Кровавое молоко

сумерки великолепного века

       — Очнулся, кажись.       Потолок украшен красивыми восточными узорами. Волнистые позолоченные линии. Незамысловатые повторяющиеся изгибы линий, имитирующие лепестки цветов. Разными, разными красками. Синими, жёлтыми, красными. Может, достаточно всего одного взгляда, чтобы впасть в гипноз? Чонин в бреду думает, что потолки расписывал искусный художник. А какая это эпоха? Стоп, а с чего вы взяли, что Чонин разбирается в искусстве?       Над Яном нависло куча незнакомых парней и девушек, что мешают любоваться узорами. Ян вскакивает с твёрдого пола, на котором лежал. Спина болит, да и голову кружит. Чонину душно в худи, наверняка, оно всё вспотело. Воспоминания о том, как он здесь оказался — до жути неприятны. На него смотрят, как на неизведанного зверька. Чонин скидывает с себя простыни и вглядывается в лица с плохим освещением. Конечно, здесь одна лампа на весь периметр. Что он вообще увидит? Так они ещё и находятся не под светом, а в тени верхнего этажа над ними. Ян видит, как всех их от света закрывает шёлковая ткань, обвешенная по оба столба. И не одна — здесь много таких имитаций шёлковых штор. На каждые два столбца одна ткань. Чонин успевает увидеть пока только четыре.        — Ты откуда? — Ян оглядывается на вопрошающего, и тут же теряет его глазами в толпе.        — Симпатичный. — они так громко и нечленораздельно говорят.        — Очнулся! — даже вдаваться в эти слова не хочется глубоко.        — Пойдём, Йеджи. — какие-то парень с девушкой уходят.        — Сосуд, не более. — у Чонина глаза бегают.        — Ребят, вы его пугаете, — какой-то парень, стоящий отдельно от толпы, проходит к Яну. Чонин подмечает у него круглые очки, и белую рубашку в тонкую голубую полоску.        — Ну же, расступитесь, — раздаётся голос сзади и толпа послушно расходится, дав парню воздух. Чонин разглядывает этого парня в костюме адмирала, и прилизанными чёрными блестящими волосами. Да. Он же был одним из тех, кто выкрал его из дома! Девушки, вздохнув, почему-то уходят за шторы. Здесь остаются только парни, подходящие к своим койкам. Каждый смотрит на Чонина. — Ведёте себя, как дети. Сынмин, отведи его и Ёсана в душ. — парень во фраке кидает Сынмину стопку полотенец. Ким резво ловит полотенца. — Расскажешь, что да как.        — Будет исполнено, Сонхва-хён, — очкастый парень кланяется ему. А затем, он протягивает Яну руку, помогая встать.       Чонин встаёт, и выходит в свет. Ян щурится от него и видит, что толпа смотрит ему вслед. Потолки здесь очень высокие, но свет оранжевый — не очень-то приятно. Это оказалась не лампа, а громадная люстра, с кучей маленьких светлых ветвей. И здесь куда больше восточных узоров. Разве ли Ян в Турции, или в эмиратах? Чонин смотрит налево — балкон, буквально второй открытый этаж в этом дворце. Ян никогда не видел балконов внутри здания. Там тоже есть красиво украшенные двери ромбовидной формы. На перила балкона опирается симпатичный парень, с ярко-красными волосами. Ян сталкивается с его высокомерным оценивающим взглядом. Оба фыркают, и одновременно отводят взгляд друг от друга.       Чонин замечает, что кровать, откуда тот встал — это матрас на полу. Ян встаёт на дорожку из ковра во весь пол. Поворачивает голову вправо — там точно такой же балкон. И под ним тоже спят люди. Ян замечает, что с правого балкона на него смотрят девушки с красивыми платьями во весь пол. Чонин обводит взглядом помещение ещё раз. И понимает, что левая сторона в гареме — мужская, а правая — женская.        — Голова болит, да? — голос Сынмина заставляет Чонина повернуться к нему.        — Очень, — Чонин прокашливается, чтобы убрать из голоса хрип.        — Идём, может, освежишься, — Сынмин мягко берёт Чонина за плечи и ведёт к дверям. — Простите их, у нас новенькие всегда шумная тема для разговора.        — Не страшно, — за ними идёт ещё один парень. Ёсан.       