Кровавое молоко

я не могу дышать, когда ты рядом я умираю

      Минхо не открывал глаза. Выталкивал из себя мысли произошедшего, жмурясь, заставлял себя поверить в то, что всё это было всего лишь кошмаром. И правда поверил в это. Пока не прикоснулся шеи.       А сейчас Минхо проходится пальцами по бинтам. Недвижно десять минут стоит напротив зеркала, рассматривает укус снова и снова. Будто бы сейчас что-то новое разглядит сквозь толстые слои бинтов. Свечи трескают в канделябрах, пламя злорадно пляшет по воску.       Когда Черён перевязывала ему шею, ей пришлось притвориться, что она не поняла, откуда укус. Шею разодрал, упал неудачно, хотя всю ночь из комнаты не выходил. Комар укусил, а Минхо до мяса расчесал, хотя насекомых здесь не водится. Голова кружится, хоть и режим Минхо соблюдает.       Черён молча накладывала бинты на шею. Потому что у Хёнджина будут неприятности. Если у Хёнджина будут неприятности — они будут у всех. Потому что Минхо — не сосуд. Укус змеи — след и клеймо. Постыдность. Личная кормёжка. Уже никто не будет слушать, что это было поневоле.       Попрошу прощения, уж извольте представить себя на неудобном месте. Если Вас, прости, Господи, укусил вампир, у Вас есть три исхода. Первый — смерть от потери крови, весьма счастливый исход, хоть и летальный. Второй — Вы сами обратитесь в вампира. Не мне и никому из Вас судить, что есть вампиризм, иначе знала бы я — об этом бы не писала, права бы не было. И третий, пожалуй, худший исход и наиболее стыдливый — помеченная территория. Такой конец в гареме настоящее клеймо, что все неловкие Ваши подростковые истории забываются тут же в миг, настолько это не подобает. Был бы Минхо сейчас в покоях Хана, мы бы не посмели его презренно осудить. Однако же, Минхо отныне использованный, испитый, высушенный плод. Глубокие ямы на шее — печать. Обозначение своей, и только своей вещи. Владение, без права одолжения и использования.       Губы тоже искусаны, невольно. Минхо старается даже зубами губ не касаться, руками по ним не проводит. Мерзко. Хоть час водой в рот брызгай — не отмоется. Отвратительно. Минхо бы рад оторвать себе эти губы, и пришить новые, можно даже нецелованные.        — Доброй ночки, — согнутые пальцы дрожат у укуса, когда Хёнджин заходит в покои. Язык не поднимается. Бей, беги, притворись падалью. Минхо притворяется падалью. Дверь закрывается. — Как спалось? — бинты излечат и спасут Минхо от повторной участи? Смазать губы чесноком вместо вазелина? Не глядеть, быть в стороне от Хёнджина, и Минхо останется в безопасности?       Минхо застывает, глядя на силуэт Хёнджина в зеркале. Хван проходится нижней губой под клыками, лишь бродя по комнате дальше. Скрестив запястья на пояснице, туда-сюда ходит.        — Крис никому не объявил о своём решении с румынами. И это странно. Мои мне тоже ничего касаемо политики не говорят, — Минхо стоит наготове. До напряжения глазных яблок, косит глаза на Хвана. — Хотя… Я думаю, вскармливание, всё такое. — прохлада из гарема приближается, ветерком надвигается, когда Хёнджин движется в его сторону. — Румынцам сейчас не до этого. — Хёнджин ловит внимательный взгляд Минхо. Оказывается прямо в паре сантиметров, за спиной Ли. — А ты что думаешь?       Вампир наклоняется над парнем. Минхо без раздумий вертит шеей в противоположную сторону. Кадык подрагивает, дыхание становится тревожным. Ли глядит в сторону своей пустой койки с мятой простынёй. Отстранённо пытается думать о том, что кровать даже не заправил. Откладывает себе это дело на потом, когда эта свеча догорит, придётся зажечь новую. И когда уйдёт Хёнджин.        — Я задал тебе вопрос, — грубый тон Хвана впивается в сердце испугом. Не нужно ничего говорить, сейчас Хёнджин сам продолжит тараторить. Три, два, один. — Неужели ты на меня обиделся, а? — Хёнджин оказывается прямо перед лицом человека. Минхо быстро вертит носом, отворачивает шею. Уже не видит, с каким недовольным лицом Хёнджин выпрямляется. Зато слышит. — Это мои неконтролируемые потребности. Как ты не понимаешь? Мне нужна кровь в это время. На обиженных воду возят, с… Минхо.        — Сосуд, — бормочет Минхо, пусто глядя на своё отражение.        — Что, прости?! — разъяряется Хёнджин. Но Минхо уже не вздрагивает, и уже не шевелится.        — Хёнджин, — вздыхает Минхо, проявив каплю эмоций. — Даже не думай пререкаться — как видишь, я внимательно тебя слушаю, — лишь пусто сообщает, глядя в зеркало. — Настолько, что я даже твои несказанные слова выслушиваю. «Сосуд», верно?       Хван отворачивается. Затихает. Никакого ядовитого шипения, и глупого отрицания. Минхо обходил это слово. Оскорбление, летевшее в каждого неприятеля Хёнджина, резко оказывается воткнуто в душу Минхо. Ли назвал бы это предательством, и может, оскорбление бы здесь было самым меньшим из всех зол. Но шея отзывается жужжащей болью. В углу зеркала, возле позолоченной рамки, красуется коричневое пятно. Пламя свечи возле зеркала прячет кровь за огнём.        — Вот не надо сейчас драматизировать, — Хёнджин поворачивается к другу. Минхо уже не ждёт поддержки и признания. Хотелось бы дописать «от друга», только Минхо уже его другом не считает. — Чего ты от меня ожидал, общаясь со мной в полнолуние? — Хёнджин стальным взглядом осаждает Минхо. Думает, что осаждает, на деле — раздражает.        — Я от тебя лучших поступков уже не ожидаю, — пусто проговаривает Минхо. — Ты никогда меня не трогал. Я просил тебя остановиться. Говорил «нет». И что сделал ты? — у Хёнджина всё же удаётся вызвать в Минхо эмоции. — Что, по-твоему, ты сделал? А? — голос рвётся, как тончайшая струнка.       Хёнджин замолкает. Разъярённый оскал спадает, виновато прячет клыки за губами. Минхо поворачивается всем телом к Хвану — вертит забинтованной шеей. Оценивающе смотрит на ужас Хёнджина, демонстрирует весь ужас, когда шея затекает. Хван сжимает кулаки. Стыдливо рассматривает туалетный столик.        — Я испытываю вину за это, знаешь же… — не поднимая глаз, бормочет Хёнджин. Продолжает громче. — Ты для меня самый важный человек, Минхо. Я не часто говорю о своей любви к тебе, но я тебя же… — тяжело вздыхает Хёнджин, поднимает красные глаза на Минхо. — Я же тебя люблю, Минхо. Ты мой лучший друг, и будешь им в любом моём состоянии. — у Минхо опять голова болит, когда Хван поэтично расписывает каждое своё чувство. Каждый раз голову туманит, стоит Хёнджину лишь слово «люблю» произнести. Минхо уже слышал не единожды — Хваны любить не умеют. — Я тебя очень ценю, и вижу в тебе человека. — я ненавижу людей, они лишь кормёжка для вампиров. Ну, кроме тебя.        — К сожалению, это не сработает в этот раз.       С затуманенным разумом произносить это было сложно. Язык завязался к зубам и не отлипал от нёба. Но Минхо это сказал.        — Прости меня, — бормочет Хёнджин. Молчание. Хван уже смотрит в глаза Минхо, опасливо и защищённо выпрямляется.        — Нет, — отрезает. С тяжким сердцебиением и ударами изнутри по рёбрам, с ощущением внутреннего кровотечения.        — Что? — Хёнджин удивлённо моргает, разглядывает в лице Минхо единый намёк на шутку. Но Минхо не смотрит ему в глаза. — Я извинился!        — Да. И я не прощаю тебя, — равнодушие болит. И неясно для кого именно.        — Т-Ты хоть представляешь… — Хёнджин делает шаг назад. — Чего мне стоят эти слова! Минхо! — всем телом Ли разворачивается. В первый раз двигается. Идёт прочь отсюда. — Минхо, я ни перед кем не извиняюсь! Ты важен мне! — кричит вслед вампир. — Ты так просто возьмёшь и оставишь меня?! — конечно, предсказуемо — Хёнджин оказывается перед Минхо.        — Ничего не изменится между нами, — Минхо останавливается прямо перед дверью. — Я всё ещё буду тебе прислуживать, у меня нет выбора. — Минхо стоит спиной к Хвану, но кажется — смотрит ему в глаза, сыпет соль туда. Хёнджин с надеждой широко улыбается. — Кроме одного. Мы больше не друзья. — и уходит.        — Стой! — лишь ударяется в дверь.       Хёнджин может обернуться змеёй, проползти под дверным косяком. Может оказаться перед ним. Но он этого не делает. Лишь стоит с вытянутой рукой. Застывает, приоткрыв рот. По-человечески тяжело дышит. Руки встряхиваются. Хёнджин теперь не в гостях у друга — он в чужих покоях.       У одного из них болит шея, у другого душа. У одного из них с клыков стекала кровь, у другого — слёзы с глаз.

