Кровавое молоко

я хочу, чтобы это был всего лишь кошмар

       — Моли о пощаде, — проходится Феликс пальцами по решётке. — Попроси прощения, и я тебя выпущу.       Чёрная гадюка ползёт вниз по стене. Почти сливалась бы, если бы не красноватые чешуйки на её коже. Шипение. Пальцы Чонина подрагивают. До сих пор жив, хоть уже и полтора дня так лежит. Феликс высокомерно глядит на опущенную вниз голову Чонина. Бездушную тушку, которая, кажется, вот-вот, начнёт гнить и смердеть.       Ли брезгливо смеряет взглядом пробегающих грязных грызунов в углу. Уткнутые губы Чонина в кафель белеют. Щека скользит вверх по полу. Чонин поднимает голову. Перхотные от пыли волосы, безумные глаза. Нижнее веко дёргается с ежесекундной частотой. Сгибаются пальцы у груди. Чонин ничего перед собой не видит. Грудь парализована, липнет к полу. Широко улыбается. Ян этого не вспомнит. Феликс отдёргивает плечо, глядя на Чонина сквозь жезлы.        — Ты убьёшь меня… — сладостно улыбается Чонин, медленно качая головой. — Но не убьёшь любовь Чана ко мне. — чётко произносит Чонин, откинув дрожащую голову назад.        — Да когда ты уже помрёшь! — со всей злости пинает копья клетки Феликс.       Чонин закатывает глаза. Пытается держать корпус, неустойчиво. С громким звуком падает лицом вниз. Гадюка недовольно шипит, поддерживает хозяина. Феликс с неприятным звоном вновь пинает прутья клетки. Ещё и ещё раз. Злится, что не может добраться обувью до головы Чонина.        — Крыс развлекать будешь, сосуд, — свирепо скрипит зубами Феликс. — Пойдём, Йеджи.       Ударяет рукой по клетке. Гадюка согласно сползает на пол. Феликс спешно идёт впереди, стремясь быстрее покинуть сырую темницу. Йеджи догоняет его уже на каблуках. Минует проточные капли с потолка, не спотыкается в тёмной части коридора. Феликс негромко бросает амбалам-стражникам:        — Пусть без воды тут сгниёт!       Свет близок. Ещё только половина второго дня. Гарем спит, с задёрнутыми напрочь шторами. Ни один уголок гарема не освещен солнечным светом. Свечи трескаются в канделябрах и люстрах. Запах ладана входит в ноздри. Воск тает. Рабы с холодными пятками жмутся друг к другу под тонкими простынями. Феликс спешит по коридору. Каблуки сменяются на ползание по кафелю чёрной гадюкой. Стремление догнать господина с шипением. Чёрный кот в коридоре бесстрастно проводит синими глазами вампиров.

ЁСАН

      Немыслимо. Чонина больше нет, а в «игру» присоединяется убийца королевской семьи. Слова Хёнджина застревают в моей голове. Ворочаюсь, еле-еле могу найти удобное место. Лучше бы я был на месте Бомгю, чтобы я тоже мог так невинно посапывать, и дрыгать ногой во сне. Девушки напротив нас безучастно разделяют мою бессонницу, но квитаться с кем-либо новым я сейчас не в силах. Я уже не знаю, сколько я гляжу в потолок. Не могу себя ничем занять, был бы в руках телефон. Аккуратно сползаю с койки, прохожусь на цыпочках. Не могу себе вообразить, чем занимались девы в турецких гаремах, когда не существовало даже слова «телефон». Думаю, пойду сейчас на кухню, лишнего бессонного часа я уже не выдержу. Сомневаюсь, что я действительно хочу пить или есть, думаю, мне просто скучно. В гарем входит кот.       Моё лицо озаряется улыбкой. Давненько его не видел. Медленно переступает с лапки на лапку, довольно подняв хвост. Улыбаюсь тому, как он трётся головой об угол двери.        — Кс-кс-кс! — тот поднимает ушки, и спешно топает лапками в мою сторону. — Приве-е-ет, котик. — машу ему, он вздёргивает мордочкой.       Тот легко подаётся под мою руку. Я уже долго не касался его шерсти, опускаюсь на корточки. Поглаживаю его вдоль шерсти, тот быстро уводит туловище в сторону. Котик быстро уходит в другую сторону. И как раз ведёт на кухню. Я оглядываюсь по сторонам — все спят, правда, какая-то рабыня во сне шевелится. И это уже не Лиа. Я тоже верю, что она здесь непричастна, но моего мнения уже не спросят.       Нас провожают лишь трескающие свечи по стенам. Пока солнце светит, ни единая душа в этом дворце не откроет глаза. Тяжело вздыхаю, скрестив руки. Хёнджин и Феликс сейчас точно не спят. Меня действительно это пугает. Кто знает, есть ли у Чонина надежды выжить сегодня? Увижу ли я его вновь? С каждым днём я всё больше в этом сомневаюсь. Иду дальше. Заворачиваем за угол к кухне. Повара, конечно, не спят, уже вижу какое-то шевеление. Скорее всего, солнце скоро сядет, готовится завтрак. Я так давно не спал ночью. Смогу ли я когда-нибудь снова жить, как нормальный человек? Ведь, действительно, здесь я и умру. Не того ли я хотел, засыпая тёмной ночью в приюте?       Кажется, повара вовсе не замечают меня, копошатся, как муравьи над завтраком. Лучше для меня. Котик трётся мордочкой об мою ногу.        — Хочешь кушать? — с улыбкой я присаживаюсь напротив него. Протягиваю ему руку, и тот с мурлыканьем носиком утыкается мне в пальцы, обнюхивает меня.        — Мырк… — воспринимаю это за согласие.       Подхожу к ящику рыбы. Наклоняюсь над ним — запах не из приятных. Оглядываюсь из стороны в сторону. Усатые и пухлые поварята отвлечённо разговаривают. Режут овощи, отвернувшись от меня. Быстро, глядя на них, выхватываю маленькую рыбку и кидаю её котику. Тот мгновенно принимается за неё своими клыками. Улыбаюсь.       Интересно, где сейчас Сонхва? Спускаюсь к коту, глажу по мордочке. Знает ли Сонхва об этом коте? Никогда не видал их рядом. Да и с Сонхва, честно говоря, уже давно не разговаривал. Весь этот переполох в гареме пагубно на нём отразился. Обняв колени, предполагаю, что Сонхва такое видит не первый год. И не первый раз от Хёнджина. Наверняка, ему тяжело быть главным вампиром гарема. Бессмертная жизнь в этих стенах кажется ужасающим испытанием. Кот поднимает на меня синие глаза, разжёвывая рыбу. Мне бы хотелось узнать, что в душе бессмертного и вечного слуги гарема. Что неустанно следит за нами, стоит в пороге, как королевская гвардия Великобритании. Хочет ли он всего этого, действительно, или хотел бы обрести свободу? И главное — есть ли у него кто-то? Если у него есть отпуск, видится ли он с супругой, детьми? С семьёй? Котик трясёт головой, звучно чавкая рыбкой. Так или иначе, Пак Сонхва — прекрасный, холодный, манерный, сохранивший историю на лице и в образе. Величающий своей красотой. Портрет, сошедший с Лувра. И просто вампир, по которому, я уверен, вздыхаю не только я. Вздыхали и за десять лет до меня, и за двадцать. За век, да и более.       Я иду к графину с водой, беру недавно помытый стакан с раковины, ещё с каплями в нём. Наливаю себе воду, гляжу в стену под бубнёж поваров. И скоро там уже сумерки? Поворачиваюсь к коту. Его и след простыл. Чёрт. Почему я этого не услышал?        — Добрый вечер, Ёсан, — я подпрыгиваю на месте, услышав Сонхва в пороге. — Ещё луна не взошла, чего же ты не спишь? — чёрт-чёрт-чёрт.        — Сонхва, — я поклоняюсь ему. Пак приближается ко мне медленно и беззвучно. Сердце вот-вот из груди прыгнет. Он близок ко мне, как давно уже не было. — М-Мне не спится, я желал попить. — чёрт. А ведь такое уже было. Я иду с котом на кухню, но кота здесь не оказывается. И…        — Желаешь прогуляться, раз не спится? — он улыбается мне. Немею от этой беззаботности. Гляжу в его серые глаза, и нос, похожий на ровный клюв. И в губы, припухшие губы. Но случайно, вовсе случайно.        — Я… — облизываю губы. — С радостью.       Плетусь за ним прямо из кухни. Заворачиваем к выходу. Оглядываюсь — где же кот? Не слышу даже топота лапок. Пак уравнивает со мной шаг, слегка двинувшись назад.        — Ты чем-то озадачен? — обращает на это внимание Сонхва. — Всё оборачиваешься.        — Да, — ловлю я его взгляд. И продолжаю. — Где же кот? Вы не видели кота здесь?        — Какого кота? — усмехается Сонхва. У меня дежавю. Разве такого уже не было? Как же он красиво улыбается. Вижу это даже без света. Тот задерживает молчаливую паузу длиной в несколько секунд.        — Чёрного большого голубоглазого кота, — объясняю я. Хотел бы я его ему принести. Интересно, кого Сонхва любит больше — кошек или собак?        — Тут не водятся коты, — легко пожимает плечами Сонхва, мотнув головой. — Здесь людей-то не жалуют, о животных и речи не идёт. — кривлю губы вправо, сжав зубы.        — Ну, — опешил я. — Я бы не обобщал. — углы становятся темнее. Не было ли это слишком дерзким заявлением? Прикусываю язык. Свет заходит за наши спины. Шуршим ботинками, шумно шагая в какую-то тёмную коморку. — Лично мне этот кот нравится.        — Значит, коту нравишься ты, — в полуоборот сообщает мне Сонхва, проведя глазами линию от моих век до моих губ.       Неловко отворачиваюсь. Его слова, расположенным тоном ко мне, конечно, греют мою душу. И что же меня так смущает? Меня должно действительно смущать только моё поведение и излишняя дерзость вампиру. И опошлять эти действия просто некультурно, по отношению к нему. Не пристало мне говорить с ним подобным уровнем, пускай и я бы того желал. Вредно мне, думаю, даже об этом мечтать.       Здесь коридор темнеет под крышей маленькой башенки. Я не представляю, куда мы идём, но вижу, как линия порога двери освещена белым светом. Мы останавливаемся напротив большой железной двери. Похоже на служебный вход. Я вопросительно поворачиваюсь к Сонхва.        — Готов? — тот видит вопросы в моих глазах, и лишь одаряет меня тёплой улыбкой.        — К чему?        — Увидеть солнце, — вскидывает Сонхва шею с наблюдательной ухмылкой. Тот с громким скрипом открывает дверь, и быстро тянет меня за запястье к себе. Чёрт. Вау. — Давай, пока я добрый и все спят. — Сонхва отпускает мою руку с весомым ощущением.        — Сонхва… — сначала жмурюсь от резкого потока свежего воздуха. Голова кружится. Ощущение, что я провёл вечность в затхлой каморке, и лишь перед смертью познаю свежесть воздуха снаружи. — И-Имею честь! — я благодарно ему поклоняюсь. И тот приглашающим жестом проводит рукой к открытой двери.       Не верю своим глазам. Всё кажется мне излишне настоящим, что голова кружится. Пение соловья делает картину менее реальной. Я даже еле осмеливаюсь пойти вперёд. Наступаю на траву. Шаг. Ещё шажок. Бегу вперёд. Мы оказываемся в королевском саду. Впервые я вижу его не только из окна. Я вижу мраморную беседку.       Аккуратно обстриженные кусты блестят под солнцем. Фиолетовые цветы в клумбах. Их аромат еле доносится до меня, приходится напрячь ноздри, чтобы задержать услышанный запах. Арки из деревьев. Шелест листьев. Осенний ветер холодно обвивает лодыжки. Но меня это не волнует. Я прохожу вперёд, и чувствую себя живым. Пробуждённым после долгого сна. Соловьи продолжают чирикать свои птичьи говоры. Ветер поглаживает мои волосы, нежно проходится по скулам. Трепещет руки до мурашек. Не хочу засовывать руки в карманы.       Трава ещё освещена солнцем. Я бегу под солнечные участки. Уже давно солнце не светило мне в глаза до пятен. До слезящихся глаз. Я широко улыбаюсь. Слёзы от солнца сдуваются ветром, вытираю веки пальцами. Издаю смешок. Несдержанно смеюсь. Падаю спиной на траву. Гляжу в фиолетовое небо.       Оттенки розового близятся к солнцу. Плывут фиолетовые облака. Ветер качает пряди волос туда-сюда. Божья коровка летит над моими глазами. Загораживает розовое небо. Протягиваю указательный палец к маленькой красной букашке. Та улетает так же быстро, как и прилетела.       Багровеющий закат. Свет солнца темнеет на моих руках. Лучи заката уходят во тьму. Чёрный сплетается с красными оттенками. Небо становится кровавым. В прошлой жизни для меня это было концом дня. И сегодня — начало. Горящий закат напоминает о конце жизни. Может, чья-то кровь — солнце для вампиров, и конец для людей? Может. Но риторические мысли мне никогда не нравились — они тяжело давят мне на голову. Кровавые лучи окрашивают моё тело в оранжевый. Тени чернеют подо мной. Ложусь на траву. Щекочущие травинки стекают росинками мне в воротник. Провожу пальцами по засохшим отломанным травинкам, и свежей мокрой траве. Хочу забрать этот запах свежести с собой. Воздух даёт мне свободу. Без всего этого вида я будто узник. Поднимаю руку, и ветер будто бы сплетает со мной пальцы. Я обвожу взглядом горизонт неба снова. И закрываю. Хочу сфотографировать это глазами, забрать этот вид с собой.       Оглядываюсь на Сонхва. Пак скрывается в тени всё это время. И неудивительна причина. Вампир улыбается мне, стоя под козырьком. Я вновь перевожу взгляд на утопающее в крови солнце. Каждый миг во взгляде меняет оттенки неба. Алый. Красный. Кровавый. Темнеет. Брусничный. Малиновый. Мареновый. Бордовый. Винный. Пару мгновений, и солнце прекращает светить надо мной. Закат предвещает начало ещё одной рутинной ночи.        — Ты счастлив? — бархатный голос Сонхва возвращает меня на землю. Я открываю глаза, он стоит надо мной. Он прошел ко мне достаточно беззвучно.        — Я… Да! — выдыхаю я. Уже готовлюсь встать, но он касается моего колена.        — Сиди, — приятные ощущения протекают бурной кровью по моей вене. Сонхва присаживается около меня. — Цени пока можешь. — свожу ноги вместе. Вот чёрт. Я так долго с ним ещё не был. Губы сухие, слюни не помогают их увлажнить. — Ты всегда сможешь вернуться в гарем, но сюда ты не всегда сможешь попасть. Всё там то же самое — отчаявшиеся пытаются найти друзей, завистники всё ещё смотрят за фаворитами, как сериал. До сих пор плетутся интриги, Хваны убивают новичков, а я всё ещё делаю вид, что этого не замечаю. Стыдно даже как-то. — это слишком откровенно, я даже не знаю, что ему ответить. Касаюсь пальцами зверобоя, пока Пак на меня даже не смотрит. Мне бы действительно хотелось узнать его больше, но я же ничего не смогу дать ему взамен. Да, буду выслушивать, но разве ли этого достаточно, чтобы добиться его расположения? Его движения похожи на фарфоровую куклу, тот плавно поворачивает голову ко мне. — Ну, а ты?        — Я? — сердце бьёт по рёбрам безжалостно.        — Ты, — его уголок губ тянется вверх. — Чего ты хочешь от этого места дальше?        — Оу… — сглатываю я. Здесь не нужно много размышлять и продлевать эти задумчивые паузы. — Я… Не задумывался об этом, честно говоря. Я знаю, чего я точно не хочу. Не хочу быть фаворитом. Я не хочу быть кем-то безжалостно убитым за лишнее слово. Можно сказать, хочу прожить последние дни в достатке и покое.        — Ты не хочешь бежать? — тень улыбки сквозит на его лице.        — Я совершенно не знаю, чего я хочу от этой жизни. Гарем значительно облегчил мне эту задачу, и… — выдыхаю сквозь себя эти слова. — Уверен, я сказал бы так и в доме престарелых.        — Ты до такого даже не дожил, — на этой фразе замечаю, как негромко говорит Сонхва.        — Уверен, дожил бы — и говорил так, — я скрещиваю ноги. Пак замолкает, видимо, углубившись в свои мысли. Действительно.        — Но тебе не страшно, что ты бы лишился всех этих житейских воспоминаний? — Сонхва продолжает негромко перечислять. — Что-то вроде карьеры, поступления в университет, его окончания, взлётов и падений, женитьбы, рост детей на глазах, свой собственный дом… — мотаю головой.        — Нет привязанности к тому, чего ещё не существует, — сырые травинки рвутся в кулаках.        — Звучит безысходно.        — Такова правда.        — И всё же… — Сонхва понемногу пристально оглядывается к гарему. — Не хочу, чтобы твои последние годы забрали грязные интриги. — мгновенно в ушах проносится диалог Хванов. Хочу послушать, что он скажет дальше. — Будь осторожнее. Ты не хочешь быть фаворитом, но им неважно, кто на их пути. — его голос с спокойного меняется на взволнованный. Это меня пугает. Пугает, что он оглядывается, говорит будто бы тише. — Сохраняй серый нейтралитет, это того не стоит, в этой войне нет победителей.        — Ну-у… — а откуда он вообще это знает? Сонхва оглядывается ко мне, пристально рассматривая моё лицо.        — Пообещай мне, — плавно проговаривает, но слишком резко выдаёт Сонхва.        — Я… — вспоминаю о Чонине. Тяжело вздыхаю, отведя голову в сторону. Хотел бы, чтобы он видел то же самое, что вижу я. Паршиво, что хотеть — это сейчас единственное, что я могу сделать. Сонхва резко приближается к моему лицу, отдёргиваю подбородок в сторону.        — Обещай, что ты не высунешься, — тихо, почти незаметно мурлыкая. — Ты же знаешь, я волнуюсь.       Язык закатывается в кадык. Кривлю губы, недоверчиво смотрю на него. Он за меня волнуется. Зубы сжимаю, лишь бы мышцы лица до улыбки не растянулись. Или, возможно, он разрешил бы себе улыбнуться? Хватаюсь за пару травинок, все они рвутся. Сонхва хлопает меня по плечу, медленно проводя рукой по предплечью. До чёртовых мурашек, сука. Улыбка чеширская, наклоняет голову.        — Обещаю.        — Умница, — тихо нашёптывает мне под мочку уха. Я выпрямляю спину, приоткрыв рот. На свежем воздухе я задыхаюсь, запрещаю себе выдохнуть. Чего он хочет? Какие у него намерения? Вдали звенят колокола. Гарему пора вставать. — Нам бы идти уже, а то нас потеряют…       Кровь отливает от ушей. Сонхва встаёт неспешно, галантно протянув мне руку. Тело ватное, руки дрожат. Я поднимаю голову снова, лишь бы увидеть эту улыбку. Сонхва оборачивается на меня, ухмыляясь мне в алой тьме. Если я буду смотреть на него, кому-то из нас придется проиграть в гляделках. Поэтому, ещё раз смотрю на потемневшее небо. Уже пора вставать. Начало очередной безумной ночи.       Нет, это было бы аморально предположить, что я не безразличен Паку. И в то же время, очевидно. Только моё сердце бьётся. А у него — нет.

***

      Огромные двери открываются. Феликс и Йеджи останавливаются, щурят глаза от яркого голубого неба. Солнце, к счастью, не светит им в лицо, хотя, может и к сожалению. Феликс прикрывает лицо вытянутой ладонью. Кривит губы, слегка отвернувшись. Свет сзади преграждают два тёмных силуэта. Когда Ли приглядывается, видит чётче лица Сана и Криса. Феликс леденеет на месте. Голоса притихают, увлечённые болтовнёй уже о чём-то всего лишь шушукаются. По их лицам и не скажешь, как прошла миссия. Чан же беззаботно прекращает политический бубнёж, и радостно подмечает:        — О! Феликс!        — Господин… — быстро опускает голову Феликс, сложив вместе руки. Чёрт. Чёрт. Чёрт. — Вы достаточно… Быстро.        — Что? Я тебя не слышу, — подходит ближе Чан, Йеджи поклоняется в привычной позе.        — Вы быстро приехали, — уже чётче повторяет Феликс, несмело подняв голову. В люстре тает воск. Тело всё ещё напряжено. Расслабься. Чонин в темнице. Не напрягайся. Господин около тебя. Лучше возрадуйся. Враг повержен.        — А ты не рад? — усмехается себе же Чан, отмахивая светлые волосы. Феликс приподнимает голову и улыбается. В позитивном настрое легко поверить, что всё теперь как было прежде. — Уф… Меня всего семь лун тут не было, не думаю, что я уж и задержался.        — Ночи быстро летят, — доверчиво улыбается Феликс. — С какими же результатами ты нас обрадуешь? — Ли кусает язык клыками. Неприятно. И нельзя, условно запрещено обращаться к господину на «ты» при публике. Йеджи опешила, хоть и движения не сделала. Чёрт. И что же сейчас будет?        — Хм, — Чан, видимо, этого не замечает. Лишь оглядывается, расправив плечи. Бархатистая серая ткань неприятно липнет к коже, побыстрее бы сбросить. — Спасибо, что поинтересовался, но уже язык болит говорить все политические термины.        — Да-да! — неважно, на самом деле, что Чан бы сказал, Феликс бы так всё равно ответил. — Конечно-конечно! — Феликс радостно улыбается, напрягая каждый мускул лица. — Лучше иди отдыхай, поспи…        — Да, господин, — словно опоминается сзади Сан, подкравшись к повелителю.        — Солнце садится, уже начало новой безумной ночи! — весело разводит руками Крис. Феликс улыбчиво отражает весь позитив в лице Бана. Поглядывает на приоткрытую дверь гарема. — Сан, подготовь мне душ и баню, да завтрак неси. — Феликс расслабляет спину. Широко улыбается. — Все свежие сплетни доложите мне, как я поем.        — Как прикажете, государь, — Чхве отвечает весьма отстранённо, и сложно увидеть в нём действительного соратника Чана.        — Ах, да… — давит Крис пальцами на череп, углубив взгляд на обуви Феликса. — Сонхва где? — вращает тот головой. Отмахивается. — Ладно, передашь ему? — Сан любопытно выдвигает шею вперёд, кивнув. — Чонина ко мне приведи позже, что называется, вечерком. — Феликс даже не удосуживается взгляда Криса, держит пари — тот даже на обувь Феликса прямо не смотрит. Тот резко вздыхает.        — Чонина? — глупо моргает Феликс. Йеджи рядом с ним удивлённо мычит, но кажется, это был короткий звук, быстро себя контролирует.        — Да, хочу, чтобы он был сегодня в моих покоях, — как же… Как же так можно? Как? Не верю своим ушам. Чан переводит взгляд на шокированного Феликса. — Ладно, позже встретимся. — беззаботно хлопает Чан по плечу блондина, устало улыбнувшись. Пусто глядит в его глаза. Не отражается даже намёка. Дружеский жест похлопывания плеча. Да как он может при мне говорить о другом? Я. Я здесь! Здесь только Я! Нет никого лучше, чем я!        — Он в темнице наказан, господин, — пытается спасти себя Феликс. — Госпожа распорядилась. — хотя, судя по напряжённой поднятой руке Чана — усугубляет.