Ёсан и Чонин оценивающе смотрят друг на друга. И выводы у них друг о друге одинаковые — никакие. Те выходят в пустой, тусклый коридор. Здесь прохладно, да и пахнет прохладной сыростью. Уже меньше света, чем там. Колонны из-за тьмы снаружи кажутся серыми, как в тюрьме. Сынмин отпускает Чонина, а тот смотрит вниз.        — Вы у нас откуда?        — Пусан, — бросает Чонин.        — Пхохан, — отвечает Ёсан, и Чонин открывает рот в удивлении.        — Не-а, я имею ввиду, — Чонин поднимает голову и сталкивается взглядом с Сынмином. — Вы как сюда попали?       Чонин резко останавливается. Оба парня на него оборачиваются. Ян опускает голову, и вспоминает лицо родственника, и его последние слова. Чонин запускает руки в карманы — надо сообщить об этом Уёну. Телефона нет. Ян начинает яростно копошиться в карманах:        — Где телефон?!        — Оу… — кусает губу Сынмин, заложив руки за спину. — Ну… От них избавляются.        — К-Как избавляются?! — Чонин снова залезает в карманы, будто это поможет. — Да не хочу я здесь быть! — и вспыхивает. — Как попасть домой, скажи!        — Никак. Отсюда никто человеком не выйдет, — Сынмин испытывает ответственность за свои слова. Нужно же донести ребёнку, что его щеночка сбил камаз, а Чонин навсегда теперь станет вампиром. Ким подходит к Чонину, и тянет за руку, пытаясь позвать за собой. — Никогда не встречал скучающих по своему дому.        — Разве сюда не попадают только люди, которым не за что и не за кого хвататься в жизни? — Ёсан не реагирует бурно на крики.        — Что ты имеешь в виду? — Чонин всем корпусом поворачивается к Ёсану.        — Ну, — сминается Ёсан с ноги на ногу, обернувшись. — Детей из неблагополучных семей, и детских домов, суицидников, проблематичных детей. По базе данных всегда вычисляют, кто написал то или иное суицидальное сообщение в возрасте от четырнадцати до двадцати. Так принято - четырнадцатилетние детки становятся сосудами, а вот с шестнадцати лет… — земля уходит из-под ног Чонина, стоит этим словам слететь с губ Ёсана.       Ян шипит какое-то нецензурное ругательство пусанским диалектом. Сынмин и Ёсан уже его не слышат, и заходят в огромное, просторное помещение. Похоже на хамам. Тазики возле деревянных скамеек, и железные краны в маленьких ванночках. И плюсом к этому, здесь прибавляются и душевые. Ян оставляет одежду на скамьях у кранов. Чонин чувствует, что к нему даже собственная кожа прилипает. Ян бежит под поток воды. Пар его ослепляет, чувствуется, как щёки горят. Сынмин стоит у входа в душ в одежде, скрестив руки и ноги. Ян опускает голову, и смотрит на холодный кафель под ногами. В глазах темнеет, но контрастирующие капли душа держат Чонина на плаву. Ян держится за стенку под душем, волосы уже становятся мокрыми. Ёсан встаёт под душевую напротив, и произносит:        — Я здесь из приюта. У нас было переселение, поэтому, на помощь пришли вампиры. Вообще, я должен был покинуть приют с восемнадцати лет, но нас решили поотправлять по разным местам уже с шестнадцати. Нетрудно догадаться, сколько мне лет, — Чонин поворачивается к Ёсану, который уже намыливает плечи. Кан ловит взгляд Чонина. — А ты?        — Меня забрали насильно из дома дяди, — вздыхает Чонин, и тянется к мочалке, уже наполненной пеной. Ян брезгливо смотрит на неё, на расстоянии вытянутой руки. — Она одна на всех?        — На всех, кто стоит под тем же душем, что и ты, — объясняет Сынмин. Ян не сводит взгляда с жёлтой мочалки, и поморщившись, вешает её обратно. — Привыкнешь.        — И давно ты здесь? — продолжает активно участвовать в разговоре Ёсан.       Чонин отворачивается к кафельной плитке, лишь слушает. И не понимает, как вообще можно разговаривать в таком слуховом вакууме. Ян их даже услышать не может, а при словах и горло давит.        — Думаю, год точно есть. Меня сюда семья отправила, — на этих словах Чонин резко поворачивается к дверям. О чём и жалеет, ведь голова начинает кружиться мгновенно. — Еле сводили концы с концами, у нас семья большая. Так и на один рот меньше, и я им денежно помогать буду. Некоторых сюда отправляют сами семьи.        — Ясно… — только и остаётся ответить Чонину.       Последующие минуты проходят в молчаливых душевых каплях. В голове у Яна пустота. Происходящее вокруг заставляет усомниться в адекватности бытия. Даже если он сейчас потрёт зажмуренные веки до кругов в глазах. И даже если он щипнёт себя за нос… Ничего не исчезнет. Ян слегка дёргает головой, и выключает воду. Сынмин протягивает тому аккуратно сложенное белое махровое полотенце. Чонин благодарно кивает, и Сынмин отдаёт второе полотенце Ёсану. Ян повязывает полотенце вокруг пояса, Сынмин же выходит из хамама, и поворачивает голову вправо:        — Сонхва-хён, одежда!        — Да, Сынмин, — Сонхва почти сразу оказывается возле ребят. Пак протягивает обоим сложенную одежду в пакеты. — Самая любимая ваша одежда из прежней жизни — здесь. В зависимости от вашего поведения, ваш гардероб будет пополняться. — Ёсан послушно берёт одежду, пока Чонин недоверчиво глядит на мужчину. Сонхва замечает этот недовольный взгляд, и теперь смотрит только на Яна. — Больше твоих собранных вещей ты получишь завтра, Чонин.        — В зависимости от нашего поведения?! — агрессивно переспрашивает Чонин, дёрнув пакет у Пака из рук. — Это ошибка! — вопит Чонин так, что эхо довольно продолжительно.        — Да что ты? — Сонхва наклоняет голову беспристрастно. Он стоит в тени, свечи в коридоре делают освещение неровным. Полоса света касается лишь его волос. Чонин тем временем сурово глядит на голубое худи с туканом, и рваные чёрные джинсы с белыми носками. Сонхва продолжает. — Когда в последний раз ты жил денёк без шутки или слов о смерти?       Чонин одевается со злости быстро. Лишь после этого вопроса замедляется, когда пытается натянуть носок на мокрую ногу. Чонин быстро справляется и с обувью:        — Шутки! — и выходит из душа. Прохлада наконец обнимает Яна, и проходится по его мокрым волосам.        — Твои родители, — Сонхва смотрит ему вслед, и Чонин останавливается. — Ты любишь своих родителей? — Ян глотает своё гордое «какое тебе дело?». — И кем бы ты хотел стать? У тебя была цель на жизнь определенная? Ты в худи и штанах, потому что тебе холодно или есть, что нельзя показывать? — каждое его слово ударяет Чонина под дых, и тот поворачивается. Сонхва переводит дух, и хочет продолжить, но Ян перебивает.        — Во-первых, я не режусь, — это является чистейшей правдой, тому Ёсан и Сынмин свидетели, что у Чонина кожа чиста. — Во-вторых, это не даёт вам право насильно забирать людей. — дядя говорил защищаться и быть сильным. Чонин пытается, но голос дрожит. — И в третьих, Вам и правда не место среди людей. — и начинает хрипнуть.        — Слушай, — голос Пака всё так же спокоен. Чонин сжимает желваки. — Ты теперь здесь навсегда. Здесь лучше, чем снова избегать кухню, где засел пьяный отец. Алкоголь, наверняка, не любишь. — «и откуда им это знать?». — Мы следили за тобой. Уже стёрли память твоим близким, чтобы некому было о тебе вспоминать.        — М-м… — Чонин саркастически улыбается. — Утешили. — Ян кивает настойчиво. — Так вы помогаете суицидникам, да? Лишаете желания жизни ради себя? Хорошая работа, да. — скулы Яна нервно дрогают. Пак твёрдо смотрит в глаза Чонина, почти исподлобья. Ян не выдерживает. — Да пошло оно всё! — Ян разворачивается и проходит гневно вперёд. Чонин слышит их шаги за собой, а потом и Пака.        — Эй! — пытается догнать его Сынмин.        — Всё равно далеко не уйдёт, — Сонхва говорит это более, чем цинично.        — Тц…       А куда Чонин идёт? Кто бы знал… Чонин вообще без понятий где находится, но тут легко можно выйти на улицу, через пространство между колоннами. Ночной воздух стал будто более явным и свежим. Чонин слышит сверчков, а затем смотрит по сторонам. Башнеобразное здание очень широкое, коридоры тут открытые. Прямо как мини-Хогвартс, или дворец Топкапы. Чонин бы даже осмелился назвать это дворцом, или замком. А в замке на верхнем этаже горят окна. Вокруг лишь лес и поле. Чонин бежит в эту сторону, разрезая свои лёгкие.       «Беги, Чонин». В глазах темнеет от такой скорости. «Беги, Чонин». Дышать тяжело. «Беги, Чонин». Ян врезается в пустоту, и падает.        — Ай-й! — боль отдаёт импульсом прямо по носу. — Бля-ять…       Чонин нерешительно встаёт, схватившись за нос. Ян протягивает руку, но спереди ничего. Вернее, ничего не видно, а чувствуется будто бы стекло. Или металл, или даже прочнее. Холодное, но твёрдое «ничего» маленьким током бьёт по подушечкам пальцев Чонина. Тот ведёт вверх. Похоже, что дворец, и его дворик защищены специальным барьером. Это злит Яна. Чонин ударяет «барьер», и повторяет. Каждое слово громче предыдущего.        — Проснись. Проснись… Проснись! Проснись! Проснись! — кулаки готовы разбиться в кровь. Значит, Чонин жив. И это всё не сон.       Ян поднимает глаза на тёмное небо, где с карканьем разлетается стая ворон. И Чонин здесь совершенно один. Падает на колени. Щипает себя, пусть суставами больно двигать. Ничего. Становится холоднее, спина сталкивается с мокрой травой. Чонин и сам не заметил, как слёзы холодной струйкой проходятся по его щекам, и стекают по ушам на траву. Ян даже не закрыл глаза, как перед ним лишь пустошь. Он совершенно один в неизвестном мире. Рёв разрывает гортань. Щёки горят. Бьёт кулаком землю, будто мечтает провалиться в ад. Этого нет, просто щекотливая и липкая трава. Как говорил Уён — «больше поплачешь — меньше пописаешь». Чонин горько смеётся через слёзы. Сама мысль о друге заставляет сердце болезненно сжаться до размеров апельсиновой косточки. Даже другу уже не напишешь. Возможно, Уён даже сейчас и Чонина никакого уже не знает. Один Ян помнит своего единственного друга. Может, это и к лучшему.       Чонин пальцами рук трогает траву под собой. А потом снова ударяет со всей силы. Запах росы дружески напоминает, что это навсегда. Яну совсем в это не верится. Он же не главный герой какого-нибудь подросткового попаданчества, вроде «Гарри Поттер», или «Перси Джексон». Ян Чонин всего лишь депрессивный подросток из семьи алкоголиков, без амбиций. Чонину восемнадцать, но он до сих пор даже не знает, кем он хочет стать. Если вообще кем-нибудь станет. Ветер проходится по дыркам в джинсах. Чонин не хочет сдвигаться с места, лишь смотрит в усыпанное звёздами небо. Ян закрывает глаза от усталости.        — Такое себе место для сна, — Чонин вздрагивает, и открывает глаза. Над ним нависает какой-то белокурый парень, и улыбается. Чонин резко вскакивает, и потирает глаза. — Ой, ладно, а, не вставай. — блондин в серой одежде усаживается рядом. Нет, даже укладывается на траву — закинув руки за голову. Блондин расслабленно закрывает глаза.        — Ты кто? — Ян же недоверчиво отодвигается.        — Я…? — парень приоткрывает один глаз. Чонин хмуро кивает. — Ты тут первую ночь?        — Первый час, — Чонин замечает, что вместо «первый день», незнакомец сказал «первую ночь». И оглядывается. Небо уже совсем сиреневое. Ян всегда лишь смотрел на светлеющее небо из окна в любую бессонную ночь. И курил, раскашливаясь от глубины никотина в лёгких. Чонин опоминается, взглянув на незнакомца снова. — Погоди, я реально уснул прямо здесь?!        — Я и говорю — необычное место для сна, — блондин закидывает ногу на ногу, вновь прикрыв глаза. Ян же отстранённо сидит около него, и хмыкает. Тот изучающе смотрит на кудрявого блондина с пухлыми губами, и большим носом. Похож на метиса. И одет простенько — серое худи, и того же цвета трико. — На самом деле, это даже классно. Выход за зону комфорта, не будь этих проклятых насекомых. И воздух свежий, и никто меня не беспокоит. Красота… — мелодичным голосом рассуждает метис. И поворачивает голову к Чонину. — И поэтому ты здесь, а не в кровати?        — Я хотел уйти, — незнакомец поджимает губы, удивлённо подняв брови. — Хочу домой, правда, я здесь по ошибке. Но эта штука… — Чонин вновь ударяет барьер. — Меня не пускает. Как отсюда выбраться?        — Все, с кем я общался здесь — хотят остаться здесь. Даже те, кто уже умерли, — Чонин выпрямляет шею от слов парня. Тот кивает. — Почему ты хочешь домой, если ты тут первый час?        — Да потому что… — Чонин отворачивается к барьеру, сложив ноги вместе. — Я не хочу бороться с людьми за то, чтобы пытаться понравиться вампирам, чтобы выжить. И спать с ними тем более. — блондин со смехом прыскает. — Что?        — Правда? — не перестаёт улыбаться блондин. Чонин кривит губы. У незнакомца лицо становится более серьёзным. — Да я тоже не хочу спать с вампирами. И вся эта хрень с гаремами, кто понравится им, тот сегодня и будет жить, к тому же, спать с ними… Это какая-то проституция, реально. Серьёзно, ты первый человек с таким же мнением, как у меня.        — Правда? — наклоняет голову Чонин.        — Да! — незнакомцу удаётся вызвать у Яна улыбку. — А этот вампир… Бан Чан… Ты уже его видел? — Чонин мотает головой. — А слышал? — жест тот же. — В общем, поверь на слово, я даже не понимаю, за что все в гареме готовы друг друга поубивать. Он же… Так себе.        — Даже думать об этом не хочу, — слабо усмехается Чонин. И какое-то время они смотрят друг другу в глаза молча. У парня напротив выразительные, и добрые глаза тёмного оттенка. Харизма и юмор паренька говорят Чонину, что всё не так плохо. Он не один — они такие же. — Как тебя зовут?        — Ах, да, заговорились! — парень вздыхает, привстав на руках. Тот смотрит в небо. — Называй меня Кристофер, Крис. А тебя как?        — Так и подумал, что ты иностранец, — Кристофер выдыхает усмешку, не прекращая глядеть на Чонина. — Я Чонин.        — Да, Чонин… — встаёт Кристофер, кивнув. — Не хочу портить настроение, но пора на боковую. — Ян непонимающе наклоняет голову. — Спать. Отбой скоро. — Крис жестом руки подзывает к себе.        — Так рассвет же… — Ян всё равно встаёт за Крисом. И Ян замечает, что Крис чуть ниже Чонина.        — В вампирском гареме из-за кровососов распорядок ночи… Дня здесь иначе устроен. В шесть-семь вечера подъём, в пять-шесть утра отбой. Зимой мы раньше просыпаемся, в три часа дня уже. Они боятся солнца, поэтому, о человеческом режиме лучше забыть, — Ян внимательно смотрит на объясняющего Криса. — Гулять днём, конечно, не запрещено, но главное, чтобы ночью ты был бодр. Чтобы развлекать этих извращенцев. — те заходят под крышу дворца. Здесь стало тише, чем парой часов ранее. — Провожу тебя, чтобы ты не потерялся. — те заходят в пустой коридор. — Запомни эту ненавистную дорогу навсегда. — проходят мимо тёмного коридора Крис и Чонин, и Крис открывает перед Яном две большие двери.       Коридор поделённый на две части совсем пуст. Все наверняка спят. Возле дверей стоит большой чёрный кот. Ян удивлённо смотрит на него, но проходит мимо, продолжая оглядываться. Чонин смотрит в его голубые глаза, которые смотрят парням прямо в душу. Крис же этого будто не замечает. Тот красноволосый парень стоит на том же месте. Но завидев Криса, тот испуганно выпрямляется. Это не уходит от глаз Чонина. Крис произносит:        — Привет, Хёнджин, — и машет ему.        — Пове… — Хёнджин кланяется.        — Тихо, не разбуди остальных. — Крис громко шепчет, подняв голову на Хвана. И тот поворачивается к Чонину. — Ну, сладких снов, Чонин.        — Доброго дня, Крис, — Крис с тихой усмешкой хлопает Чонина по плечу, и уходит.        — Котик, пойдём, поговорим, — Крис берёт на руки чёрного кота.       