***

       — Минхо и Хёнджина нет на занятиях, — подмечает Чонин, разглядывая пустующую парту позади него.        — Да и половина аудитории пустует, — ложится на согнутый локоть Сынмин. Ёсан, умещаемый третьим за их парту, согласно кивает. — Не было такого раньше.        — Интересно, что стало с Юной? — скрещивает руки Чонин.       Во взглядах одноклассников не кроется неприязнь и осуждение. Кислые лица, прищуренные взоры. Чонину ничего не остаётся, как закатить глаза. Логически подумать — что я им вообще сделал? Стальной и омрачающий взгляд, невидимые копья наставлены на Чонина. Всем почему-то очень желается быть врагом Чонина, прям не терпится увидеть его падение. Ошибочно кажется — от этого их жизни взнесутся к небесам!        — Её казнили, предполагаю, — Чонин не поворачивается к голосу Сынмина, потому что улыбается. Собственная реакция кажется ему дикой.        — Вот как? — Ян быстро примеряет на лицо удивление. — О казнях публично не оглашают.        — Не пугают народ. Жутко даже, что никто не узнает, кого на самом деле убили, — комментирует Сынмин.        — Так, — прихлопывает Юнхо при входе. За ним и Минки залетает в двери. — Класс! Сегодня наша лекция посвящена смерти. Неудивительно, ведь сегодня первая ночь вскармливания. Исхода здесь два. Кто-то… — Юнхо выходит в середину класса, пока Минки остаётся у доски. Взгляд Юнхо падает на Чонина. — Будет удовлетворять сегодня вампирские прихоти. А кто-то, кто попадёт под горячую руку вампира, вовеки веков будет под опасностью их гнева и корма. В целях безопасности вампиры могут вас не посещать, но и вы не зазнавайтесь. Мы всё ещё наблюдаем за вами. Где бы вы ни были, мы всегда будем рядом, даже если вы нас не видите.        — И вам попадаться под руку нельзя? — откидывается Бомгю назад.        — А хочешь проверить последствия? — резко подлетает Минки к его парте. Бомгю отчуждённо поникает. Минки продолжает, скрестив руки за спиной. — И так. Наслышан-н-н… — протягивает с определенной вальяжной тональностью. — О ваших человеческих мифах. Знаете, убить вампира вручную невозможно. Чеснок для нас всего лишь острая сальса, кому-то из людей нравится, когда им прожигают рот, дело вкусов. Я лично люблю чесночок, а ты? — оглядывается Минки на Юнхо.        — Извращенец, — цыкает Юнхо.       Минки отвечает ему улыбкой, продолжает:        — Осиновый кол в сердце? — и никто этого даже не спрашивал вслух. — Может задержать вампира, но не остановить. Заноза, так себе. Не очень приятная, конечно. — кривит лицо Юнхо, жестикулируя плечами. — Да и у вампира нет сердца, такого, как у вас — людишек. Поэтому, вампиры и сильнее вас, людей. Умирать глупо от какого-то скопления болячек не будем в старости. А у нас и нет старости! — смеётся Минки, топнув ногой.        — Лишь солнечный свет, — дополняет сзади Юнхо, стоя абсолютно спокойно. — Солнечные лучи прожигают кожу, оставляют жуткие ожоги и волдыри. Кожа гниёт, организм походит на человеческий труп. Горишь заживо, и все накопленыные годы умножаются в сто раз. Что радует вас. — скрещивает руки Юнхо. Устремляет взгляд вперёд. — Нас превращает в вашу смерть.        — И всё же, — их слова будто произносятся языком одного человека. Один кувшин переливает слова в другой, речи плавно стекаются между собой. — У Того-Кого-Нельзя-Называть есть секретное оружие, что смогло убить вампирскую семью Хана. — Чонин кивает — это уже говорили. — И никто из нас не знает, далеко не понимает, что именно их убило. До потери вампирской крови, открытого кровотечения в грудной клетке и гниения тела. Вампиры так не умирают.        — Вампиры вообще не умирают, — сзади дополняет его Юнхо.        — И возможно, от голода. В теории, — Минки глядит на Чонина. Тот мгновенно распрямляет руку, вникая взглядом в глаза напротив. — Поэтому, не позвольте вашей последней надежде на успешную жизнь умереть. — Чонин кивает, отведя взгляд.        — Знаете, — Юнхо поправляет галстук, ослабив пиджак. — В эти ночи занятий не будет. Ради вашей же безопасности. Будьте спокойны за себя и свой сон, никто не тронет вас, если того не захотите вы. Всем спокойной ночи. — Чонин удивлённо выпрямляет шею. — Если что-то случится — не беспокойтесь, всё решится без вас. Как луна начнёт убывать, всё встанет на свои места. И помните — даже если вы нас не видите…        — Мы всё равно здесь, — в один глас заканчивают вампиры.

