Кровавое молоко

рядом с тобой не место мне, и я это знаю я избегаю тебя и сбегаю

       — Давай я расскажу тебе сказку, Джисон. О двух потерянных ребятках — брате и сестре, — матушка при жизни любила читать сыну на ночь, прикрыв волосы шёлковым полотном.        — А-а… «Снежная королева»? — Джисон любил тянуть её за платок на голове, и укутываться в нём сам.       Казалось, что так будет безопаснее. Хан Джейнин, поэтому, не жалела для сына ничего — повесила над кроватью Джисона шторы, что укрывали его от всех страшнейших монстров. И даже если человеческие дети, за километры от дворца, кричали, что он монстр. Не долетали те оскорбления до его дворца, и Джисон лишь слышал от мамы, что все страшные чудовища позади, постукивая молочными клычками друг об друга.        — Нет, не совсем. Пусть в этой сказке тоже есть королева, но она далеко не снежная…       И Джисон внимательно слушает, не упуская ни единого слова.        — Жили были брат с сестрой в одной деревне… — у Джисона дежавю, и кажется, у детей не должно и быть дежавю. Правка — у человеческих детей. — Одного звали Ёнатан, другую звали Джейн. Джейн была скромной, кроткой, чуткой, но завидной красавец деревушки. А Ёнатан был хитёр, всё тешился, дурачился, любил споры затевать, и выигрывать. Одно лишь в нём скверно было — Ёнатан постоянно завидовал своей сестре. И жили они, да не тужили. Все в деревне их любили: от стара до млада. Помогали по дому, учились, в церкви молились, хихикали, на речушке купались, да с местными ребятами играли. Были они вдвоём, как кровь и молоко.        — Кровь и молоко? — уточнил Хан, широко открыв рот, будто позволяя сказке матери входить внутрь себя.        — Кровь и молоко, Джисон, — у мамы были самые нежные руки. Её запястья были пропитаны материнской любовью, что уж говорить о пальцах, что так искренне проходились по прядям Хана. — Так говорят о людях, подпитанных, здоровых.        — А-а… — закивал Джисон увлечённо.        — Но вот… Несчастье настигло деревню. От чумы гибли мирные граждане. Покрывались их кожи жуткими, гадкими, черными пятнами! Кашляли они кровью, но совсем невкусной… Белели на глазах обычные люди, падали, и засыпали глубоко. Все друзья Ёнатана и Джейн перестали выходить гулять, улицы пустовали. И благо было одно — жили ребята на краю деревушки, до них хвора могла и не дойти.       Расстроенные, больше дома сидели, у окна куковали, да в огороде местном помогали. Спокойствие длилось недолго. Пытались уберечь детишек их родители, но и сами захворали, слегли. Мама и папа считали дни до кончины, с кровати совсем не вставали. Ёнатан метался туда-сюда, хотел помочь, а Джейн с кровати не сходила, помогала, чем могла. Чумные доктора — люди, с вороньими клювами и головами, пришли в деревню, и начали сжигать дома. Учуяв запах жаренного, брат с сестрой испугались. Пора было бежать. — картинки так пёстро и играют в глазах Джисона.       Еле запихав к себе все свои вещи, Ёнатан да Джейн помчались в лес. Кое-как остались незамеченными. Бежали, бежали они долго. Ноги отнимались. Джейн задыхалась, пока бежала. У Ёнатана ноги в кровь стирались, хромал. И сами не знали, идут — куда глаза глядят. Шли днями, спали ночами.       Решили остановиться, передохнуть. С печалью глядели в дым, которым раньше была их деревня. Еды было совсем мало — с голоду и усталости умяли всё сразу.       По ночам было совсем темно, сыро, и холодно. Как ночь прошла — шли дальше, озеро обнаружили, да у большого дуба ночлег разбили. Думали, куда идти дальше — совсем не знали, что делать, надеялись хоть город отыскать.       Ёнатан решил охотиться, рыбачить, а Джейн решила грибы, да ягоды собирать. Вот и разделились брат с сестрой, оставив ночлег, обещали друг другу встретиться с запасами на том же месте. Только вот… — делает паузу матушка, а Джисон волнительно ловит дыхание.       Джейн совсем быстро уставала. Тропинку пройдёт — присаживалась, охала. Встанет — сесть обратно хочется. Но Джейн была отверженной хозяйкой — продолжала путь, набирала в корзину грибов, да побольше. И вот — солнце садилось, пора была вернуться — а Джейн не добрела до большого дуба — упала!        — Ах! — Джисон приглушает испуганный вздох ладонями.        — Ёнатан же вернулся с большим уловом, был готов обрадовать сестрёнку… Да вот не пришла она. Ждал её, к рыбе не прикоснулся даже. Темнело небо — виднелись уж звёзды, не сдержался Ёнатан — зажарил рыбу, как смог, да съел. Время шло — всё не было её нигде. Уже и луна взошла над лесом.       Пошёл сестру искать, кричал имя её. Опушка леса помогала — его эхо всё дальше устремляла, лишь бы Джейн услышала. А Джейн задыхалась — кожа покрылась потом, и возникли на руках чёрные пятна. Корзинку обронила, в ночи проснулась, да пошла. Даже не подозревала, что Ёнатан где-то рядом, ищет её.       Головушка совсем болела — перепутала она север с югом, да пошла совсем в противоположную сторону. Идти было сложно, тело совсем болело — пришлось ползти. Уж изранила она ручки ветками, подавила жуков. Бедняжка тоже заразилась чумой от папы и мамы!        — Ужас… — Хан вообще не хотел спать, лишь бы оставить подольше мамочку у подушки.        — И доползла она до дома лесника. Заброшенной виллы, совсем никого там не было. Она так думала… Молила открыть, еле встала. Ловила ртом воздух, лёгкие будто не давали ей дышать. Стучалась…       И открыл ей принц. Вальяжный, красивый господин, молодой, казалось — ровесник Джейн! А как богато был он одет — его тёмные длинные волосы почти покрывали воротник. Бледный, но до жути великолепный. Только вот — рот у него в крови лесника был. Джейн увидела это, и в обморок упала.       Польщённый красотой, дивным лицом незнакомки, вампир счёл её чудом небес, судьбой своей! И влюбился с первого взгляда… А ведь, любовь вампира — это чудо, ниспосланное с небес. Она способна на многое, как даже люди не умеют любить. Любить вампир способен всего лишь раз в своей жизни, знаешь же, Джисон? Такими словами и чувствами зря не распыляются.       Вот и забрал он девицу к себе во дворец. Хорохорил, лелеял он девушку, переодел в красивое платье, да причесал её, уложил в лучшие покои королевства. Спала она среди шёлка и золота, да на пуховой перине. Целовал он её, наглядеться и насладиться никак не мог.       Вампир всё ухаживал, слугам приказывал дать спящей всё самое лучшее, и ждал. Ждал, пока она проснётся, лишь наблюдал. Наслаждался её красотой и летаргическим сном. Шли ночи — не вставала она. Исхудала совсем — по телу ползли синие пятнышки. Стала похожа на куклу в хрустальном гробике. Тогда-то вампир и догадался — умерла она. Расстроился, разозлился. Недолго думал, побродил чутка, побесился, да решил её воскресить. Вонзил он ей клыки в её тонкую, лебединую шею, испил из неё остатки болезненной крови. Да себе руку порезал — чтоб насытилась сразу. И встала она… Вампиршей.       Джисон поддался молчанию. Загадочная улыбка матери придавала истории больше сладостной жути. У этой сказки был вкус крови, свежей, как раз той самой, которую пьёшь именно под светом луны, которой губы не касались уж месяц. С изобилием Хан бегает глазами — тени сгущаются. Смоль проливается на каждый участок в комнате Хана. Дежавю усиливается. Вампирята не должны бояться темноты. Но комната мрачнеет, никакого света.        — А как же Ёнатан? — лишь белый оскал матери.        — А Ёнатан… — мурашки пробежались по спине Джисона. Дыхание участилось. — Снова всех обхитрил. Он убил твоих родителей.       Тьма превратилась в рой летучих мышей. Их крик заполоняет все покои. И становится криком самого Джисона. Материнская рука присаживается на плечо Хана. Тот оборачивается на неё. И когтистые крылья ударяют мальчика прямо по лицу.        — А-А-А-А! — с истошным криком вскакивает с подушки Джисон.       Конечно, он сейчас во дворце Ёндже. Нет никакой мамы рядом — с её смерти годы идут. И вокруг нет мышей, свет, конечно, Хан спит при свете. Иначе сонный паралич неизбежен. Ни души, только прибежавшая Чеён на крик господина.        — Господин! — взволнованно прикрикнула она. Та поправляет волосы, подбегает к Джисону. Заползает на кровать, согнув ногу. Чеён хватает его за скулы, вглядывается в его глаза. — Всё нормально, это просто кошмар.        — Чеён… — во рту слюни засохли в один момент. Сердце колотится, что и уловить дыхание больно. — Каж-жется… — Хан сокращает короткие вздохи до единого глубокого. — Грядёт что-то ужасное. Во дворце происходит неладное.        — Хан, — Чеён мотает головой, не выдавая в голосе ни единой эмоции. — Это ещё не кровавая луна. И это всего лишь кошмар. Всё хорошо, ты под защитой. — поглаживает та ладонь Хана.        — В этом дворце нет защиты, и никогда не было, — но тот её отдёргивает.

***

      Чонин выходит из покоев, зевнув. Спокойно расправляет спину, услышав хруст собственного позвоночника. Облизывает нижнюю губу, что до сих пор побаливает от клыков. Проводит большим пальцем по ней, обходя охрану Чана. Невесомые следы прикосновений и лик Чана в голове будоражат молодую кровь. Улыбается самому себе, и лишь хочет уснуть у себя в приятной усталости.       Повторим? Казалось, этому не будет конца ни прошлой ночью, ни этим днём, ни этой ночью. Хотелось большего. Но Чонин давал себе чуть-чуть от прикосновений Криса. И Крису говорил, что хорошего должно быть немного. Особенные ощущения теперь не хотелось делить ни с кем, кроме Криса — и мыслей бы не возникло, что будь это кто-то другой.       Всё так быстро завязалось. Не бывает такого. Касается языком губ снова, чтобы убедиться, что это правда. Припухлость снова это доказывает. Чонин бредёт дальше по коридору.       Феликс.       Угрожающе приближается. Давненько его Ян не видел. И неясно — кланяться ли или игнорировать. Походка Феликса спешная, слишком загоняющая в угол. И с каждым мигом он ближе — пристально глядящий вовнутрь души Чонина. А охрана сзади всё дальше. И самое время Чонину разглядеть пол, и готические узоры под подошвой. Феликс толкает плечом Чонина, грубо заставив Яна отпрянуть.        — Почему ты ещё не сдох? — грубый голос превращается в демонический рык, сквозь клыки.        — Не понял, — сердце боязливо сжимается в одно подобие засохшей сливы.        — Кто ты такой? — и всё происходит быстро.       Удар в щёку звонкий — Чонин успевает понадеяться, что его услышала охрана Криса. Только вот на Феликсе напёрсток — царапает скулу Чонина. Неглубоко, но неприятно. И Чонин приземляется, проезжает коленями по полу. Боль дорожками звенит прямо по коленям Яна. Трение будто бы электризуется через ткань. Зубы скрипят от бессилия.        — Встань! — будто иронично усмехаясь, толкает Феликс снова Чонина. — Встань, ублюдок!       В глазах темнеет, Чонин даже осознать не успевает. И в горле ком — закричать нет сил. Больнее — Феликс хватается за луковицы волос Яна, и ударяет носом прямо в пол. Опаляющая вспышка приходится прямо по двум крыльям носа.        — Я повторяю вопрос, — Феликс берётся за голову Чонина, повернув к себе. — Кто ты. Мать твою. Такой. — Чонин берёт назад все свои замечания о маленьких ладонях Феликса.       Видимо, Феликсу не нужен ответ. Щека болит. И болит сильнее голова. Потому что Феликс бьёт макушкой Чонина прямо в пол. Несколько раз. И носом. Схватившись, оттягивая эти ненавистные чёрные пряди, пытается вырвать, разодрать клоки волос. От дикой муки некуда деться. И отползти в другую сторону неистово больно.        — Ненавижу, ненавижу тебя! — блестят глаза Феликса. Или они затуманены от гнева, ослепляющей агрессии — кто уж его теперь поймёт. — Из-за тебя все мои беды! Уёбок!       Под собой уже не видно белизну пола. Ничего, если честно, не видно — что бы то ни было, затмевают тёмные большие пятна в глазах. Переносица горит. Пальцы сгибаются, но смягчить удар это не помогает. Даже хуже становится. Кулак летит прямо в затылок. И опять — голова опускается, как в поклоне. Если бы Чонин мог видеть, сейчас бы увидел растёкшуюся алую лужу под ним. И если бы его глаза сейчас не закрылись, он бы понял, что Феликс его переворачивает под себя. И продолжает царапать концом перстня его лицо.        — Из-за тебя-я-я… — свирепо шипит ему Феликс, наклонившись над ним. — Я остался один! Сукин ты сын! — змеиное шипение переходит в зверский вопль. — Первая лунная ночь — брачная! Ты что наделал, тварь?! Сука, ты забрал у меня господина! — голос далёк от человеческого. — Паскуда! — и Чонин уже это не слышит.       Кровь на лице с тумаками стирает прежний трепетно нанесённый макияж. Слепой удар Феликса приходится прямо по искусанным губам Чонина. По глазам. Капилляры в веках лопнули, отражают синяки. Феликс всё продолжает крепко и неустанно трясти обвисшее человеческое тело:        — Да чтоб ты сдох уже наконец! — кричит. — Паршивец! — даже если эхо от стен сверху его повторяет. — Не зря от тебя семья отказалась, ты просто ничтожество! — дерёт горло.       Уже у Чонина щёки синие от ударов. Нижняя губа отвратительно распухла и лопнула. С носа стекает алая маленькая речка, пачкает под собой светлые маленькие квадратики. Феликс резко вздыхает. Жуткое осознание произошедшего подбегает сзади. Холодный пот окатывает с головы до ног. Встряхивает бездыханное юное тело:        — Встань! — не помогает. — Встань, мошенник! — шея мертвенно закидывается назад. Глаза мирно закрываются. Уродливыми стали веки, покрылись слоем синяков и выступивших вздутий. — Не притворяйся жертвой, встань! — руки у Феликса сами адски болят, трясут Чонина за воротник. — Открой глаза, малолетний раб! Кому говорю!       Чонин не дышит. Надо бы радоваться! Повержен! Всего лишь нужно было побить его в этом чёртовом коридоре! Нет… Перед комнатой Криса. Соперник повержен, не дышит, уродлив, всё его тело превратилось в кровавую кашу. И Феликс здесь не победил. Руки начинают трястись. И нет, Чонин всё ещё не дышит. Уж Дракула знает, что там снится Яну. Слёзы стекают вниз.        — Встава-а-ай… Эй… — ещё раз подталкивает Феликс Чонина.       Нет, это не действует оживляюще. Ли оглядывается по сторонам. Дрожат руки. Смотрит, как кожица между пальцами местами поранена. И на свои покрасневшие руки. В чужой крови, фарфоровые пальцы все в мозолях. Кажется, Чонин не дышит. И это бесит:        — Не прикидывайся жертвой, сосуд! — и нет, хлёсткая оплеуха не помогла. Думай, думай, соображай! — Вставай!        — Феликс?       Руки дрожат над человеческим телом. Феликс сгибает кровавые пальцы. Всё. Он попал. Уже пальцы не чувствует. Как он объяснит эту сцену? Мои руки в крови, и всё его лицо избито, но это сделал не я! Он просто… Рядом лежал, да! Феликс медленно поворачивается. Перед телом Чонина возникает Хёнджин:        — Это я, успокойся.        — Хванни! — резко выдыхает Феликс с облегчением, повернувшись обратно. Хван приглаживает лакированные алые волосы.        — Что здесь произошло? — Хёнджин придерживает тремя пальцами подбородок, вяло рассматривает тело Чонина.        — Он… — Феликс трясётся, тычет пальцем в Чонина. — Он был с Чаном. В прошлую… И эту… Ночь… И я… Не сдержался… Знаешь же! Первая лунная ночь — брачная! Он посмел забрать всю луну! — плюёт ему в скулу Феликс со злости.       Удара снова не получается — кулак нависает над лицом Чонина. Истерика граничит с безумием. Слёзы вытекают в смех. Хёнджин опасливо оглядывается. Охрана словно глуха, совсем слепа. Может, для Хёнджина и будет это удобно сейчас, но таких остолопов бы он позже повёл за руку на гильотину. Смех Феликса прерывистый, с паузами, постукивающий эхом по полу и по стенам. И превращается в рыдания.        — Да на нём мёдом что ли намазано… — шипит себе под нос Хёнджин. Фыркнув, тот засовывает руки в карманы.        — Хван-ни… — слёзы накатывают прямо под нижние веки. — Что я наделал… Я же его не убил? — слёзная болтовня Феликса кажется Хёнджину пыткой.        — Лучше бы убил, — еле слышно бормочет Хван.        — Твою мать… — Чонин между ними всё ещё лежит окровавленный, побитый, и до сих пор не дышит. — У него сердце бьётся? — тот накрывает ладонью грудную клетку Чонина.       Назло им — она не бездвижна.        — Ты бы лучше его отмудохал что ли, — стальное спокойствие Хёнджина затыкает Феликса. Что, если повелитель сейчас увидит? Колени затекают. Чувства, подвластные лишь людям, откликаются в теле Феликса. Плохо дело, ничтожно. Слабеет вампир. Хван поправляет алые волосы, прибрав за уши. Подходит, присаживается на корточки, на один уровень глаз с Феликсом. — Ликси… — большим пальцем приподнимает подбородок. Феликс завороженно открывает рот. — Я разберусь. Иди отсюда. — шипит Хван, повернув шею в правую сторону.       Феликс медлит. Вопросительно глядит на человека с вампиром. И, шмыгнув, кивает. И проскакивает за правый угол. Хёнджин остаётся на месте. Феликс хватается всей ладонью за уголок стены. Уж было, хочет повернуться, побежать обратно. Слеза стекает вниз, стирает истеричную улыбку. И сердце колотится изнутри, пробивает безкрайнюю дыру в Феликсе. Вздрагивает, когда Хёнджин истошно кричит:        — Что здесь произошло?! Врача! — жмурится. — Охрана! Чего вы стоите?! — беги, глупый.       Пара мгновений. Тишина. Феликс сомневается в плане Хёнджина. Уж думает вернуться, да внушить всем, что ничего и не было. И Хёнджину. Внушить всем вокруг, что… А что всем наврать, чтобы Феликс остался невиновен? Он упал? Таким и приехал? Он болен психическим расстройством, и сам себе нанёс увечья? Не было никакого Чонина, это всего лишь сосуд… Нет, это уже бред. Слишком поздно.        — Что… Что происходит? — Черён.        — Это что такое? — Сан. — Ах-х…        — Какой ужас! — Минки.        — Мы пропали, — как резко все вокруг появляются в одном месте. Даже Юнхо.        — Лекарю его нести! — продолжает Хёнджин.       Топот в коридоре приглушает его собственный. Бежит прочь, когда голоса тянутся в ту сторону. Паутина всеобщего шока ни в коем случае не спутает Феликса, не вернёт назад. Феликс закрывает глаза, пытается забыть те уродливо вспухшие капилляры на лице, с кучей ран. Хочет больше не вспоминать, как у людей идёт кровь из носа. Стыд похож на физическую боль. Ты не отмоешься от этой боли.

***

      У всех должны быть занятия — все без опоздания должны сейчас сидеть, как в штык, на занятиях. Никто не имеет права на прогул, быть здесь ученикам сейчас запрещено!       Да. Но Юнхо и Минки отменили занятия, в целях безопасности. Хёнджин этого не учёл. Поэтому, все сегодня спят крепко. Да так крепко, что те, кто спят чутко, уже отучились от этой вредной привычки. Потому что Юнхо и Сонхва затаскивают бездыханное тело, от ступени к ступени, вверх, к его покоям.       Руки обвисают в воздухе, словно у неживого тряпичного манекена. С кровавыми трещинам на лице, и разбитым вусмерть носом. Если бы видел кто — молва бы разошлась быстро. Кровь запеклась ещё в пути, ещё до того, как голова Чонина упадёт на свою подушку, шея откинется назад.        — Мы пропали! — паникуя, тянет себя почти за луковицы волос Юнхо. — Что это такое? Он же чёртов фаворит!        — Что произошло на этот раз? — Сонхва никогда не повышает голос. Дверь рядышком открывается со скрипом, и этого никто не слышит.       Минхо делает пару шажков, и этого никто не слышал. Со стены скользит, ухом прилипает к двери. Связки в шее Минхо тянутся с болью. Раздираются раны, горят под свежими смененными бинтами.        — Обнаружили его у покоев повелителя, — скрип матраса — кладут Чонина на кровать. — Где ты был, хранитель гарема, чёрт побери?!        — Мне пришлось отлучиться. Кто его обнаружил?        — Хёнджин, — брови Минхо поднялись до складок. Но от слов Юнхо, удивления он не испытал никакого. — Сам, видимо, прогуливался…        — Ну да, конечно, — беззвучно произносит Минхо, оглянувшись вокруг. В гареме ни единой души.        — До повелителя дошло? — и в буре гомонов их голосов, Сонхва выделялся чистым и ровным спокойствием.        — Нет-нет. Сан приказал никому ничего не говорить. Детишки спят, никто не видел этого, обойдёмся без лишней болтовни, — они переходят на полушёпот, и Минхо всем боком жмётся к дверям.        — Наён…        — Уже тут, — с грохотом дверей, медсестричка влетает в покои. Маленькими шпильками цокает к кровати. Никакого эмоционального вздоха. Тишина, возникшая всего на секунду. — Лопнула губа. Насильственные следы, тяжёлые ушибы. Переломов не вижу. Я со всем разберусь, дайте мне…        — Минхо, — слышно внизу.       Ли вздрагивает всеми участками тела. Одним шагом Минхо оказывается у своих дверей, склонив голову. Джисон. Вот чёрт. Что ещё может быть хуже прямо сейчас? Минхо скрепляет ладони на поясе до выпирающих вен, сжав кожицу между пальцами.        — Господин, — ему здесь нельзя находиться.Мысли мечутся валуном. Каждое слово, воспоминание, звук переплетаются с каждым шагом Джисона. Как придумать отговорку? — Я-Я только шёл прибраться в покоях Хёнджина. — и это частично правда — забрать все свои вещи оттуда. — Мне…        — Не беги, пожалуйста, — вынужден. Обязан сейчас же исчезнуть, задержать за дверью Хана. Захлопнуть дверь перед носом, как в самом худшем проявлении отсутствия манер. — Минхо… — уйти в ад, когда рай так хочет тебя прибрать. Нельзя. Хёнджин добро не давал.       