Ян непонимающе провожает их взглядом. Отойдя от Чонина уже на пару метров, Крис напоследок оборачивается на Яна. И подмигивает. Хёнджин тоже с удивлением глядит на них, чуть ли не падая с балкона. Когда громадные двери закрываются, Хёнджин с балкона оказывается мгновенно перед Чонином:        — Ты какого хрена около него трёшься?! — рычит Хёнджин в лицо Яну, что тот вздрагивает. — Ты здесь всего день! — пусть Хёнджин и шепчет, Чонину всё равно кажется, что на него кричат.        — Кто это? — Ян пытается понять, почему Хёнджин секунду назад был на балконе, а сейчас он злится ему в лицо. Он же не видел, как Хван спускался. Неужели, Хёнджин…        — Ты тупой, или притворяешься?! — взмахивает руками Хёнджин. Ян продолжает глупо глядеть на Хвана. Вся эта блестящая красота Хёнджина — идеальные черты лица, пухлые губы, и гладкая кожа, совместно с злым взглядом начинают раздражать. Выглядит как айдол, волосы покрашены в ярко-красный, ещё и длиннее маллета. Конечно, такие как он, с обложки, будут себя вести, как мудаки! — Агрх… — Хван закатывает глаза, потерев лоб. — Это Бан Чан, главный вампир.        — Чего?! — не верит ушам Чонин. — Он Кристофер!        — Бан Кристофер Чан, кретин! Как можно не знать таких очевидных вещей?! — Хёнджин похож на вулкан. Красными волосами, и этим вскипающим гневом.       Тот часто дышит в лицо Чонина, а тот вспоминает каждое слово Чана. Это была ложь? Чонин чувствует себя обманутым. Ян теперь не знает, на кого зол больше — на того милого паренька, который врал ему с три короба, или на эту красноволосую язву. То есть, Чонин действительно общался с тем, за кого тут кровь льют, и кто здесь выбирает сам.        — Ладно… — Хёнджин усмиряет дыхание. — Скажем так. Не верь в ту лабуду, что он тебе на уши навесил. Ты не особенный. Здесь тысячи людей на одно место возле него. Ты такой же, как и все. Он всего лишь оценивал тебя. Хотя, не понимаю, чем. — после каждого слова Хёнджина у Чонина самого злость вскипает. — Ты не переживай, ты всё равно будешь сосудом.        — А можно без унижений мне объяснить что здесь к чему? — Чонин прикусывает язык, и думает, что не у того спрашивает.        — Без унижений? — Хёнджин кладёт руки по карманам. Тот вскидывает бровь. — Откажусь, но объясню. — взгляд Чонина мрачнеет. — Здесь есть четыре ступени. Самая высшая — вампирская семья. Бан Чан, его мать, его отец-повелитель, его сестра, его двоюродный брат, и все родственники — их слово здесь закон. Они решают, кем тебе быть. Поверь, от их отношения к тебе зависит вся твоя жизнь. Высокая ступень — фавориты. То есть, я. И Феликс. Повелитель выбрал нас. Мы провели с ним ночь. Тебе всё равно до нас не добраться, можешь забыть. — Хёнджин облизывает передние… Клыки. Теперь понятно, чем ему Хёнджин сразу не понравился. Чонин в омерзении смотрит на Хвана, но продолжает слушать. — Средняя ступень — наши слуги. От них тоже всё может зависеть. Тебе максимум до такого и светит, хотя, даже тут сомневаюсь. У фаворитов есть слуги, у Чана есть его преданный слуга Сан. И у меня есть. А самая нижняя ступень… Ты и все те, кто спит там. — Хван показывает пальцем в зашторенные койки. — Вы — сосуды. Сосуды крови, знаешь. Бесполезные существа, которые сгодятся только, чтобы кормить вампиров. — Чонин сжимает кулаки, и еле сдерживается, чтобы не врезать Хвану. — Моя воля. — Хван раскрывает пасть с рыком. Острые, белоснежные клыки в широкой пасти, и алых гландах. — И от тебя места живого не останется.       В Хёнджина летит шёлковая подушка с балкона. Хван хватается за затылок, и оборачивается наверх. Парень с сиреневыми волосами в песочной кофте, и таких же свободных пижамных штанах недовольно глядит на Хвана. Чонин удивлённо раскрывает рот с охом. Хёнджин слегка отшатывается:        — За что?!        — Ты даже меня взбесил своими выебонами. Забыл, как здесь же спал? «Тебе всё равно до нас не добраться», — фыркает парень, спародировав Хёнджина. Знакомый голос. Тот поворачивается к Чонину, и показывает рукой на Хвана. Красивый, и такой знакомый. — Он только на словах такой. — Хёнджин бросает ему подушку обратно.        — Минхо? — узнаёт возникнувшего парня Чонин.