***

      Когда луна дорастает до своего предела, в королевские покои всегда приносят стол — так принято. Запрещено в полнолуние ставить в покоях более четырех свечей — таковы порядки. Ёндже неотрывно смотрит, как белое сияние не оставляет ни единый уголок покоев. Трескающие свечи. Крис отражается в стекающем воске в подсвечниках и канделябрах. Сан стоит над ним, как над душой, не сходя с места.       В воздухе пахнет кровью. Запах дурманит, вселяется в каждую частичку души. Кружится голова от алой приторности. Хан тревожно смотрит на пустующее место возле Хёнджина. В его пальцах тревожно мнётся багровый конверт. Господин Джебом задумчиво потирает подбородок, глядя на блюдечко с кровью. Хван потирает платиновой салфеткой губы. Феликс возле него тревожно соскальзывает с пошитого бархатного стула. Хван кладёт руку на внутреннюю часть бедра Феликса, не сводя взгляда с серебряных вилок. И никто под столом этого не увидит. Кадык Феликса почти доходит до уровня ключиц. Ханна приоткрывает рот, смотрит на кусок сырого человеческого сердца в тарелке.        — ЧонХа, будь добра, закрой шторы, — Джебом замечает пристальный взгляд супруги в окно. Служанка послушно цокает каблуками к тёмным шторам. Луна покидает вампирские взоры. Джебом придвигается вперёд. — Крис, так ты удосужишься рассказать нам о своем походе?        — Да, сын, — сплетает костлявые пальцы Ёндже, проводя кончиками ногтей по суставам. — Ни слуху, ни духу с твоего приезда. Что же ты молчишь? Плохие вести принёс? — в госпоже что-то есть такое мертвенное, магнетическое. Но давящее, пугающее. Чан отстраняет спину от стула. Глядит через серебряное отражение сосуда на бледную улыбку Сана.        — А что рассказывать? — выпрямляет спину Чан. Сидит посередине стола, большим пальцем проводит по иссохшим губам. Крис смотрит на щель лунного света в шторах. — В замке Трансильвании предлагали обменяться ресурсами, то есть, сосудами. Наша система подбора жертв им показалась весьма современной, но чуждой от их возможностей, планируют перенять у нас такую же систему. У нас есть контракт с Румынией, я поделился с ними кодом от системы подбора пищи.        — Это великолепные новости! — первым открывает обсуждение Джебом, широко улыбнувшись. Тянется к бокалу с кровью. — Выпьем же за это!        — Приятно быть первооткрывателями, — согласно и медленно протягивает руку к бокалу Ёндже. Чёрные кружевные перчатки без пальцев касаются ручки бокала. — Bibāmus!       Шёлковый рукав касается платиновой скатерти. Бледные губы становятся красными. Хёнджин первым ударяет своим бокалом сосуд Хана. Тот удивлённо моргает, пока стол купается в платяном дребезге стаканов. Феликс тоже тянет бокал к Крису, но тот безучастно смотрит в лунное освещение. Йеджи впивается когтями в стакан. Алая кровь обвивает горло. Кровавый нектар придаёт снова вкус к жизни. Обильный вкус металла становится концентрированным настолько, что на мгновение теряешь сознание. Теплота обволакивает всё тело. Готова взорваться изнутри. Широко улыбается, глаза окрашиваются в рубиновый цвет. Момент останавливается. В глазах играют узоры от крови во рту. Это прекрасное чувство! Йеджи почти стонет в голос, откинув шею назад. Ахает с удовольствием, глядя в многослойную люстру наверху.        — Великолепно… — хрипит Феликс, улыбнувшись с клыками. Забывает вовсе о Крисе. Проводит языком под зубами, слизывая капли крови. Голос уходит внутрь горла. Всё тело нагревается изнутри, вены бурлят лавой.        — Ты великолепнее, — быстро произносит под ухом Хёнджин. Горячим воском льётся на слух, сладким мёдом проводит по душе Феликса. Сердце так и стрекочет. Феликс поворачивается, но Хёнджин лишь безучастно хлебает с бокала. Будто бы сейчас этого не было. Но сердце почему-то искрится, и ноги сводятся.        — Ах-х… Всех с Новолунием, — у Джебома весь рот в крови, стекающие капли идут вниз по подбородку. Следы губ остаются на салфетке с кровью разбитого подростка.       Ёндже, Джисон и Ханна пьют более сдержанно. Младшие посматривают на силуэты друг друга, и оба бы предпочли насытиться наедине. Феликс раскусывает виноградину изнутри, как закуску. Госпожа смотрит вправо — синие волосы плавно ложатся шёлком на плечи королевы. Бокал крови Чана так и остался наполненным.        — Почему ты не пьёшь, Крис? — Крис и сам не пошевелился до вопроса Ёндже.        — Нет настроения, — мотает тот головой.        — Крис, нужно питаться, — дополняет Джебом, заглядывая в зрачки Криса. — Сынок, выпей крови.        — Попробуйте! — на радостях восклицает Феликс, и тут же продолжает тише. — Урожай получился… Хорошим. — Чан устало кивает.        — Я бы хотел ещё дополнить о Румынии, — хлопки стекла затихают. — Матушка. — Ёндже прочёсывает затылок, грациозно выпрямив спину. — Несмотря на то, что они в охоте чуть более старомодны, в теме вампирической демографии они вышли на новый уровень. Мама, ты хочешь пополнить династию вампиров?        — Неужели ты нашёл достойную кандидатку, что сможет родить первенца? — блистает диадемой Ёндже.        — Нет. Я говорю об обращении.       Ханна поднимает пальцы над вилкой, и Чан в тьме не увидит, но точно определит это выражение лица. Каждый раз, когда Крис говорит что-то, что родители не оценят и не одобрят — она кривит губы, поднимает брови до скобок на лбу. И если ещё и громко вздохнёт, то всё — ждать беды. Ёндже втягивает воздух сквозь щели в клыках. Феликс хмурит брови. Тишина. Сан пытается не выдать в лице сочувствия разговору. Хёнджин закатывает глаза, тянется вновь к бокалу. Удар вилки об тарелку Джебома звенит. Йеджи приоткрывает рот, пытается заткнуть словесную рвоту глотком на дне бокала. Свободную руку безмятежно Хёнджин опускает к колену Феликса.       Рука Хёнджина порождает мурашки. Хван продолжает смотреть уверенно. Большим пальцем проходится по бедру Феликса сквозь штанину. Ли слегка косит глаза к Хёнджину. Феликс с излишним сопением вздыхает, сводит ноги. Но ладонь Хёнджина лишь тяжелее ложится на бедро Феликса.        — Сын, — нарушает тишину госпожа. — Мы не обязаны повторять за ними. — пока говорит сдержанно. — Никакого кровавого молока в этом доме. Это риск для всей династии брать в дом кого попало. Позор!        — Мама, но ты же тоже обращённая, — уверенно глядит ей в глаза Чан.        — И что? Сейчас времена совсем поменялись, — та недовольно возмущается под треск свечей. — Тогда не было иного выхода, а сейчас он есть. Куча достойных вампирш королевских кровей. Феликса тебе недостаточно? — от названного имени, Ли кивает. Кладёт на колени руки. Хёнджин посматривает на Феликса, и поглаживает большим пальцем его руку. — Чан, не порть нам праздник.        — Вампиризм должен быть выбором, а не прирождённой особенностью, — стальным голосом сообщает Кристофер. Руки Феликса дрожат. Хван горячо сплетает пальцы с Феликсом. Дрожащая ладонь Феликса примыкает к холодным пальцам Хёнджина. Их пясти тепло согревают друг друга. Под столом и лунным светом горит пламя. Большим пальцем проходится по его костяшкам.        — В этом есть доля правды. Кровь не становится грязной от обращения, — Ханна говорит смело до осаждающего взгляда отца.        — Чан прав, — несмело бормочет Джисон. Все смотрят на него. — В династию войти могут осознанные люди, знающие, что хотят делать с вампиризмом.        — Хан, — натянутая мягкость в голосе госпожи слышна даже за дверями. Та кривит губы, и хватается за стебель бокала. — В этом вопросе должны разобраться взрослые и компетентные вампиры.        — И-Извините… — покорно опускает голову Джисон.        — Спасибо за поддержку, Хан, — подмечает Кристофер. — Но тот, кто на троне и будет решать будущее династии.        — Почему ты обязательно должен всё испортить? — гневно вздыхает Ёндже, которая, кажется, лопнет от злости в этом чёрном шёлковом платье.        — Милая, — супруг напротив неё покрывает ладонью бокал. Сгибает пальцы к серебру. — Давай я действительно предугадаю вероятное развитие событий при предложении Чана.        — Нет, — отрезает Ёндже. Джебом смиренно кивает. — И так ясно — это провал. Я не допущу кровавое молоко в истории династии.        — Но мама… — Ёндже встаёт на жалкой мольбе Ханны.        — Моё последнее слово на этом, — на всякий случай — Феликс отдёргивает руку от Хёнджина.        — Мама, династия должна развиваться, а не стагнировать! — возражает Чан, распрямив грудь, согнув пальцы на столе. — Мы должны идти навстречу людям, а не всего лишь кормиться ими и прятаться от них. Пора заключать мир с людьми.        — Они нас веками истребляли, их место теперь в наших зубах, Чан, — одна свеча гаснет от свирепого голоса Ёндже. Сан опасливо отходит назад. — Пойми это — и к разговору не возвращайся. — Ёндже гневно взмахивает рукой.        — И не бросать неугодных в темницу, — Крис не боится, продолжает с невозмутимым взглядом в сторону матери.        — Ах, как… — вздыхает Феликс, быстро хлопнув рот ладонью. Ёндже сначала молчит, лишь вопрошающе сгибает бровь. На лице искажается злоба, правый глаз с прищуром смотрит на Чана. До неё доходит.        — Ты о том сосуде что ли до сих пор?! — Ёндже укоризненно смотрит на сына. Тот спокойно кивает, это разъяряет вампиршу больше. И она начинает смеяться. Ханна напрягается в теле и переглядывается с отцом. — Ах, Чан, не сходи с ума!        — Это мой гарем, — наконец-то, встаёт и Чан. Йеджи смирённо опускает голову, пытается не выдать своё любопытство. — Не тебе в него вмешиваться.        — Сын, — равняется Ёндже с Чаном. Крис выпрямляется всем телом. Феликс вздыхает, глядя на широту его плеч в чёрном атласном костюме. — Не нужно сходить с ума по каждому человечку. Единственная польза от людей это их тела.        — Как ты сказала — времена сейчас другие, — нижнее веко Ёндже дёргается. — Сан, мы уходим. — Крис равнодушно поворачивается к слуге, и приспешник кивает. Не дожидаясь ответа матушки, оба уходят.       Если повелитель оканчивает трапезу — её оканчивают все. Шумно скрипят стулья, все вампиры словно по рефлексу встают из-за стола. Вытирают в минуту рты от крови. Благодарят зачем-то Криса, который вообще сюда не хочет являться.       Кромешная тьма скрывает смущение Феликса перед жестом Хёнджина. Йеджи с надеждой глядит на Хана, и тот пытается не попасть под каёмку лунного света, лишь бы не увидеть этот взгляд снова. Тёмная шаль укутывает за собой все искренности и намерения вампиров. Хваны переглядываются. Джебом и Ханна совсем этого не замечают. Феликс тянет руку к Чану. Крис совсем этого не замечает. В глазах госпожи полыхает яростный огонь.        — Ах ты-ы… — чёрные когти вампирши впиваются в её жилистые ткани. — Стой! — Крис оборачивается к матери. — Оставьте нас! Джебом, ты тоже! — грозно бросает Ёндже.        — Матушка, — устало оборачивается к ней Чан. — Нет в этом необходимости.        — Ах-ах, каждое полнолуние одно и то же, — Джебом лишь устало улыбается, подойдя ближе к сыну.       И всё же, быть здесь — нет нужды. Один за другим покидают покои. Ханна медленно оборачивается назад. Сан ей кивает, пытается обнадёжить, когда она выходит в свет коридора. Те останавливаются возле дверей. До ушей Хана долетают ошмётки шушуканья, даже не пытается прислушаться. Чеён тащит Хана за запястье, тот будто совсем ватный. Крепко держит в руках багровый конверт. Джисон смотрит в спину уходящих Хванов, и медленно идущим Феликсом. Феликс выходит медленно, степенно, поклоняется Хану уже рефлекторно. Ли отстранённо смотрит на свою руку. Которую Хёнджин держал под столом.       Ну, рука как рука. Такая же нелепо маленькая, запястье всё ещё прикрыто рукавом чёрного пиджака. Да и линии на ладони всё такие же изогнутые, прямые, маленькие, прямые. Но что-то изменилось. Вампирская ладонь почему-то стала тёплой. Играет пальцами, до сих пор чувствует горячее прикосновение Хёнджина. Друзья за гаремом так делают? Неправильно трепетать сердцу сейчас, неверно! И что здесь трескает громче, позвольте узнать? Душа Феликса или коридорные свечи? Оглядывается на плетущегося Хвана.        — Хёнджин… — медленно бормочет Феликс.        — Хёнджин! — громче окликает того Джисон. И поворачиваются все. Хёнджин вопросительно дёргает головой, а Джисон быстро идет к нему.        — Идите, я догоню, — вампир отмахивает ладонью сестру и Феликса. Ли тяжело вздыхает. Словечком не обмолвились.        — Пойдём, — Феликс послушно ведёт Йеджи.        — Что-то случилось? — Чеён остаётся позади вампира.        — Я тут хотел спросить… — от Хёнджина не укрывается, как мнётся Хан и прячет конверт за спину. — Ам-м… Где Минхо? — Джисон волнительно кусает нижнюю губу. Хан засучивает чёрные рукава рубашки, выпрямляется. Пытается выглядеть уверенно, лишь пытается.        — А, Минхо, — Хёнджин натянуто улыбается, словно ребёнку. Страшно разбить детскую надежду и сказать, что его любимый питомец умер. В метафорическом смысле. Хван понижает голос. — Он же человек. Я за него беспокоюсь, знаешь, вскармливание — не для него. — половина лица Хвана дружелюбно улыбается во весь рот. Другая половина сокрыта от света свечей, жутко. Голубые, хрустальные глаза смотрят сквозь Джисона, приманивают. Кажется, нет, не кажется, Хёнджин точно никому зла не желает, он говорит правду, да, ему можно доверять, чёрт побери!        — Фуф, — с облегчением вздыхает Джисон, и тут же улыбается, даже смеётся, хотя настроения совсем нет. — Я об этом не подумал. — а Джисон наоборот чувствует себя глупым. Хёнджин кивает. Смотрит на то, как дрожат руки Джисона, когда тот протягивает ему конверт из-за спины. — Я надеюсь, не сочтёшь за грубость и дерзость, но можешь ему передать? Давно очень… Его не видел. — смущённо отводит взгляд Джисон. — Уж надеюсь… — ловит себя на мысли Хан. — С ним всё хорошо.        — Оу, — Хёнджин понимающе кивает, берёт в руки конверт. — Конечно. — врёт с доверчивой улыбкой. — Всё в порядке, я тебя понимаю. Постараюсь организовать вам свидание.        — Спасибо, Хёнджин, — Хван поклоняется словам Джисона с доброжелательностью. Чеён подходит к Джисону с презрительным взглядом. — Доброй ночи.        — Доброй ночи, — Джисон уже отворачивается, но Чеён продолжает с недоверием смотреть на Хёнджина. Щурится красными глазами, смахнув конский хвост.       Хван же подмигивает ей с теми же алыми глазами. И те расходятся в совершенно противоположные стороны. До слуха Хёнджина доносится коротенькая фраза женским писклявым голосочком: «не нравится он мне». И Хван снимает мгновенно улыбку, отвернувшись в свою сторону. Сурово глядит на письмо, вертит красный конверт. Цыкает, заворачивает за угол. Вертит головой. Никого. Тихо в этой части замка. Факел над Хёнджином разгорается до потолка, Хван встаёт под огонь. Аккуратно приоткрывает закрепленный конверт. Старается даже не мять бумагу, аккуратно, двумя пальцами с обеих сторон берётся за бумагу. Тепло разогревается над ним. Огонь освещает аккуратные прописные строчки чернил.       «Я не начинаю свою ночь без мысли о тебе. И не ложусь спать, если о тебе не подумаю. Ты так близко, и в то же время далеко. Неужели я тебя чем-то огорчил, что ты не появляешься ко мне? Приходи ко мне, я очень по тебе скучаю. Давай хотя бы посидим вместе, поговорим. Не сочти это пошлостью — мне просто тебя рядом хватает. Хочу хоть полюбоваться на тебя, услышать твой голос. Я боюсь людей, но мне спокойно рядом с тобой. Никогда такого не чувствовал, знаешь. Ответь мне любой весточкой, чёрный лебедь. Я снова хочу попасть в твой зимний лес. Мне уже давно не было так беспечно. В бездонном ледяном озере нет того зла, что есть в тёплом дворце. Навеки твой, Хан Джисон».        — Как это трогательно. Чёрный лебедь, — злорадно усмехается Хёнджин, мотнув головой. Прижимается к каменной стене. Мнёт в руках письмо. — Ах, чёрный лебедь-чёрный лебедь… — посмеиваясь, поднимает голову.       И бросает комок бумажки в факел.