Сонхва выходит из покоев. Минхо скрылся успешно, а вот им сейчас придётся мямлить, оправдываться. Ли не видит, но чёткую картинку воображает — Юнхо взмахивает руками, выдохнув слово «Господин!». Хан строго глядит на них, выпрямившись. И понимает, что всё пропало. Чёрный лебедь вылетает прямо из его рук. Да Минхо и не слышит, потому что картина в воображении такая чёткая и красивая. Слышит только это:        — Минхо, — вошедший Джисон.       Нужно было догадаться, что Сонхва и Юнхо боятся Джисона больше, чем Минхо. И не выйдут, если услышат его голос. В гареме все друг друга боятся. Прячутся в стенах, покрытых плесенью, за спинами друг у друга. И под защитой тут только те, кто с золотой ложечкой в клыках.        — Господин. Вы же видели, что здесь происходит? — Минхо уязвлённо прячется за своей же спиной, отвернувшись к стене.        — Я пришёл за тобой. — дверь закрывается. Хорошие новости для слуг гарема, плохие для Минхо. Видимо, Хан не успел заметить Чонина, но к чему он здесь? Ли хватается за уголки подоконника, позволяет им впиться в тонкую кожу до ранок. Прижимает подбородок к груди. Нервно натягивает пиджак на шею. Чёрт, не додумался же надеть хоть одёжку с горлом прикрытым. Хан касается плеча. — Неужели… — Хан никогда не держится уверенным долго. Голос ломается, рвётся как струна. — Ты письма моего не получал?        — П-Письма? — губы начинают дрожать. Слегка поднимает голову, прикрывая подбородком бинты. — Какое…        — Я передал Хёнджину письмо, неужто оно до тебя не дошло? — рот захлопывается обратно. Но снова нет никакого удивления. Зубы стукаются. И без шока. Минхо жмурится, в ресницах блестят слёзы. — Эй… — запах Хана снова рядом. Пальцы опять касаются лица. Нельзя, не пачкайся прокажённым грехом. — Минхо. — Ли резко дёргает подбородком.        — Времени не было, — сладкое притворство лёгким ветерком распахивает двери. — Прости, Джисон-и! Он у меня в полную луну не очень болтливый!       И опять, нечему удивляться. Когда этот голос звучит, ничего хорошего Минхо уже не ждёт. Хан этого не знает — вот и охает, резко обернувшись. Ли не поднимает голову, хоть плечом дёргает. И по бликам белого костюма, и неторопливых движений ясно — Хван Хёнджин слышит, и видит всё.        — А что-то случилось? — Хёнджин говорит на тон выше, улыбается. У Минхо шея отзывается раздражением, так и тянется почесать.        — Эм… Добрый вечер, Хёнджи… — даже Хан боится Хёнджина.        — Добрый! — быстро отвечает Хёнджин. — Ханни, не поверишь, я тебя как раз искал, приятно увидеть тебя у себя! Воркуете тут? Да и письмо заодно отдам, вот, держи! — тычет запечатанный желтоватый конверт прямо под руку Минхо. —       Минхо не поднимает голову. Но смотрит волком исподлобья. Зубы сжимает до скрежета. И взгляд, как того и не хотелось, всё-таки падает на Джисона. И жалеет. Потому что взгляд тот же сожалеющий. Бледный Джисон томно разглядывает Минхо, опускает брови. Приоткрывает рот, словно что-то вот-вот скажет. Или будет молчать вечно. Кажется, вариант второй. Потому что здесь Хёнджин, и он абсолютно против этого брака.        — Не выспался, походу, — у Минхо голову потряхивает, как при Паркинсоне. Дыхание доходит так глубоко, что режет лёгкие. И по всему организму проходится холодным скальпелем. Или это взгляд Джисона, что ни на секунду не уходит с Минхо. — А тебя я искал, потому что у тебя намечается кое-что с госпожой… Всех подробностей не знаю, но…        — Что с твоей шеей? — Минхо стыдно смотреть в глаза Джисону. Поэтому он осмеливается поднять голову только до лба. В глаза бьёт свет от люстры, ослабили бы лампочки.        — Ах, пустяки, — смеётся Хёнджин, отмахнувшись. — Это он простудился на кухне, вот и…        — Я с Минхо разговариваю, — процеживает Джисон, и Ли даже косым взглядом увидит, что Хан в сторону Хёнджина даже не повёрнут. Улыбка не позволительна. Хотя, чувствуется победа, потому что Хёнджин наконец затыкается. Более того — удивляется. — Прости, Хёнджин, если задел.        — Хёнджин прав, — тихо сообщает Минхо, уже глядя в глаза Хану. Джисон делает шаг вперёд, но себя останавливает. — Я… Плохо себя чувствую. — и Минхо делает ошибку, ведь больше не хочет не смотреть никуда, кроме Хана. В этой роскошной комнате — это, пожалуй, самое красивое произведение искусства. — Шею перевязал, чтобы… Не р-разболеться. — и голос так правдоподобно давит, что аж стыдно.        — Освободи его от всех дел, — и Хан себя пересиляет, чтоб окинуть взглядом Хвана. — Я найду для тебя замену…        — Что ты! Спасибо за заботу! — прихлопывает ладонями Хван. — Но госпожа всё ещё хочет поговорить, а ждать она не любит… — Джисон натянуто улыбается, быстро кивает. — Ты бы сходил, узнал, как оно там. — Хан и без того в гости ходить не любит без спросу — воспитали его прилежным. — Иди, я догоню. — поэтому, и уходит, спиной глядя вперёд.       Джисона больше здесь нет. Минхо плюхается прямо на колени перед Хёнджином, резко вздохнув. И кричит. Потому что это уже не имеет значения.        — Это ты сделал с Чонином, да?! — кричит всего одну фразу, торопливо, спотыкаясь слогами.        — Минхо, мальчик мой, сделал что? — прикасается Хван скулы парня.        — Не притворяйся! — раб резко дёргается, прошипев, как от тяжеленного ожога.        — А ты не кричи! — выпрямляется Хван, стерев улыбку с лица. Ну, хоть слушать стало приятнее, без медового липкого голоса. — Ты бы писанину прочитал, чем на меня орать.       Хёнджин легонько ударяет письмецом раба по макушке, словно это не личное письмо, а всего лишь лакмусовая бумажка. Падает, словно листовка на грязной улице. И Минхо не личность — обозначил себя сам, раз с коленей не встаёт, да и так торопливо пытается схватить бумажку.        — Тему переводишь, — зрачки Минхо закатываются между веками. И Минхо впервые улыбается. Кажется, как и должно быть прямо здесь — с мягким пушистым ковром под коленями, и в алых багровых одеяниях. Тут тепло, Хёнджин бы разрешил здесь поспать. — Ты всегда рядом, когда нужно тебе. Как удобно ты оказался… Там. И здесь.        — Это когда такое было? — Минхо улыбается, пока Хёнджин сзади имитирует занятость под поглаживанием штор. — У тебя слишком бурная фантазия. Сегодня я просто проходил мимо, и обнаружил Чонина таким.        — У тебя ничего никогда не бывает просто! — срывает голос Минхо, и тут же падает. От хлёсткого удара в шею.        — Хватит уже, — и видит перед собой своё блестящее лакированное отражение в острых туфлях Хвана. — Бесишься из-за отобранной игрушки? Ну, я же предупреждал — не заигрывайся, не привязывайся. Я тебе это говорил?        — Говорил, — как псу, Хёнджин поднимает лицо Минхо согнутым пальцем.        — Правду говорил, так и делают друзья, а кто ещё скажет? — Минхо широко раскрывает рот, дёрнув кадыком. Произносится глухое «а».       Взгляд Хвана ледяной. В голубых глазах нет ничего, что искренне похоже на его слова. Да и нет там даже слова «искренне». Хёнджин всего лишь имитация человеческих качеств — дружба, влечение, эмпатия, любовь. Эффект зловещей долины. Пустая маска человеческих черт, облачающая робота. Острые углы подбородка, тонкие скулы, пухлые губы, ярко-выраженные южно-корейские глаза, прямой нос. Далеко от робота — это не создано человеком, ведь как бы ни пал низко человек, такой жестокости вручную уже не воссоздашь. Может, хоть одна человеческая рука и притронулась к созданию внешности Хвана Хёнджина, но ясное безразличие в глазах Хвана даже не отразится в кукольных глазках.        — Слушать меня надо, а обиды мне твои — ни к чему, — дёргает перстнем подбородок Минхо. Лёгкая царапинка станет шрамом, потому что полоса горит. Минхо прижимает подбородок к шее, и понимает, что болит здесь сильнее. — И хоть тут послушай — Чонин твой сам напился вина в покоях Чана, вот и упал лицом вниз. Бан прогнал его за пьянство, разочаровался. Феликс это заметил, я заметил Феликса.        — Что за бред… — бормочет Минхо.       На этот раз, больно уже в луковицах волос. Хёнджин всё ещё смотрит холодно, хоть и скрипит клыками, как мелом по доске:        — В такой бред и поверят все. И ты тоже, — а теперь, глаза красные. — Тебе кажется, нужен я. Не Хан. А я.        — Хва… — язык немеет. Шея расслабляется, устаёт держать голову. — Тит… — Минхо откидывает голову назад. Уже не больно волосам. Хёнджин здесь разрешит остаться. — Как же… Я тебя ненавижу…        — Меня напрягает, когда ты слишком много думаешь. Поэтому, позволь, я тебе сам зачитаю сообщение Джисона. Ты, я так вижу, не в состоянии трезво это оценить… — Хван теперь присаживается на корточки перед Минхо, вздёрнув головой.       Ли хмурит брови, устремившись пристально в глаза Хёнджина. Дёргается назад, отползает, когда Хёнджин приближается. И всё-таки отбирает, слегка мнёт в углах конверт. Ли не упускает ни одной детали, когда Хёнджин шуршит серо-коричневым конвертом, бросает его у руки Минхо. Разворачивает тщательно свёрнутую телеграмму. Прочищает горло. Хван делает паузу между вздохами, и с выражением зачитывает:        — Мой чёрный лебедь! Я не могу забыть ни секунду той самой ночи. Наш первый поцелуй до сих пор отпечатался на моих губах. Ты прижимался ко мне, а я не мог уснуть. Ведь это неверно по отношению к тебе. Я чувствую себя отвратительно, ведь ты, видимо, сильнее всех полюбил именно меня. Но я не могу ответить тебе тем же, чёрный лебедь. Чтобы продолжить быть с тобой, мне нужно связать с тобой всю свою жизнь. Готов ли я? Нет, Минхо.       Молчание. И в комнате почему-то становится до дрожи холодно.        — Тебе разбили сердце, понимаю, надо отдохнуть… — язык Минхо тяжело вязнет к зубам. Спина уже достаточно напрягается. Фаланги пальцев мнут письмо. — Столько новостей, Минхо, конечно, сегодня я тебя напрягать не буду. — Хван выпрямляет ладонь над головой Минхо, и Ли отшатывается всем корпусом. Хёнджин вздыхает с сожалением. Пытается внушить это снова. — Но знаешь, я его уважаю. — Минхо уже не выказывает реакции на постоянные подвохи в словах. — Он хоть и разбил тебе сердце, но он о тебе волнуется. — Минхо все еще не отвечает. Лишь провожает взглядом уходящего Хёнджина. — Ладно. — Хёнджин произносит так, что даже сам верит, что сочувствует. — Отдыхай.       Ли вздыхает. Глупит взглядом в золотую ручку. Минуту. Пять минут. Руки будто связаны по бокам.