ЧОНИН

      Я откидываю шею на холодный мрамор квадратной ванны. Сгибаю колени вместе. Женские ноги. Я в теле какой-то женщины. Чёрт. Оглядываюсь по сторонам — пустая подвальная комнатушка с криком летучей мыши где-то в захолустном углу. Твёрдо смотрю вперёд. Хотя, я и детальки разглядеть не могу, всё сливается в единый туман. Голова туго затянута кучей заколок. Мелкими иголками будто впиваются в кожу, нет, в череп. Вздыхаю.        — Сжечь её! — вспоминаю собственные крики, на огромной городской площади.       Кладу руки на стенки ванны. Моё короткое чёрное платье плотно облегает колени. Липнет к бёдрам. Холодная жидкость обвивает всё моё тело.        — Смилуйтесь, барыня! Умоляю! — стоило взмахнуть мне рукой, как рыжая длинноволосая девушка в окружении палок и сучков, связанная по рукам и ногам, горела.       Я вспоминаю. Лежу в ванне и вспоминаю, как горела с древесиной вокруг неё. С дровами, с иссохшими ветвями — горела дотла. Ярко рыжие волосы были похожи на костёр. Бедная, посеревшая сорочка горела. Девушка кричала. Разрывала горло воплями на центральной городской площади. Всё кричала, кричала, а я стояла и смотрела с башни. «Ведьма!». С дворцового балкона наблюдала, как народ собрался в круг. Кричал. Ведьмой обзывали. Да вот кого и не поймёшь. Я ли ведьма? Или рыжая бестия? Любовница дьявола? Или же я здесь любовница дьявола? А она всё вилась, извивалась в конвульсиях, дёргалась туда-сюда, будто помогло бы ей это избежать огнива.       Вспоминаю казнь с лёгкой улыбкой. Откидываю шею. И продолжаю расслабленно лежать в ванне, наполненной кровью юной девственницы. В ванне смешиваются кровь и молоко. Кровь моей загадочно убитой рабыни. И молоко её коровы.       Остатки сна смываются. Я ни за что не могу ухватиться в сознании. Ощущение потеплевшей крови на теле бесследно проходит. Верхние ресницы непослушно сплетаются с нижними. Затхлое чувство ужаса поселяется на подкорке сознания. Губы сохли. Мне хотелось пить. В каморке с крысами. Пробуждение подтверждается болезненным стоном. Я хочу верить, что это был кошмар. Пожалуйста. Не желаю открывать глаза до тех пор, пока не проснусь в уюте.       Я хочу проснуться рядом со своим чёртовым телефоном. Так давно его не видел. Что сейчас в тренде? Каково это заглянуть в телефон с утра, сразу посмотреть на время? Зайти сразу в приложение, полистать пару глупых и популярных видео? Что это есть? И с таким же беззаботным чувством закрыть глаза. Ах, как же это… Глупо. То, о чём я не корпел днями ранее, сейчас моя великая мечта. Как же я давно не видел цифры на экране. Не видел индикатор зарядки телефона. В голове только слабые оттенки картинки. Я уже начинаю забывать, каким у меня был телефон, и это пугает, отвратительно пугает.       С дрожью пробирающийся по венам, и с головной болью отдаётся. Грудная клетка подрагивает от сердцебиения. Рука дрожит. Я молюсь. Умоляю. Хочу, чтобы это был кошмар. Феликс. Госпожа отвернулась от меня. Вино. Температура. Тошнота. Хёнджин. Феликс. Темница. Холод. Я. Всё это выдумано. Нет здесь ничего правдоподобного. Я клянусь, я попрошу Уёна перестать говорить о вампирах. Кошмары. Это не более, чем кошмары.        — Воды… — переворачиваюсь на живот.        — Воды! — слышу, как около меня кто-то повторяет. — Что ты ленишься, воды…        — Иди нахуй, — уныло бормочу я.       Смех. Тёплый смех, задираю шею. Я в тепле, лежу под одеялом. Моё изнывшее тело расслабленно обмякает, как яичница на сковороде. Зрение фокусируется. Жёлтые слепые пятна сливаются в один единый образ. Глаза бегают, вижу спускающуюся в глазах мушку. Плавает, спускается с каждым движением глазного яблока. Они будто проплывают мимо лица Юджуна. Облетают линию лица, скулы Юджуна.       Стоп.       Жмурюсь до серых пятен в глазах. Тру веки. Чан с теплотой улыбается мне. Это не Юджун. Я не умер. Не опоминаюсь, как кидаюсь ему на плечи. Утыкаюсь ему носом вглубь ключицы. Прилипаю к его телу, обвиваю руками корпус. Сердце вверх-вниз стучит по его груди. Чан накрывает мои лопатки рукой, и обжигает дыханием моё ухо:        — Я здесь.        — Где же ты был… Я так… — слова стучат об зубы, ударяются с быстротой об язык. — Чан, не оставляй меня, прошу.        — Всё хорошо. Я рядом. Уже рядом. Всё кончилось, — я и правда задыхаюсь, когда его губы не касаются моих висков. Хочется замолчать, когда его губы нашёптывают слова, смутные слова, а потом передают их мне в губы.        — Не уходи от меня, волчонок, — Чан мотает головой, а я не верю ни своим ушам, ни своему языку, что только произносит это.        — Не дождёшься, лисёнок, — большим пальцем Чан проводит по моей скуле.        — Господин, — в дверь влетает чей-то запыханный высокий голос.       Мне и открывать глаза без надобности, и так слышу какую-то рабыню. В покои закатывается сервировочный столик, спотыкаясь колёсиками об порог. Я всё же оглядываюсь, когда Чан от меня отстраняется. Миниатюрная брюнетка с завязанными хвостиками взволнованно забегает в покои, прикатив тележку к нашей кровати. Её большие округлые ушки выделяются из-под локонов волос, и я затыкаю в уголках губ пробивающуюся улыбку. В чёрной кофте с длинными рукавами и открытым левым плечом, да, в гареме так у нас не ходят. Уверен — эту розовую юбку явно стилисты выбирали. Думаю, Уён бы поддержал мои разговоры и наблюдения о чужой одежде. Хотя, вне стен гарема, я и не задерживал взгляда дольше секунды на чьём-то стиле.       Уже сомневаюсь, что это время было не сном.        — Господин! — выглядит, однако же, она весьма недурно. По её фарфоровой коже вижу, что она явно вампирша. Странно же, однако, что я её не видел ранее, казалось, я знаю уже каждого вампира.        — Черён! — тележка с графином воды отражает нас.        — Вода… И… — та ловит воздух, схватившись за колени. Смахивает волосы, сколько ей лет, четырнадцать? Вернее будет спросить — сто четырнадцать? Та поднимает голову на меня, и её круглые глаза забавно прячут веки. — Ах!        — Спасибо, Черри, — тот любезно отвечает ей, подняв спину с кровати. — Будь так любезна — налей нам воды.        — Но это невозможно… — последние буквы стихают в губах. И она уже мне не нравится. Уже не смотрит на меня, нижняя губа пугливо дрожит об зубы.        — Невозможно что? — тон Чана меняется на более строгий. — Можно, пожалуйста, водички? — несмотря на контекст, слышу вопрос сквозь зубы.        — Я… — Черён быстро жмурится и трясёт головой, фыркнув. — Да, прости! — будто мгновенно приходит в себя. Шустро наливает воды в стакан, и протягивает мне.       Я невольно морщусь, глядя на него. Приглядываюсь, никаких пузырьков. Та буквально несколько секунд держит руку со стаканом у меня под носом. Недоверчиво оглядываюсь на Криса. Мне придётся забыть о сухости во рту, или всё это повторится. Камера. Температура. Феликс. Нижняя челюсть дрожит, не могу её остановить. Хмурю брови, и вновь обращаюсь к ней:        — Сама выпей, — переступаю через жажду, сглатываю вновь.        — Что? — притягивает бокал к себе Черён. Та переводит взгляд на Чана, будто бы его решение здесь было бы важнее.        — Ты его слышала, — удовлетворённо улыбаюсь ответу Криса. Я поворачиваюсь к Крису, который сейчас без стеснений одевается.        — Ах, да, — и снова смотрю на озадаченную Черён. Та безразлично пожимает плечами, глядя на стакан, и немного отпивает. Протягивает мне. — Если не брезгуешь… Те. Не брезгуете. — я всё ещё пристально смотрю на неё, но наконец привстаю. И наконец утоляю свою жажду, до малюсенькой капельки. Сухая и мучительная колючая жажда наконец уходит из меня. Я сквозь дно стекла вижу, что я опять в чёрной футболке Чана. Мне уже неудобно, я хочу ему что-то из этого вернуть, не хочу красть весь его гардероб. — Хотя, честно, я бы на твоём… Вашем месте, тоже бы… — я хмурю брови, глядя на её неловкую улыбку. Та неуверенно чешет уши, и доходчиво читает мой взгляд. Ставлю стакан на тележку. — Ладно-ладно, извините! Слишком много болтаю… — та неловко чешет позвонки на затылке. — Я вас оставлю! — та поклоняется, и сбегает из покоев, прихватив тележку.        — Как себя чувствуешь? — хлопается дверь, и Чан присаживается у моих ног уже в одежде. Он куда-то собирается?        — Лучше, чем в прошедшие пробуждения, — криво улыбаюсь я.       Чан отвечает тем же. Тот проходится рукой по моему колену через одеяло. Я так давно его не видел. Столько вопросов смеряется одновременно с тишиной. Я не знаю, что ему сказать, да и здесь нужны ли слова? Буря чувств не может вывести меня на что-то членораздельное.        — Я нашёл тебя парой часов ранее, — гладит меня Крис вверх по бедру. — Ты был совсем плох. — не представляет насколько. Я напрягаю колени, желая услышать дальнейшие слова. — Мы обмыли тебя, привели в чувства. Яд…        — Магнолии, — тот поднимает удивлённый взгляд, оставив руку на бедре. Я киваю, и Чан продолжает.        — Да, — кажется, будто Чану тяжелее меня говорить об этом. Тот притупляет взгляд на моих ногах, кажется, всего парами секунд. И продолжает. — Я знаю чьих рук это дело.        — Да? — я буквально оживаю от этой фразы, двинув вперёд. Совершенно вылетело из головы и лишилась разница того, кто это сделал. Ошмётки воспоминаний сшиваются в голове по чуть-чуть. — И-И… Что ты с ними сделал?        — Её уже казнили. Лию, — я закатываю глаза, тяжело вздохнув. — Что?        — И ты в это веришь? — раздражение. И горесть от её неоправданной смерти.        — Почему я не должен в это верить? — сжимает Крис мою коленную чашечку.        — Лиа, — я закрываю глаза. Вдох. Зубы раздражённо скрипят под тенью губ. Выдох. — Она просила Сана стереть свои воспоминания о прошлой жизни. У неё нет ничего за спиной, на её руках места живого нет. Я сомневаюсь, что она имя своё бы вспомнила без подсказки. Лиа ни с кем не дружила. — отвожу я взгляд, вспоминая ту загадочную девочку в стороне от всех. Синяки с лица еле ушли, как только я даровал ей красоту. — Лиа была со мной… — она прибежала ко мне, когда я упал замертво. В глазах туманно. — Когда все от меня отказались. И, при всём уважении к ней… — пелена в глазах. Я отворачиваюсь, не хочу, чтобы Чан снова это видел. Закатываю глаза за прикрытыми веками. — Она бы не догадалась предать меня. Зачем? Ей ничего не нужно от жизни! — повышаю я случайно голос, сощурив глаза. Лиа. Её голова на моём плече. Такого уже не будет. — Это моя единственная подруга в гареме. Была.       Чан обвивает обе руки вокруг моих плеч. Я выпрямляю ноги. Глаза будто проглатывают слёзы, оставив их за ресницами. Тянет затылок себе на плечо, проходится пальцами по волосам. Я поддаюсь вперёд, уложив тому голову на плечо. Всё кончилось. Я не дрожу в узкой темнице. Он здесь. И я здесь. Мне очень горько, но я не хочу плакать. Не сейчас.        — Я сразу вызволил тебя, как приехал. Даже не поел, не переоделся, узнав, я к тебе ринулся. Не хотел отходить от тебя, пока не был бы уверен, что яд из тебя откачали. Будь ты кем-то другим… Я бы не вспомнил, — проходится пальцами по предплечью, присев на меня. Намеренно падаю назад. Издаём сухие смешки. Он нависает надо мной, а затем прилегает плотно грудью. — Пусть они дуются, завидуют. — он продолжает нашёптывать мне в мочку уха. — Здесь лежишь ты, а не они. И им никогда не отнять тебя у меня.        — Я… — рано. Рано это говорить. Затыкаю воздух в горле. С выдохом говорю. — Я был напуган. Крис… Прошу, накажи тех, кто правда это сделал. — и всё же, нижние веки сплываются слезами. — Не дай им убить меня ещё раз. — я хочу, чтобы он смотрел на меня. Приподнимаю его затылок над собой. Крис печально поджимает губы, но внимательно глядит на меня. — Ты ведь мне веришь, что это не она сделала? — я мягко глажу его по волосам.        — Я верю тебе, — но не верю уровню его искренности. — Феликс сказал, что это приказ моей матери. — грудь ловит вдох, и больше не шевелится. Конечно. Ни прибавить, ни убавить. — В мерах безопасности.        — В мерах безопасности, — нервно улыбаюсь я, выползая из-под туши Чана.        — Дослушай, — хватает Крис меня за запястье, с силой потянув на себя. — Я приказал тебя отнести к себе, и сразу пошёл разбираться с госпожой. Отныне, тебя не тронут.        — А Феликс что сказал? — выдёргиваю я запястье, улыбнувшись. Чан тяжело вздыхает, мотнув головой, и валит меня под себя, вновь на мятую простыню.        — Феликс здесь не причём. Он тебя не трогает, — киваю я каждому слову с широкой улыбкой, находясь между его рук. — Я понимаю корни твоего отношения к нему, но он… — да когда ты уже помрёшь! — Признаюсь честно, слишком труслив, чтобы тебя тронуть. — тот мотает головой, глядя в окно. — Это бы не ускользнуло от моих глаз, если бы он хоть попытался… Нет. Он не такой.       Я широко открываю рот. Как же они хорошо промыли ему мозги. Беру его за правое запястье. Поглаживаю выступающую косточку на ней. Вкус желчи в нёбе. Смутные облики белых одеяний девиц и парней гарема. Слова дяди. Мутные сны с мокрым лбом. Дьявольское злорадство Хёнджина.       Ничего не хочу. Я не желаю спорить с этим, вспоминать это. Тянусь руками к торсу Криса, и обнимаюсь с ним. Довольно с меня этих смертей. И выяснений виновников. Хочу закрыть глаза и очутиться с ним в нашу первую ночь снова. Тот податливо целует меня в нос, в губы. Много-много раз. Нежно, без углубления, только прикосновения, а я лишь завожу руку в его чёлку. Единственное, что меня не отпускает и не даёт расслабиться, хоть раз позабыть о происходящем за дверьми:        — Дай мне другую служанку или слугу… — когда он тянется за другим поцелуем, я шепчу ему в губы, глядя в глаза. — Только чтобы я выбрал сам. — приподнимаю шею над подушкой.        — Я распоряжусь, — Крис услужливо кивает, поцеловав меня снова. Я закрываю глаза, и позволяю пучине нежности забрать меня с головой. — Господин моего сердца.

спустя пару часов, поцелуев, и лелеяний медсестры

      Сонхва покорно дожидается меня за дверью. И давненько я здесь уже не был, хочу заметить. Не люблю эту часть — покидание покоев на пути в гарем. Золотая дорожка из солнечного луча темнеет с каждым ближайшим шагом вниз. Пол окроплен кровью. На лестнице и шагах сзади, лодыжки вовсю в луже крови. Спускаясь, остаётся только нырять в эту грязную чужую кровь. А в гареме — тонуть в грязных словах, услужливости чужакам, и их крови. Скрещиваю запястья за спиной. Я не снял с себя рубашку Чана. Сонхва несёт подаренные мне новые вещи, хоть я и просил воздержаться от подарков. Я очень рад тактичности служителя, что тот и слова не проронил. Более того, на лице не увидел ноты удивления, за что я желаю его материально отблагодарить. Даже чувствую, будто всего этого не было. Скажем так, я надолго и крепко уснул, пропустив уроки. Жаль, что ощущение не будет протяжным.       Голоса близятся. Сонхва еле поспевает за мной. Я действительно восторгаюсь его тактичным молчанием всю нашу дорогу, на диалоги я сейчас совсем не в ресурсе. Мы останавливаемся перед закрытыми дверьми. Я поднимаю голову. Уже слышу этот топот за дверьми, намешанный с шёпотом.        — Готов? — единственное и первое слово, что я слышу от него спустя долгое время, с учётом моей «комы». Сонхва шеей разворачивается ко мне, будто бегло расценивая взглядом.        — Есть выбор? — Сонхва всё равно бы открыл дверь, что бы я ни сказал.       Кажется, сейчас весь гарем замолкнет. Рычаг со звуком резко дёрнется в противоположную сторону. Захожу. И правда — всех ставлю на паузу. Все так и встают, остановившись на том, что они делали до моего прихода.        — Дорогу-у-у! — слышно с противоположных дверей.        — Это меня так встречают? — я поворачиваю шею к Сонхва, пока служитель этого уже, скорее всего, не услышал. Тот даже обо мне забывает — устремляет взгляд вперёд.        — Пока отнесу Ваши вещи в покои, — лишь бегло бросает мне, поднявшись наверх.        — Чонин! — радостно ко мне подбегает Сынмин со своей койки. А за ним и Ёсан еле поспевает. Хоть кто-то меня встречает. Я с улыбкой смотрю на них, а затем смотрю на точку выше них.        — Построились все! Живо-живо! — с противоположных дверей близятся Юнхо и Минки. Девушки быстро строятся в ряд, опустив головы. Как и парни складывают руки у пояса, понурив головы при виде слуг. — Выживших фаворитов тоже касается! — на этом моменте, конечно, на меня все поворачиваются. И я не слышу гадких шепотков — столько бы и не слышал. — хотя, в глазах Юнхо вижу шквал эмоций. Тот пытается прикрыть удивление командными хлопками в ладони.        — Это то, о чём я думаю? — я впервые в жизни рад слышать Хёнджина. И буду даже искренне ему улыбаться, когда они с Минхо выходят из покоев на балкон. Хвану и искать глазами меня долго не надо. — Какого… — и весь ужас в его глазах отражается моей улыбкой. Тот широко открывает рот. Именно тут и начинается всё самое интересное и долгожданное. Уже не дёргаюсь, когда он оказывается подле меня. Рычит мне в лицо с шипением. — Ты что здесь…        — Хёнджин! — гаркает на него Юнхо.        — Ты проиграл, — едко улыбается Сынмин, стоя справа от меня.       Я смотрю наверх. Минхо даже не спешит спускаться. Но разделяет со мной моё удовольствие успеха. Пусть и удивлённо одаряет меня ухмылкой. Хёнджин недовольно пыхтит, рьяно пытаясь убить меня взглядом. Вздыхает, выдыхает, как дракон.        — Да не мог ты выжить… Никак!        — Слабоватая магнолия, но вкусная, — облизываю я губы, пока его левое нижнее веко дёргается.        — Что ж, — Сынмин и Ёсан спешно сбегают в мужской ряд. Мы же с Хёнджином стоим вместе в дверях. Я не нахожу глазами Юну, и даже искать не хочу. Юнхо поворачивается к девушкам, а Минки же достаёт какой-то список. И именно Юнхо начинает свою речь, ходя вдоль ряда девушек. — Как вы знаете, близится вскармливание. Растущая луна дойдет до своего предела на три ночи, и будет убывать на четвертой. — замечаю, что Юнхо поднимает за подбородок определенных девушек, задерживая на них взгляд. — У вампиров начинается высокая возбудимость и усиленное голодание к крови. Вашей задачей будет услужливое пожертвование своей кровью в благодарность за предоставленные услуги. Вы должны будете хорошо поесть, помыться, да принарядиться к своему последнему ужину. — мурашки пробегают от уха до уха на последнем слове.       Я обвожу взглядом каждого в гареме. Это означает, что я вижу их в последний раз. Лиа улыбается этому, вижу боковым зрением. Я резко поворачиваюсь к ней. Точнее, к тому, что мне показалось. Девицы в гаремах в длинных платьях с чёрными волосами ниже плеч, таких здесь полно. Лии тут нет, и уже не будет. Но думаю, она бы обрадовалась услышать своё имя.        — Сейчас я зачитаю список тех, кто попадает в ряд сосудов. Этот список составлен на истёкшем сроке служения в гареме для тех, кто так и не повысился на ступень выше. И так… Кхм. Кан Гаыль.        — Что? — названная девушка, которая стоит настолько далеко от меня, что я её лица не вижу. — Нет! — охранники за дверью по двое выводят её за запястья. — Я не хочу умирать! — мне даже её жалко. Сердце сжимается от её криков. — Не-ет! Пожалуйста! — этот крик громко и больно бьёт по ушам. Я никогда не замечал её в гареме, и уже не замечу.        — Готовься, сосуд, — только забыл о том, что он за моей спиной стоит. Крики первой бедняжки продолжаются, но остаются проигнорированы.        — Кан Ханён, — парень же пассивно выходит самостоятельно, кивнув. Опускает голову, даже не сопротивляется, более того — добровольно выходит. Мне его даже жалко.        — Сон Джуён, — девушка тоже послушно выходит вперёд, и идёт за стражей.        — Квон Хёндже, — уже видал его в гареме — весёлый пухлый парниша. И даже здесь не сопротивляется, не прекращает улыбаться. Машет своим друзьям, и даже мне. Пусть мы с ним никогда и не общались.        — Всем пока! Рад был познакомиться! — идёт вместе с остальными в двери напротив.        — Ли Джису.        — Ура! — вскакивает с места девушка с аккуратным каре, ближе всего стоящая ко мне. — Я так рада! — хлопает в ладоши, и мчится к дверям.        — Ким Сынмин, — я мгновенно дёргаю голову к Сынмину. И парниши слева, пареньки справа — все расступаются, и двигают спинами назад, глядя на него. Нет. Только не это. Воздуха в горле будто бы становится меньше.        — Ч-Чего… — оступается назад Сынмин. Ким поражён не меньше моего. — Я? — дрожащим пальцем показывает на себя Сынмин. Наступает тишина. — Ох… — в моей голове зреет идея, на реализацию времени думать нет. — Блин… Даже не знаю… Что сказать. — Сынмин потерянно смотрит то на слуг, то на Ёсана. Взглядом и до меня доходит.        — Хм, — насмешливо хмыкает Хёнджин слева от меня. И ничего больше не комментирует. Змея.        — Мне жаль, — лишь тихо констатирует Сонхва, спустившись ко мне.        — Нет… — полушёпотом говорю я. Я не хочу терять его так же, как потерял Лию. Не хочу, не желаю терять друзей в гареме.        — Дава-ай! — торопливо хлопает тому Минки. — Не тяни время, сосуд! — Сынмин же не может ступать быстрее. Минки снова обращается к списку, как ни в чём не бывало. — Так вот, Хон Соха…        — Нет! — делаю я шаг вперед. Уже кричу громче.        — Агрх… — все на меня снова оглядываются. И Сынмин останавливается.        — Ну что опять?! — Юнхо нервно тянет себя за луковицы волос.        — Я хочу сказать, — выхожу вперёд, с боязнью ровно держа спину. — После моей отравы. — делаю паузу, оглядываюсь на Хёнджина, и тот раздражительно закатывает глаза. Снова смотрю вперёд, все внимательно меня слушают. — Повелитель Кристофер Чан разрешил мне выбрать слугу в гареме. Сонхва подтвердит.        — А… — ошеломлённый своим упоминанием Пак кивает. — Да. Повелитель дал именно такое распоряжение.        — И! — не даю Юнхо ничего мне ответить, подхожу прямо к нему. — Я хочу, чтобы Сынмин прислуживал мне. — в глазах Сынмина сияет надежда, но тот продолжает молча слушать.        — Какая наглость! — ахает кто-то сзади.        — Комментатора можно вместо Сынмина в сосуды подсунуть. Мы же не любим сплетни в гареме, верно? — честно, я и не знаю, кто эту фразу выбросил, но не могу не использовать час своего триумфа. Подмигиваю кому-то из парней, вроде Бомгю. Уже и звуков от них не слышу. Снова поворачиваю шею к служителям гарема. — Если, конечно, Сынмин не против.        — Д-Да я… — тот радостно подбегает ко мне, ноги у него даже дрожат. Тот поклоняется мне, и от этого мурашки пробегают. Мотаю головой. — Имею честь!        — Не кланяйся, — неловко бормочу ему я.        — Е-его срок служения в гареме уже истёк, он не может! — мямлит Минки, не ожидав такого исхода.        — Делай, что говорят, Минки, — чётко и бесстрастно проговаривает Сонхва. — Приказ повелителя. — Минки и Юнхо переглядываются в смятении.        — Дракула, когда ж это закончится… — тянет себя за корни волос Юнхо, и раздражённо мычит. — Ну, хорошо! Только чтоб на глаза мне не попадались! Какой ужас! Хон Соха, выйдешь уже?!        — Спасибо! — ещё раз поклоняется головой мне Сынмин.        — Тебе я доверяю, — вздыхаю с облегчением. Отныне, мне будет спокойно идти в свои покои.       Я поглядываю на его поднятую голову и сияющую улыбку. Сынмин ведь действительно бескорыстно общался со мной с первого дня, принял мои агрессивные всплески, и ни разу от меня не отвернулся. К тому же, он кладезь полезной информации и опыта в гареме. И он не боится Хёнджина, что действительно странно. Сынмин искренний, и его потеря значительна не столько для меня, сколько для гарема. И как же я раньше не догадался? От сердца отлегает тяжёлый груз.        — Этого ещё не хватало, — недовольно бурчит сзади Хёнджин, но он остаётся проигнорирован.        — И каким будет первый приказ, повелитель? — мы оба разворачиваемся и довольно обходим застывшего вампира. Я неловко протираю зубом губу от услышанного.        — Не называть меня повелителем.        — Прости, — поднимается вместе со мной Сынмин. Но насчёт приказа звучит достаточно интересно. Обмениваемся взглядами с Минхо, когда я прохожу мимо него, лишь наблюдающего за нами. — Я очень благодарен тебе за это. Чёрт… Да, правда! — смеётся он со своих же предложений. — Вовек не расплачусь… Что я могу для тебя сделать, Чонин?        — Я хочу увидеть её могилу. Или где она захоронена, — устремляю взгляд вперёд.        — Оу, — мы заходим в покои и Сынмин закрывает двери. — Тут тебе уже не помогу.       Я на мгновения выпадаю из диалога. Вновь оглядываю гарем с каждого уголка. Обвожу взглядом каждый сантиметр комнаты. Как же меня давно здесь не было. Не лучшие мгновения пережиты были на этой кровати. Удушение Хёнджином, сомнения в подозреваемой убийце, и отравление этим чёртовым ядом — я вообще здесь спал хоть раз нормально? И несмотря на это, кровать здесь всё ещё чертовски мягкая.        — Почему? — я присаживаюсь на пуховое покрывало.        — Либо её кровь испили и тело сожгли, — резко отворачиваюсь от его слов, нахмурив брови. Надеюсь, я скоро могу стать сосудом. Это ведь и правда то, чего она хотела. — Прости. — я трясу головой, не хочу это представлять. Сынмин продолжает. — Л-либо убили и… Все останки хоронят за барьером, чтобы не засорять площадь дворца. А за барьер попасть люди не могут.        — Я даже попрощаться с ней не могу, — горько падаю я на кровать. — Ты же веришь, что это не она? — Сынмин сдерживает молчаливую паузу, мнётся в пороге. — Не скромничай, садись.        — Конечно, — тот послушно садится рядом. — Я верю тебе. Она бы даже не послушала Хёнджина… — я слишком резко задираю шею на него.        — Что ты сказал? — Сынмин же задумчиво смотрит в дверь. Мне это не послышалось?        — Я говорю, что она бы не послушала Хёнджина, — я поднимаюсь на локтях.        — Ты тоже веришь в причастность Хёнджина? — я широко улыбаюсь.        — А это ли не очевидно? — тот с улыбкой шатается спиной назад. Я всё больше облегчаюсь в его присутствии. Теперь не только с Минхо я смогу поделиться переживаниями. — Ой! Можно я прилягу? А то на полу лежать уже надоело…        — Конечно! — двигаюсь я, и Сынмин ложится рядом, закинув руки за шею.        — О… — прикрывает тот глаза. — Как же хорошо… — расслабляет тот спину. — Уже несколько месяцев не лежал на такой хорошей кровати.       Мы молча глядим в потолок. Идиллия. Кажется, мы всего лишь обычные подростки в гостях друг у друга. Если закрыть глаза и представить, что за дверью такой же человеческий мир. И та же обычная среднестатистическая квартира. А потом до меня доходит.        — Месяцев? Разве ты в гареме не год?        — Я у Хёнджина спал раньше, в основном, — я подпрыгиваю с кровати. — Ты думаешь, почему я отношусь к нему так?        — Что… — я в шоке опираюсь на локоть. — Почему?        — Ну, — тот расслабленно смотрит на потолок. — Скажем так, я был фаворитом Хёнджина.        — Фу! — случайно вырывается у меня. Ким вопросительно привстаёт. — Он же гадкий! — Сынмин усмехается, и ложится обратно. — И-и… — это слишком резкий наплыв информации. Я внемлю его словам, и сам еле шевелюсь. — Как? Это вообще каким образом вышло? Он же сам фаворит.        — У нас были тайные отношения с ним. Он был таким же, как ты. Ни с кем не общался, кроме сестры и Минхо, всех боялся, — мы точно об одном и том же Хёнджине говорим? — Мы с Минхо были единственными, кто был к нему дружелюбен. — тот устремляет взгляд вверх. Делает паузы. Томно вздыхает, и со вздоха продолжает. — Хваны не умеют любить, это их извечный девиз. В их семье не принято связываться с людьми. Либо использовать, либо убить. Но со мной… Он был другим. У него даже волосы были чёрные, длинные… Я завязывал ему хвостики. — играет пальцами Сынмин с воздухами. — Более того, он влюбился в меня первым. Йеджи никогда это не одобряла — шипела в мою сторону, и не обходилась без этого своего змеиного взгляда. — в эту часть истории я охотно верю. — Я часто оставался у него. И когда наша тайная связь началась, он практически не говорил со мной на людях. Его можно понять. Но под утро, тот всегда звал меня к себе. И спал только со мной. Минхо молчал об этом. Ему снились кошмары. Я всегда был рядом. Когда он умолял меня остаться; когда он выл, чтобы я не бросал его, если от него все откажутся; когда Чан отказал ему, Хёнджин утешался в моих объятиях; когда он все свои деньги пересылал моей семье, только чтобы я дольше побыл рядом с ним, и улыбался. — я млею. Не верю. Это не может быть Хёнджин. — И когда к нам приехали Хваны, они сразу меня невзлюбили. Мы мало с ними контактировали вместе, но от меня не укрылся высокомерный взгляд и осуждение, знаешь уж, что это. Знаешь, когда Хёнджин был с ними… Он изменился. Вернее, да, когда навещал их. После каждой встречи он менялся в худшую сторону. И как раз таки, когда его волосы стали красными, он стал просто монстром. Это и началось. Он сказал, что я сосуд, и отверг меня. И начал прилипать к Феликсу. Минхо тоже начал меня игнорировать, пусть мы все втроём и дружили. Что странно — он до сих пор продолжает отсылать деньги моей семье. Я пытался с ним выйти на контакт, узнать причину этого странного поведения. Но он ни в какую. Мне было до ужаса больно. — на этом моменте он горько вздыхает. — Я же ничего не сделал ему. И я же не виноват, что я уродился человеком. Я не понимаю, что с ним случилось. Но взгляд у него такой… Будто это всё ещё ему дорого. Или, может, я себя обнадёживаю. — тот ещё пару мгновений втыкает в пустоту вверху. Издаю понимающий выдох.        — Он мудак просто, — Сынмин кисло улыбается. Ведь не поспоришь. — Ничего его не оправдывает. Он думает, что цель оправдывает средства, и он глубоко заблуждается. Я не верю, что такое существо, как он, вообще может любить. — даже не побаиваюсь говорить грубо и дерзко.        — Я же знаю его лучше, — глядит на меня искоса Сынмин, что подушка сползает из-под него. — С ним точно что-то случилось.        — Пусть и так, но это его не оправдывает, — фыркаю я, стоит мне снова мысленно увидеть его алые волосы. — Бе. Не было никого получше?        — Не было, — качает головой Ким. — Прости, но Господин — не в моём вкусе.        — Мне же больше, — мы издаём придушенные смешки.       Так, как говорим мы сейчас — мы не говорили никогда. Долго, глубоко. С огромным количеством, даже излишком благодарностей мне. И с кучей оскорблений Хёнджина, которые никогда не бывают лишними в разговоре. Со смехом до боли в животе, который я давно не чувствовал в теле. Я всё ещё еле могу сопоставить образы Хёнджина и Сынмина вместе, но клянусь вам — я ещё долго буду пытаться это забыть. По крайней мере, у нас с Сынмином явно разный вкус на парней.       И меня до сих пор гложет уже наступившее вскармливание. Мы не говорили об этом с Крисом. Я успел столько проспать и упустить этот момент. Кажется, что я перепрыгиваю снова на черту старта. И совершенно глупо не знаю, что делать дальше. У меня нет никакого полового опыта. Мне придётся переспать с Крисом. Не сказать, что я буду против. И был бы рад отдать ему свой первый раз. Однако… Какова вероятность, что ему понравится? Что он не отречётся от меня, в ином случае? Что, если тот же Феликс лучше меня в постели? Ладно. Я снова смотрю на абсолютно спокойное лицо Сынмина. Вижу по его довольным глазам и расслабленным конечностям, как ему комфортно мякнуть в моей кровати. Даже выгонять не хочу.       И хорошие мысли на корке подсознания, может, подсознании или глубже, никак не покидала меня.       Всё кончено. Со мной всё хорошо. Я спас Сынмина. Я его уже не потеряю.       И другая мысль, которая потихоньку вкрадывается в подсознание, чуть-чуть заставляет меня напрячься.       Надолго ли?