***

      С мокрыми волосами Ян бродит туда-сюда, скрестив запястья на поясе. Обошёл кровать, провёл маршрут от окна до двери. Лил воду — думал, в бане себя морально подготовит. Нет, вовсе нет, лишь кожу до красноты натёр мочалкой от волнения. Обливался кипятком, Чонин даже не вслушивался в утешения Сынмина.       Уён говорил: «в первый раз может быть больно, но потом будет приятно». Чонин закрывал уши ладонями. Чон продолжал болтать громко настолько, что смущались одноклассники спереди и сзади: «вообще, без смазки лучше даже не пытаться». Даже учитель уже возмущённо ругался, но Уён шёпотом продолжал «и никакого пятиминутного секса! Помни, Чонин, для первого раза есть три правила: договорённость, смазка, и презерватив». И Ян никогда бы и не подумал, что это понадобится.       Ночная прохлада не освежает — запутывает. Здесь нет никакого тепла. Отражение в зеркале лишь цинично повторяет за движениями Чонина и исчезает тут же за рамкой зеркала. И Ян этого даже и хочет. Чонин полностью избегает вид своего тела в зеркале. Именно сейчас оно кажется ему таким нелепо тощим, корявым, по сравнению с Чаном. Ян обнимает себя, разминает предплечья, будто бы пытаясь их разорвать. Отвратительно.       В голове мелькают кусочки картинок эротического воображения. Хотя, сложно это даже себе вообразить, и удержать на этом фокус внимания. Сердце колотится. Неужели, я и правда с ним пересплю? Ян массирует виски всеми пальцами, пытается выстроить логическую цепочку в голове, пытается поймать тот самый момент, когда влюбился и возжелал. Нет. Есть «до» и «после». Чонин не может выследить начало, и надеется на отсутствие конца.        — Ты готов? — заявляется Сынмин без стука.        — Нет, — нервно улыбается Чонин.        — Так, — Ян замечает в руках Кима какой-то железный чемоданчик. — Не волнуйся, не ты первый…        — Иди нахуй, — закатывает глаза Чонин, и Ким со смехом открывает чемодан.        — Возможно, ты последний.       Перед взором Чонина открывается куча кистей, аккуратно сгруппированных по кармашкам и отделам. Двухслойный, кажется, чемодан до бесконечности большой. Похож на глубокую кроличью нору. Сынмин открывает золотую палетку. Глаза Яна разбегаются по пестрящей палитре блестящих кругляшков с пудрой и бронзером. Ким увлажняет лицо Чонина, щекочет пушинками кисти, и Ян уже уверенно поднимает голову навстречу косметике.        — Ты же не в первый раз к нему в покои. Чего тебе бояться?        — Мы никогда до этого не…        — Серьёзно? — моргает Сынмин, отстранившись. — Почему? — вновь принимается за грим.        — Ну, — волоски бровей слипаются между собой под холодной липкой щёточкой. — Мне нужно было время. — Чонин дополняет тише. — Он у меня первый… И это всё… Я даже не знаю. Но хочу.        — Все мы там были, — Сынмин утешающе улыбается, набрав на аппликатор немного теней. — Господин сделает всё, как надо. Даже не бойся — я слышал, он должен быть нежным.        — Угу, — слушается Ян. За веками в голове всплывает сцена поцелуя, тягу двух тел друг к другу, горячее до мурашек. Ты это больше ни от кого не услышишь — только от меня. — Я боюсь сделать что-то неправильно, и отвергнуть его — я же даже не знаю, каково это. — Чонин прикусывает губу. — Он этого хочет. И я хочу.        — Открой. Посмотри вверх.        — А каково это на деле?        — Приятнее, чем воображать, — отвлекается на палетку Сынмин. — Тебе может быть сначала больно, но это не критично. Знаешь… Если хочешь этого, ты и сам поймёшь. Не волнуйся, не зажимайся сильно, просто трепетно касайся его, говори с ним сексуальнее, и поверь — он возьмёт всё в свои руки. Делай всё, как чувствуешь. Всё же… Есть в тебе то, что покорило повелителя. — Ким загадочно улыбается, и теперь проводит горьким персиковым тинтом по губам Яна. — Не бойся — эта ночь для тебя. Тебя ещё не призвали к себе?