the weeknd — house of balloons

      «Сиди сегодня без ужина, хоть подумаешь над своим поведением». Минхо смотрит, как рыбьим глазом отражается в золотой ручке двери. Не может пошевельнуться. Потому что мама связывает ремнём, когда её друзья приходят в дом. Мама связывает ремнём, когда Минхо не попадает под её настроение. Когда у мамы ломки, Минхо нельзя попадаться ей на глаза. Если мама спит, Минхо может почистить картошку, сварить рис. А если мама приводит своих друзей, то у Минхо урчит живот в темноте. Придется лечь спать, чтобы хотя бы ускорить завтрак.       На самом деле, у Минхо отличный отец. Депутат в партии базового дохода Южной Кореи. За мамой ухаживает, и деньги присылает. Замечательный мужчина, хоть и не хотел, чтобы Минхо рождался. Выставил мать с младенцем в осеннюю стужу. Хороший, примерный семьянин, хоть и ни разу не был обручён с матерью Минхо. И Минхо весь в отца! Глубоко посаженные глаза, сокольничий нос, и пухлые губы. Имя, как у известного певца и актёра — было придумано совершенно случайно, услышано в телевизоре роддома. При родах к Ли Харин приехали все, кроме отца.       В дом к Харин приходят все, кроме отца. И непонятно, что произошло раньше — знакомство Харин с наркотиками или расставание с отцом. Потому что к Харин, сколько Минхо помнит, приходили все. Любовник, случайные тёти, бывший матери, инспектор наркоконтроля, психолог в младшей школе у Минхо. И ни разу не отец. Сегодня он не придёт. Завтра придут от него деньги. И они уйдут на мамин порошок в пакетиках. Или она отдаст ему тому злому дяде в татуировках.       А когда-то папиных денег не хватит. Лет так через девять. Минхо, конечно, привыкнет, и на все свои хотелки будет после уроков батрачить на неофициальных работах. Не везде заплатят, но всяко лучше, чем дома. Полы лучше уж помоет в портовом кафе, да и переночует в парке перед промоутингом. Но только не здесь, не в тёмной комнатке перед этой чёртовой закрытой дверью.       И вот тогда, вот, то есть, сейчас, дверная ручка со скрипом открутится. Минхо увидит, как кто-то копошится за дверью, и рьяно пытается сломать эту круглую золотую дверную ручку. Уже не золотую — чуть потемневшая со временем она крутится во все стороны, ударяют по ней с обратной стороны двери. Грохочет, бьёт со всей силы по двери. Удары. «Не трогай меня!». «Свали отсюда, урод!». Мамин притон развалился на части. Но все её барыги и друзья до сих пор не забыли сюда дорогу. И им было совершенно наплевать на гниющее тело Ли Харин от тяжёлых наркотиков.       Пока кто-то не вызвал полицию на дом Минхо. И вот, полицейский ломится в комнату Минхо. Или не совсем полиция.