***

МИНХО

       — Как?! Как он выжил?! Он должен был умереть, сгнить! — никаких «привет» и стуков в дверь, именно так Хван влетает в мои покои. Закатываю глаза, закрыв книгу большим пальцем.        — Яд из него выкачали сегодня. Наён корпела над ним несколько часов, — проговариваю практически безучастно.       Честно говоря, я не могу выразить явное разочарование или грусть от победы Чонина. Потому что я этого не чувствую. Я рад за него. И я надеюсь, он меня когда-нибудь сможет понять. Если всё это кончится в его сторону. Он уже прошёл этап отравления, прогрызает дальше эту тернистую дорожку. До следующего этапа никто не доходил, могу его поздравить. И заверить, что это ещё не конец.        — И ты этому радуешься?! — и почему опять я виноват? Зеваю.        — Нет, — лгу я, но не встаю с кровати. — Я привык к таким, как он. Очередным.        — Ну! — так, хорошо, Хёнджин начинает агрессивно метаться по комнате, я уже хотя бы сказал то, что он хочет услышать. — И что делать будем?        — Ждать, пока он повелителю не надоест, — не надоест.        — Долго, — подходит к моей койке Хван. Так, тут я уже сгибаюсь всем телом. Его организм уже… Так вот, чего он такой агрессивный. Здесь я уже напрягаюсь, подогнув под себя ноги. Луна растёт. Он будет либо агрессивным, либо похотливым. И лучше я стерплю его крики, чем что-то другое. Я хочу к Хану. Удовлетворить его голод. Подальше отсюда. — Чонин ещё и с этим спелся, видел?        — Да-да, — и это лучшее решение для обоих. Одновременно — опасное.        — Нельзя-нельзя всё так оставлять! — Хван пинает ковёр, сев у моих ног. — Чёрта с два! — тот кричит на дверь. И дышит. Пытается восстановить дыхание после обильной агрессии. Хван устало горбит спину, уложив руки на колени. Руки у него дрожат, тот качает переплетёнными пальцами из стороны в сторону.        — Попей крови, займись сексом, с тебя достаточно гнева на сегодня, — его глаза краснеют именно после того, как я пожимаю плечи. Будто я не ту кнопку нажал. Тот мечет на меня этот страшный взгляд, будто бы окровавленное лезвие.        — А ты… — его голос хрипит, чего раньше никогда не было. Тут я уже конкретно встаю с кровати. Электронным, будто бы металлическим голосом Хёнджин продолжает. — Мне в этом поможешь? — наклоняет голову до скрипа шеи. Встаёт вместе со мной.        — Н-Нет… Нет! — тот медленно движется на меня.       Книга с громыханьем падает на пол. Я себя не вспоминаю. Инстинктом толкаюсь к выходу, иду спиной назад. Рывком бегу к двери. Да забываю — это же бесполезно. Он всегда будет впереди. Хван окажется возле двери прежде, чем я взгляну на неё. И будет удерживать ручку так, что будет даже бесполезно думать о побеге. Чёртово вскармливание. Чёртовы вампиры. Чёртов Хёнджин. Стоит и улыбается, пока у меня ноги приходят в движение — голени дрожат. Поясницей Хван подпирает ручку двери. Такого ни в одно вскармливание не было. Он просил держаться подальше от себя, и всегда терпел до званого ужина. Я никогда его не боялся. Хван скрещивает руки на груди, и переплетает ноги. Его алые глаза впиваются в мои глаза на расстоянии. Хоть мимо гляди, я никуда не ускользну, как от изображения дула пистолета.        — Я ухожу к Хану, — Хёнджина забавляет мой дрожащий голос, и он широко улыбается.        — Ты разве ещё не понял? — едко тянутся губы вверх. Тот ослабляет пиджак на теле, расстегивает его. — Ты — мой. Это я буду делать с тобой всё, что захочу. А ему я тебя просто одолжил.        — Нет… — испуганно бормочу я. Мотаю головой, отхожу назад, двигаюсь спиной по стенке, переступаю с ноги на ногу в одну сторону.        — Да, — оказывается он вплотную ко мне. Блять, зря я это сказал. Двигаюсь в сторону окна. Хван прижимает меня к стене. Сочетание его багряных глаз, и кровавых волос меня пугает.        — Хёнджин… Стоп. Хватит, — чётко говорю я. Почему мы не придумали стоп-слово, и почему вообще ситуация должна была довести до таких мыслей? Я не могу никуда голову повернуть — он тут же окажется в моём поле зрения. — Остановись, пож-жалуйста… Я же твой друг. — это уже звучит как жалкие мольбы, но мне плевать.        — Поэтому дай мне то, чего я от тебя хочу, — холодные пальцы давят мне на шею. — Друг.       Алые глаза приближаются к моим. Я отворачиваюсь, резко дёргаю голову. Чёрт-чёрт-чёрт. Я даже осадить его не могу. Пытаюсь идти в сторону окна, тот обездвиживает мои запястья. Гаснут свечи. В комнате становится темно. Тот с силой разворачивает мой подбородок к себе. Жму губы между собой, тяну голову назад. Хёнджин приближает меня к себе. Почему я не могу пошевельнуться, когда моя рука свободна? Ударь! Ударь, говорю!        — Выбирай… — шепчет он мне в губы. Жмётся ко мне всем телом, не даёт даже пальцем шевельнуть. — Или я выпиваю твою кровь. Или я беру то, что по праву принадлежит мне.        — Хан уже взял мою девственность.        — Ты не нужен своему Хану, — тот облизывает мою губу, и я брезгливо отворачиваюсь. Пытаюсь сплюнуть это. Волна электрошока проходится по всему телу. — Ты вообще никому не нужен. Кроме меня. — я мотаю головой, всё ещё прижат к стене. Я еле отталкиваю его, и убегаю к шторам. Бесполезно — он оказывается здесь.        — В-Выпусти меня! — я пытаюсь открыть штору, он держит меня за запястья. Почти дёргаю штору, но он тут же валит меня под себя. С грохотом падаем на пол. Тяну руку к блэкаут-шторе, чёрт, почему она так высоко?        — Я выпущу тебя, когда получу своё, — он держит меня за оба запястья, прижав моё тело к полу. Его алые локоны свисают с него, и он не даёт моим запястьям даже подняться с пола. — Кровь или тело?        — Кровь, — устало вздыхаю я. — Пожалуйста. Сколько хочешь.        — Неправильный ответ, — я с ужасом ахаю. Грудная клетка подпрыгивает вперёд. Активнее дёргаю запястьями. — Я возьму всё.        — Хан! Выпусти меня отсюда! — кричу я во всё горло. — Помогите!       Хёнджин упирается коленями в пол, обвивает ими моё тело. Улыбается так, словно радуется. Радуется, что поймал меня. Нагибает голову, приближаясь ко мне. Косточка запястья в его руках, всё ещё впритык к полу.        — Ты же понимаешь что тебя никто не услышит? — тот касается губами моей шеи. — Тебе страшно. Запах страха аппетитен. — облизывает сонную артерию.       Причмокивает. Отворачиваюсь. Жмурюсь. Тот же снова вращает моей головой в свою сторону. И целует. Я не могу ничего сделать. Отталкиваю губы, прихлопываю ими, выталкиваю прочь. Не выйдет. Уже не выйдет. Его мертвецкий холод во мне. По щекам текут слезы, что он слизывает.        — Хёнджин, не надо, пожалуйста… — руки уже слабеют.        — Я уже давно хочу тобой обладать целиком и полностью, — в моих глазах лицо Хана. Он ведь чертовски переживает за меня. А я… Как же это неправильно. Джисон. Что же я ему скажу? — Да не нужен ты никому кроме меня. Моё прекрасное творение. — я не могу поверить, что это происходит. Мгновение.        Клыки впиваются в шею. Острая боль протекает по всему моему телу. Я ахаю, тут же двинув шеей. Хёнджин причмокивает. Там останется засос. Зыбучая кровь стекает вниз по шее, высасывается Хёнджином. Ноги согнуты, бьют по полу, топают. Это не поможет. Вспышка боли зияет в моей голове. Я не могу избавиться от неё, никуда деться. Головная боль смеряется с чувством подстрекающей смерти. Хотя, я уже и не хочу сбегать. Вернее, сил уже не находится протестовать. Издаю последний стон. Не жмурю глаза, веки лишь падают вниз. Скрипят зубы от боли. Я уже никуда не уйду.        — С днём вскармливания, Минхо. Мой Минхо.       Хан просыпается в поту. Еле дышит. Волосы похожи на смоляную потную кашу. В горле сушится крик. Руки трясутся. На простыне след от потных волос.       «Минхо. Где сейчас Минхо? Мой Минхо».