***

      И никто так и не позвал Чонина. Нет приглашения — нет входа. Подумал бы кто угодно на месте Чонина, смирённо бы развернувшись в свои покои. Дожидаясь открытых дверей и надеясь на то, что его когда-то заметят. И Чонин с ними не согласен.       Чонин заявляется к Чану без предупреждения. Запрещено так, нельзя — отказал ему Сонхва в сопровождении. Дождись — поддакивал Юнхо. Голову с плеч — кричали ему вслед. Чонин лишь принимал удары слов спиной, не сходя с пути. Запрещено — кому угодно. Только не Яну Чонину. Его бы каждая муха ужалила в этом гареме, прибить мечтает каждое живое и неживое существо. Только без разрешения Чана делать этого никто не будет.       И мертвенной тишине в королевских коридорах пришёл конец. Топот заглушает стук огня в факелах. Стражники будут лишь охранять, и пристально разглядывать каждую пролетевшую мушку — никого не упустят. Тени сгущаются под светом огня. И Сан больше не будет спать у королевских покоев этой ночью.        — Ты что здесь делаешь?! — оживляется Сан при виде грозной походки Чонина. — Повелитель занят сейчас, нельзя к нему.        — Пусти, у меня срочное дело, — Сан не скрывает неприязни, когда чувствует от Чонина слабый аромат парфюма.        — Чонин, или как тебя там, — угрожающе приближается Чхве, что Чонину и отвечать нет нужды. — К повелителю нельзя заявляться, когда ты вздумаешь. Тебя не звали, иди обратно.        — А мне он говорил обратное, — без боязни проходит к дверям покоев Чонин.        — Ты никак не уяснишь?! — откровенно злится Сан.       И сразу понимает, что Чонина красили явно не первый час. Чёрная шёлковая рубашка, и те же тёмные обтягивающие брюки с начищенными туфлями пусть и кажутся до ужаса простыми, но Сан же замечает на его шее цепочку. Нет, всё тут точно неспроста. Чонин лишь закатывает глаза, почти процеживая сквозь зубы:        — Я не зря весь ден… Всю ночь готовился к этому.       Сан преграждает тому дорогу:        — Не играй с судьбой, позовут — придёшь, — Чонин кидает раздражённый взгляд на Сана. И Сан отвечает тем же. Сужает глаза до формы лезвия. Красные глаза похожи на острое окровавленное лезвие. — Не считай себя особенным, у всех так было. — но Чонин не боится крови. Чонин ощеривается, сузив грозно лисьи глаза. Лис же хищник, и лис может напасть.        — Что здесь происходит? — Чан резко открывает двери покоев. И Крис выглядит по-домашнему, в свободных штанах, майке и тапочках. Чонин несдержанно улыбается.        — Господин, — учтиво кланяется Сан. Тело бросает в дрожь, Чхве хватается левой рукой за правое запястье. Вспомнив, что Чонину тоже вообще-то надо — Ян повторяет его действия. — Я предупреждал его, что Вы его не вызывали, но он так и не уходит…        — О! — выпрямляет спину Крис, словно проигнорировав хранителя покоев. Свет из его комнаты тепло приглашает к себе Чонина, и Ян уже не оглядывается в холодные, злые коридоры. А Крис… Крис даже не смотрит на слугу. Широкая улыбка озаряется на лице Бана. — Всё хорошо, Сан, ты можешь быть свободен. Ян… Проходи. — аккуратно, приглашающе заводит руку за плечо Чонина.        — Я не все, — бормочет Чонин, свободно поддаваясь рукам Чана. Сан оборачивается, окинув на Чонина неодобрительный взгляд.        — Как прикажете, государь, — два безучастных стражника пропускают внутрь повелителя и Чонина.       Двери закрываются. Сан смиренно вздыхает. Чонин победоносно улыбается. Сан встаёт снова под факел, в той же позе, в какой был до Чонина. Смотрит в затемнённые окна напротив, и тихо, с тенью печальной усмешки, шепчет самому себе:        — Ты и в этой жизни дружишь с себе подобными, Аиша.

***

       — Ты великолепно выглядишь, — заводит Крис рукой в затылок Чонина. — И… Я рад тебя видеть, серьёзно.       Злобные коридоры, колючие и холодные шипы остаются снаружи. Словно сообщил всем во дворце «я в домике», поставил на паузу игру в догонялки со смертью. Уютная тёплая комната, зашторенная большая и мягкая кровать — Чонин свободно вздыхает, прилипнув спиной к руке Чана. Шторы прочно задёрнуты, освещение по-домашнему неестественное.        — Сообщу позже Сану, чтобы впускал тебя просто так, — проходит Чан к компьютерному столу. — Ты чего-то желаешь?        — Тебя, — выключает свет Чонин. — Я желаю тебя.       Делай, как чувствуешь. Чонин не желает говорить долго. Глазам нужно привыкнуть к темноте. Чонин медленно, но уверенно бредёт вперёд. Крис заграждает собой шторы.        — Я хочу утолить твою жажду сегодня. Твоё либидо, Бан Кристофер Чан, — Чонин лишь бредёт из одного конца комнаты в другой. Медленно, но верно. Растягивая каждое слово сладостным голосом. Крис озадачен.        — Нет, Чонин-н… — Чан отходит подальше от человека. Ян непонимающе смотрит на вампира. Бан напряжённо тянет себя за луковицы волос. — А-а-ам… — Чонин видит впервые его таким. Потерянным. — Я… Ты… — Чан оказывается вжат в подоконник. — Можешь остаться, если тебе т-тут мягко. — Чан старается даже голову на Чонина не поднимать. — Но я… До рассвета… К тебе не подойду.        — Почему? — и именно когда Чонин это спрашивает, в его голове чётко произносится.       Полнолуние. Вампиру нужно тело. Либидо повышается.        — Я серьёзно, Чонин. Тебе лучше держаться от меня подальше эти ночи. Это немного… — Ян наоборот подходит ближе. Чан прячет лицо в руках. Тяжело тянет себя самого за кожу. Морщится, и ослабленно стонет. — Чонин, пожалуйста, я не хочу тебе сделать больно. — буквально воет он, словно уворачивается от тяжёлого удара. — Я ненавижу эту часть в своём организме, ч-чёрт…       Чонин недовольно кладёт руки на пояс, согнув локти. Щурит глаза, глядя на Криса. Я не ради этого метался четыре часа! Но злость быстро сменяется улыбкой. Чонин галантно проходит вперёд, наклонив голову. Крис делает шаг назад. Чонину в глаза посмотреть боится. А Чонин укладывает руки на корпус Криса, что тот лишь замирает. Проходит мимо, оставив мимолетное касание на талии. И широко раскрывает шторы. Луна светит ярче солнца. Чан задерживает взгляд на Чонине. Испуганно ловит дыхание, замерев на месте. Весь страх виден на лицо. И всё равно делает шаг назад.       Чан меня даже не трогает — именно эта мысль двигает Чонина ближе к вампиру. Бан чувствует запах Чонина, и готов запарить в воздухе. Лишь бы убраться от манящего человеческого аромата подальше. Кожа, весь этот чистый и невинный аромат, да ему бы позавидовал сам Жан-Батист Гренуй! Благоговеющий человеческий аромат наполняет ноздри. Нельзя. У Чана капилляры бы лопнули в глазах от перенапряжения. Этот запах повсюду. Крис перенапрягает кулаки до побеления. Бан почти забивается в уголок. Чонин трепетно касается его ладони. Мурашки карабкаются по каждой линии ладони. Бан почти скулит:        — А этого делать не стоит, — отдёргивает руку. Чонин уже обиженно скрещивает руки на груди. — Нет, Чонин, это плохая идея, серьёзно. — Крис стоит спиной к луне. Ян закатывает глаза, распрямляется. — Нельзя вообще касаться мен… — Чонин убирает обе руки с лица Чана, хоть тот и старательно их напрягает. Язык ударяется об зубы. — Ч-Чонин… — у того губы дрожат от вожделения.       