***

      Феликс весь день как на иголках. Внушение другим о своей невиновности больше похоже на самовнушение. Сидя у трона госпожи, Феликс укалывается иголкой, вышивая вновь незамысловатые узоры. Страх заглушает эмоции глубже. Бесчисленное количество раз в его голове произносится — «что-то здесь не так». Йеджи рядышком вышивает свой цветочный узор внимательно, растягивая нити во всю длину. Согнув колени, та взволнованно посматривает на Феликса.        — Феликс.       Холодный тон королевы настигает сзади, и втыкает остриями со всех сторон. Рыжая продолжает водить алой нитью над холстом. И если бы вампир мог замёрзнуть, его бы раскололо от холода. Кожа тонкая — игла может без крови в подушечках пальцев так и остаться.        — Сегодня ты какой-то отстранённый, что-то случилось? — это не та фраза, когда стоит раскрыться и сказать правду.        — Переизбыток крови, такое всегда бывает, — лишь улыбнуться клыками, и отвернуться.        — Будь внимательным. Твоё дело — радовать глаза господина, следи за собой и своим поведением. Ты же понимаешь, пока ты ему нравишься, всё держится ровно? — Ёндже смотрит в затылок парню. И Феликс чувствует, что он не может оглянуться. — Не разрешай кому-то другому занять место на престоле. Чистая корейская кровь вампиров держится лишь на тебе и Хванах.        — К-Конечно, — дрожит игла, и нить скользит с пальца. Тонкая кожа насквозь проткнута.        — Я хочу, чтобы наша семья стала единой династией с Хванами, — каждое слово произносится чётко, будто бы Ёндже уже тысячу раз отрепетировала свои слова в голове. — Раз уж сердце Чана занято тобой, а моя дочь категорична, я хочу связать судьбу Джисона с твоей рабыней. — Феликс услужливо кивает, пытаясь утонуть в словах госпожи подальше от мыслей. — Эта партия более, чем незаменима. Мы поговорили с Йеджи, и она согласна. — Хван победно улыбается на радость глазу госпожи. — Хан, в благодарность за свой кров, просто обязан согласиться на помолвку с Йеджи. Осталось лишь твоё позволение.        — Я… Я совершенно точно позволяю своей Йеджи связать свою судьбу с Вашим племянником. Для меня и для Йеджи — честь! — Феликс улыбается королеве, и ее губы отбрасывают тень легкой ухмылки. Хван сдержанно кивает господину, сложив ноги вместе. — Что на это сказал король?       Вышивка. Треск в камине. Строгий взгляд Ёндже. Серебряная корона, тесное белое платье госпожи. Чонха, что молчит в дверях. Никогда не должна быть краше госпожи. И здесь всегда темень. Весь свет здесь в драгоценных камнях, блестках, и подолах платья госпожи. Светлеть здесь не будет, светлеть будет где угодно, но не здесь. И сумерки — здесь самое яркое время дня. Чонха цокает со своего места.        — Посмотри на меня. — Феликс оборачивается. Потому что это не голос королевы. Хёнджин вместо госпожи сидит, скрестив ноги. — Ты здесь потому что я так решаю. Знаешь, ты мне нравишься, и даже не смей меня подводить.       Феликса замыкает. Это не то, что он видит на самом деле. Но и память не врёт — это только что силуэт Хёнджина он видел на троне! А кто же ещё? Лицо нечётко. Резко дёрнув головой, Феликс снова смотрит на трон. Дымится благовоние прямо у ног госпожи. Чонха подходит к каждому канделябру на стене, и поджигает свечи. Ускоряется дыхание. Феликс смотрит на Йеджи. И та не произносит ни звука, не смотрит и мимо Феликса. Как будто бы, ничего и не заметив, вампирша продолжает обшивать картину. Здесь становится всё светлее и жарче.       Аромат ладана подымается прямо к потолку. Иголка с ниткой трясётся. Падает к ковру. Узор портится. Завитки золотых нитей распускаются прямо с вышивки. И какой вообще сейчас смысл от вышивания, если Чан даже Феликса не любит? Было бы дело всего лишь в покорности, верном послушании, и воспитании. Разве нитями купишь любовь повелителя? Дёргается локоть. Секунда. И сколько ещё должно пройти часов, пока повелитель не узнает?        — Госпожа, — распахиваются двери.       Чеён влетает вместе с Джисоном. Йеджи следует примеру господина, и оставляет на полу, у трона свою вышивку. Зажигаются свечи. Феликс облегчённо распрямляет спину. Сейчас позволительно будет забыть о Чонине. Никто о нём не подумал, не спросил, не заговорил — так будет и впредь, и Феликс без опаски умиротворяется в движениях. Опускает голову перед возникшим Ханом. Джисон взволнован, и даже не успел отдышаться, прибрать волосы рукой. Поклоняется спешно, как закрываются за ним двери.        — Матушка. Вы хотели меня видеть?

***

      Пятки содрогаются под морозом. Думать надо было раньше. Палач больно придавливает шею королевы к эшафоту. Косточки и кадык болят, затекает затылок. Летят помидоры. Не долетают яйца до платья — разбиваются. Вся Трансильвания в этот полдень шестнадцатого января, собралась поглядеть на публичную казнь. Судья не позволил преступнице даже одеться прилично. Она и в лицо его не видит. Вывел из того, в чём посадили ещё месяца два назад. Да и вообще, королева согласилась бы и на сожжение заживо. Потому что она начинает подмерзать. Дрожь её грязных пяток, конечно, смотрится жалко для горожан.        — Иуда! — взмывают кулаки вверх.        — Убийца! — летят камни прямо в бывшую королеву.        — Душегубка! — крики матерей убитых жертв.        — На кол её! — стоны тех, кого коснулись шестьсот шестьдесят забранных жизней.        — Королева Мария Уорт приговаривается к казни за жестокое обращение к своим прислугам, халатные и жестокие убийства шестиста шестидесяти лиц, людоедство, колдовство, богохульство, пренебрежение человеческой жизнью. Ваши последние слова?       Мэри устремляет взгляд в пустоту, думает. Руки связаны по бокам, сжаты колодками. В лодыжки упираются колючие проволоки. Распухшие ноги под кучей слоёв бордового платья уже не гарантируют красоту барышне. Побледневшее лицо уже не узнает макияж. Чёрные волосы засалились, как пакли, и наполовину отпали с уродливыми залысинами. Городская площадь замолкает. Так и хотят услышать отчаяние, раскаяние, грусть, слёзы, мольбы, жалость. Поверить в совесть и правосудие, что весь город собрало зимним утром.        — Вы все сдохнете! А я останусь — Кровавой Мэри.       Гильотина. Лезвие падает ровно на шею душегубки. Голова откатывается в сторону. И на лице — лисий прищур, и наглая улыбка.