам додумал. Привязался. И теперь снова остаётся наедине с улицей, с тенью от фонаря, с собой. Он сжимает кулаки в карманах, взгляд напряжённо скользит по окнам. Как будто внутри кто-то всё-таки дышит. Как будто вот-вот кто-то отдёрнет штору, откроет дверь. Скажет: “Я здесь. Не уходи”. Но ничего не происходит. Дрейк снова звонит. Долгим, отчаянным нажатием. И уже хочет отступить, когда замок вдруг щёлкает. Дверь приоткрывается — медленно, как в замедленной съёмке. На пороге — Нейтан. Немного взъерошенный, в свободной футболке, с заспанным взглядом. Он натыкается взглядом на удивленное лицо Дрейка, который с минуту просто молча смотрит на него. Будто не верит, что тот действительно здесь. Дождь усиливается, барабанит по козырьку над крыльцом. Дрейк стоит, промокший, с капюшоном, налипшим на волосы. Ветер тянет край его ветровки, и от него пахнет сыростью, лесом и чем-то ещё — чем-то тревожным. — Дрейк? Я думал ты не… Нейтан не успевает закончить предложение и чувствует как его обнимают — крепко, неловко, как будто срываясь с внутреннего тормоза. Объятие не мягкое, не осторожное, не «извиняющееся». Оно почти болезненное — будто Дрейк боится, что если отпустит, тот исчезнет. Нейтан замирает. Он чувствует, как влажная ткань ветровки прилипает к его коже. Чувствует, как грудь Дрейка тяжело поднимается — будто он только что пробежал весь путь до дома. Его пальцы судорожно вцепляются в спину, как будто в последнюю опору. — Спокойно. Давай лучше сначала снимешь мокрую одежду. — Нет. — Обрывчато бросает Дрейк, уткнувшись носом к плечо Нейтану. — Не бросай меня. — Я не собирался… — мягко отвечает Нейтан, прижимая его ближе. Он ощущает, как дрожит Дрейк — не то от холода, не то от того, что внутри. Он обводит руками его плечи, проводит ладонью по капюшону, который налип на мокрые волосы, и медленно стягивает его вниз.  — Ты так простудишься, Дрейк. — Нейтан отступает чуть назад, но не отпускает его. — Пойдём. Я поставлю чайник. Ты согреешься. — голос его низкий, убаюкивающий. — Не надо чая. — глухо откликается Дрейк, но позволяет вести себя внутрь. — Просто побудь рядом, пожалуйста. Это настолько не в характере Дрейка, что Нейтану под момент кажется, или ему послышалось. Он смотрит на него внимательно — на побелевшие от дождя губы, на щетину, на тёмные от влаги ресницы и напряжённую линию челюсти, будто он борется не только с холодом, но и с чем-то гораздо большим. — Я здесь, — мягко говорит он. — Уже рядом. Он берёт его за руку, холодную ладонь накрывает теплой, и ведёт через коридор. Молча. Дрейк позволяет. Не спрашивает, куда. Не сопротивляется. На ходу Нейтан расстёгивает молнию на его ветровке, помогает снять с плеч. Ткань хлюпает, падая на пол. Дрейк вздрагивает и зевает. Нейтан мягко касается его локтя, ведёт дальше — в сторону ванной, но по пути останавливается. Оборачивается, заглядывает в лицо. — Ты спал этой ночью? Дрейк качает головой. Веки у него тяжелые, под глазами — тени, будто он не спит уже несколько дней. Он снова зевает, пряча лицо в плечо Нейтана. — Не особо, — голос хриплый. — Там душно и пыльно. И…неуютно. — Идём. Тебе нужно согреться. Примешь горячий душ. — С тобой? — устало, почти без интонации. Нейтан удивленно смотри на Дрейка. Сегодняшний вечер полон неожиданностей.  — Ты уверен?  Дрейк кивает. Нейтан осторожно соглашается и уже в ванной спешно настраивает воду. Один миг и тот может передумать. Он чувствует, как за спиной тихо хлопает дверь, как шаги Дрейка приближаются, становятся глуше — босые, медленные. Нейтан бросает взгляд через плечо: тот уже расстегнул остатки одежды, мокрой и прилипшей к телу, и теперь стоит в паре шагов от него, по-прежнему молча. — Заходи, — мягко говорит Нейтан, чуть отступая в сторону, освобождая место. Дрейк не отвечает, но входит, почти касаясь его плеча. Вода касается кожи — горячая, почти обжигающая, и с первого вздоха выбивает из него дрожь. Он судорожно сжимает пальцы, отрешённо смотрит в пол, пока капли скатываются по его телу. Нейтан тянется к нему, укладывает ладонь на затылок — жест осторожный, успокаивающий. — Всё в порядке, — шепчет он. — Я рядом. — Не уходи, — снова глухо звучит от Дрейка. Он делает шаг ближе и кладёт лоб Нейтану на плечо. Тело его дрожит не только от воды. — Я не уйду. Нейтан обнимает его — медленно, словно боится спугнуть и чувствует, как плечи под его ладонями начинают понемногу расслабляться.