И Чонин понимающе касается их своими. Нежно. Чан в ступоре не может и пошевелиться, Ян чувствует своей грудью его руки. Горячее сердце отбивается под костями рёбер. Ян оттягивает верхнюю губу. Человеческое тепло обвивает Криса. Я полностью растаял. Чан прикусывает клыками нижнюю губу Чонина. Позволь мне согреть и тебя. Ян болезненно вздыхает. Кровь мгновенно оказывается на зубах Чана. Чан быстро тянется к волосам Яна, тянет его за луковицы волос. Крови на губах становится больше. Бан быстро отстраняется:        — Прости, я не хотел… Нет, я не хотел! — тот начинает оправдываться, но Чонин притягивает к себе Чана вновь, запустив руку в кудрявые мягкие волосы. Его кудри щекочут кожу между пальцев. — Ян, ты всегда можешь уйти…        — Не хочу, — с закрытыми глазами приближается Чонин, шепчет в поцелуй.       Оставляет кровь на губах Криса. Бёдрами движется вперёд, обвивает своими голени Чана. Намеренно соприкасаются пахами. Чонин прикусывает губу Чана в ответ. Насмешка проходится горячим воздухом по ранке Яна. Дышать всё тяжелее. Трение сквозь ткань брюк всё жарче разжигает пламя. Обхватив спину Яна, Крис грубо толкает его на кровать. Спина жестко ударяется, но это терпимо.        — Ты точно этого хочешь? — и нависает над Чонином. Чонин кивает, касаясь разодранной губы. Кровь остаётся на пальце. — Скажи это.        — Я хочу тебя.       Ян притягивает его к себе снова, нежно растягивая поцелуй. Всё та же простыня, мягкое покрывало под спиной успокаивает Чонина. Крис пробует на вкус, глубоко касается языком нёба.       Чонин проходится кончиком по всей длине языка, каждой вене, шершавости языков парней гладко ложатся друг на друга. Кажется, что в первый раз. От щекотки во рту, Бан несдержанно улыбается, и облизывает своим язычком дёсны Яна. Чонин постукивает пальцами как по клавишам пианино, мягко поглаживает его по шее. Улыбается Крис отрывается от Чонина, и рычит:        — Ты же знаешь, я не смогу оставить тебя, — красные глаза опускаются к губам, губы приливаются к чужим.        — Да-а, Крис-с? — намеренно стонет Чонин, вытягивает шею, улыбнувшись.        — Сука, — ругается Чан, и снова касается губ Чонина. — Ян… — тепло целует в лоб. — Ты правда готов поделить свой первый раз со мной? — повисает Крис над Чонином, выставив руки у его плеч.        — Да, — уже нет стеснений. Чонин забывает о каждой буковке своих сомнений. — Ты — мой единственный, прекрасный господин, и всё, чего я хочу — это ты, и только ты.       Властвуй надо мной. Я полностью твой, мой господин.        — Чонин, скажи свои запреты.        — Никаких, господин, — Крис прячет улыбку за вздохом, отвернувшись.        — А предпочтения? — вновь смотрит Крис на него, погладив по чёлке.        — Укуси меня, — Чонин вытягивает шею        — Ты всегда… Можешь остановить меня. — Крис тянется к телу, проникает руками под футболку Чонина. — Скажи «стоп», и я остановлюсь. У меня есть самоконтроль, не бойся меня.        — Хорошо, мой господин, — хитро щурит глаза Чонин, действительно напоминая лиса сейчас.        — Не называй меня так, — мотает головой Крис. Нависает над Чонином, всем телом прижимает к кровати. Руки тянутся к чему-то под кроватью. Сиреневый бутылёк смазки ложится возле Чонина. — Полагаю, нам нужно это? — Чонин кивает, глядя с улыбкой на то, что луна показывает всё.       Луна освещает действительно всё. Чонин бы описывал вечно, если бы вечность была в его распоряжении. Широкие, массивные плечи. Всё в нём настолько гармонично сочетается, луна лишь позволяет, разрешает Чонину смотреть на глубину его ключиц. Большие руки, вены глубоко выделяются на руках. Их только дотронуться, они будто чуть поднимаются над кожей. А эта грудь? Большая грудь рьяно выделяется на фоне всего тела. Кубики. Сосчитать их пальцами, дотронуться их, убедиться, что их ровно шесть. Пальцам можно, великая честь Чонину удостоилась трогать господина. И теперь он в этом убеждается.       Губы к губам. Клыки к зубам. Руки к животу. Одежда к полу. Мурашки об мурашки. Ладони Чана к талии Чонина. Губы к шее. Целует в ямочку у подбородка. Протяжно. Стоны к причмокиваниям. Грудь к груди. Ниже, ниже губы. Спина приподнимается вверх. Пальцы ползут вниз.       Хочется слиться в одно целое с телом Кристофера, быть, как тело Кристофера. Быть с ним. Или им. Чонин широко улыбается, скулы сводит.       Ян свободно кладёт руку на член Кристофера, хитро улыбнувшись. И кажется, он крепчает под каждым прикосновением. Теплеет. Бурлит изнутри. Член Чана крепко встаёт, упирается в пах Чонина. Ян в удовольствии мычит, когда горячие губы дышат прямо в плечи. Руки блуждают по всему телу, поглаживают кубики, пресс. Ключицы покрываются мурашками, грудь глубоко уходит внутрь. Диафрагма вздыхает глубоко. Забудься.       Ян осознаёт, что он без футболки. Тело напрягается. Это Кристофер здесь может без стеснений блуждать с голым телом, показывать всем свою прекрасную наготу. Чонин скрещивает руки на груди. Забвение пропадает, затихает. Разум сияет ярче. Крис раздвигает его руки. Запястья всё равно тянутся прикрыть торс. Пальцы Криса постукивают по линии трусов. Чонин скрещивает ноги. Это не укрывается от Чана:        — Что-то не так?        — Ладно… Я стесняюсь, — на выдохе проговаривает Чонин. Смущенно приоткрывает глаза. — Твоё тело… — закрывает глаза руками, Чан тянет их на себя. Бормочет неуверенно, невинно. — Оно мне очень нравится. Серьёзно. Я очень хочу такое же, я всегда такое хотел, но ничего для этого не делал. И мне даже стыдно, что… Я таким же не обладаю… Ох, чёрт! — усмешка ударяется об губы Чана.        — Всё в порядке, Ян, — поцелуй в уголок губ. — Спасибо тебе. — в середину губ. — Но ты и сам очень… Очень… Красивый. Хочешь, в зал пойдём? — Чонин ему кивает. — Всё в порядке, Ян, пойдём. Ты всё сможешь, мне нравится твоё тело, у тебя уже есть задатки. — шёпот, другой уголок губ. — Правда. — несколько поцелуев. — Очень. — укус. — Красота в глазах смотрящего.       Холодные пальцы быстро согреваются под человеческим теплом. Ян полностью растекается между пальцами Криса, как вино. Нет, даже как мёд. Раздвигает свои ноги, приподнимает таз. Я схожу с ума сейчас. Чонин закрывает глаза, а в них будто красные огоньки играют.       Пальцы Чана проползают по бедренной кости. Хватается ладонью за бёдра, раздвигает их шире. Крис смотрит вниз. Дрожащей от возбуждения рукой, Чонин тянется к его подбородку. Кончиками пальцев поглаживает ягодицы. Шлёпает. Ян улыбается. Ткань боксеров сползает к рукам Криса. Чонин не отрывает взгляда в тёмные глаза напротив, затягивающие, дурманящие.        — Смотри на меня, детка, — шепчет Чонин. Говорит приказным тоном. — Смотри мне в глаза. — Чан приподнимается. — Твоё тело теперь моё. — Чонин словно гипнотизирует, теряет фокус взгляда. Жидким взором исследует каждый изгиб и рельеф груди Чана. — Они хотят… — возбуждение Чонина сравняется с аффектом наркотиков. — Тебя себе присвоить. Но уже поздно. — смазка плавно стекает на пальцы Криса. — Это я тебя не оставлю, волчонок.        — Уверен? — первый палец проникает внутрь, касается простаты. Чонин резко тянет шею над подушкой, издав стон. — Детка, я ничего не сделал. — влажное, мокрое приятно проникает внутрь.       Второй палец — Чонин напрягается всем телом. Издаёт протяжный стон. Ян уже ни о чём не думает. Бурлящее внутри чувство ускоряется с каждым движением пальца Криса. Каждый толчок щекочет каждую мурашку изнутри. Удовольствие отзывается эхом и волной мурашек изнутри всего тела. В глазах туманно, чётко видно голову Криса над собой. Тёмные, пьяные глаза, смазанная, но такая уверенная клыкастая ухмылка. Два пальца всё ещё в Чонине. Ускоряются. Проводят прямо по длине органа. Щекотно, нет, щекотку помножили на двести. Веки Чонина слипаются, не выдерживают.        — Детка, хочешь смотреть мне в глаза дальш…? — заткнись. Чонин тянется к губам Чана.       Поцелуи яростные, голодные. Крис высовывает язык. Чонин приоткрывает глаза, и видит внимательный, изучающий взгляд. И Ян уже не контролирует ни губы, ни слюни — посасывает вампирский язык, уже неосознанно. Глаза Криса красные. Внимательно смотрят будто вовнутрь души Чонина. Но он же говорил, что его глаза не становятся красными. Нет. Желания нет обдумывать это сейчас. Лишь облизывать языки друг друга, глядя в глаза. Пристальный взгляд отчасти напрягает. У Криса пальцы устают, но Чонин лишь толкается вперёд, не отпуская. Сжимает мышцами внутри чужие пальцы. Крис тихо вздыхает, прервав поцелуй.        — Ты готов? — налегает Чан над Чонином. Горячей грудью ложится на Чонина, даже заставляет поверить в свою человечность. Ян в очередной раз кивает. — Скажи это.        — Я хочу твой член в себе, блять.       Укуси меня. Чан улыбается, вновь шлёпнув Чонина по ягодице. Поглаживает изнутри плоть, нежно касаясь внутренней стороны бедра. И пальцы сменяются на кое-что потолще. Член проникает в сокращающееся отверстие мышц быстро. И со стоном Чонина. Это было слишком быстро. Нет, Чонин не стонет, кричит. Пытается словить воздух ртом, болезненные ощущения проливаются по всему телу. Широко открыв рот, Чонин устремляется взглядом на Криса. В живот словно бьют изнутри.        — Б-Больно… Ох! — резко выдыхает Ян. Боль быстро перетекает в удовольствие.        — Тебе больно? — Крис замедляется. Чонин спиной мгновенно подаётся вперёд, обхватив ногами Криса за поясницу.        — Не останавливайся, — запрещённый приём — понижать свой голос так. Говорить со вздохами на гласных. Изгибает спину, сам идёт навстречу члену.       Крис усмехается, и не останавливается. Лишь ускоряется в движениях. И каждое движение выбивает новый стон, громче предыдущего. Чонин весь дрожит, стукается головой об спинку кровати. Ян хватается руками за плечи Криса, сжимает, мнёт в руках его бицепсы. В ресницах играются искринки. Внутри всё опять и опять переворачивается. Тело понемногу преет. Член Яна невыносимо пульсирует, бьётся головкой об лобок Криса. Грудь Чана блестит, но каждое движение слишком быстро, чтобы сфокусироваться. Вот-вот, из головки брызнет. Нет. Не сейчас.        — А… Пх… Ах… Чонин хватается за волосы Криса, потянув к себе. — У-Укуси меня-а-ах… — фразы превращаются в стоны.        — Чёрт, — рычит Чан, натирает губы Чонина своими. Губы Чонина уже совсем сухие, искусанные. Пить хочется. — Чонин, ты…        — Ку-усай меня-я-яах! — уже гневно кричит Чонин, схватившись за волосы Криса. Ты мой. Ты принадлежишь мне. Только мне.       Чан впивается клыками в шею Яна. Чонин кончиками ногтей слабо царапает всю спину Криса. Стон выливается в крик. Язык Криса быстро слизывает выступившую кровь. Елозит язычком по шее Чонина. Горячая кровь высасывается Чаном.        — А-Ах… — приподнимается Чонин над кроватью. — М-м… А-Ах… — ни капельки не больно.       Горячо, тепло втягивает кожу шею в губы. Оставляет поцелуй. Синее пятнышко красуется на дырках клыков. Волна мурашек бежит до головки члена. Пульсирует, вся кровь в организме в момент будто приливает к головке члена. Чан берёт не так много крови, поглаживает длину шеи Чонина. И Ян верит его самоконтролю. Крис слизывает остатки крови. Тело трётся об грудь Кристофера. Белоснежные капли пота выступают на такой идеальной ровной груди. Ты мой, только мой.       И они думают об этом одновременно. Лисья лукавость и хитрость на лице Чонина делает его уязвимым. И настолько, что Чонину плевать, просто плевать. Хочется моргнуть этот момент, и запечатлеть. Чан ускоряется, Чонин ловит темп, идёт навстречу. Чан над ним, с такой любовью опускает веки, наслаждаясь видом Чонина. Просто за его растрёпанность. За долгожданное соглашение растаять, отдаться Чану, и забыть о своём холоде.        — Ча-а-ан… Я… — Крис проводит пальцами по щеке Чонина. Расцеловывает мягкость губ Чонина.        — Чонин… — голос Чана над ухом заставляет ноги скреститься вместе. Хрипотца доходит мурашками и до мочек ушей.       Пустеет. Тело изнутри пустеет. Чонин кончает. Расстроенно и удивлённо ахает. И Чан изливается в Чонина практически через секунду. Горячая тёплая плоть изливается вовнутрь Яна. Кристофер втягивает грудь в себя, глубоко вздыхает. Падает рядом с Чонином. Ян, запыхавшись, смотрит в потолок. Люстра без свечей пуста, луна освещает обнажённые тела. Чонин ловит ртом воздух, глубоко глотая горлом.        — Это было… Нечто… — Чан вытирает ладонью рот и всё лицо. — Фу-у-уф… Как тебе?        — И теперь я… Должен уйти, как все остальные? — боязливо Чонин оглядывается на Криса.        — Нет, Чонин, — обнадёживающе улыбается ему Крис. Выдыхает, и целует Чонина в переносицу. — Нет-нет… Всё хорошо. Ты — не все остальные. — Чонин улыбается, думает, что его цитируют. — Как же ты до сих пор не понял, что я тобой пленён? Твои лисьи глаза покорили моё сердце навеки. Твои лисьи лапы забрелись мне в душу, протоптались мне по сердцу. Ян Чонин… Ты господин моего сердца. Чонин… — нежно, легко целует в уголок губ. — Ты будешь любим, пока я дышу.        — Крис… — укладывает голову Чонин на голое плечо Чана. И делает макушку уязвимой для нежных поцелуев. — Я… Тебе понравилось?        — Ты шутишь? — взъедается Чан, весело дёрнув головой. — Мне больше, чем понравилось! Я рад… Быть твоим первым, Чонин.       И Чонин думает, что единственной трудностью сейчас будет доковылять до душа. На дрожащих от оргазма ногах дойти, доползти до душа. Пусть-пусть так думает до утра. Пока пусть поспит сладко, обнадёженно понежится сначала в душе, потом и в руках Чана. Мы позволим ему обрадоваться своему первому разу. До наступления следующей ночи. Хорошего должно быть немного.       Потому что Феликс сейчас совсем несчастен.