Кровавое молоко

однажды принц влюбился в чёрного лебедя

ХАН

       — Мой мальчик, — я целую руку отца и матери, приложив лоб к их ладоням.       Они сказали, что мне можно их так не называть, но я хочу так называть хотя бы кого-то. Мне легче притвориться ведомым. Ханна придерживает формальное молчание лишь при родителях — знаю, что без них, она на меня счастливо напрыгнет. По крайней мере, хотелось бы на это надеяться. Я очень давно её не видел, и мы оба беззвучно отвыкли друг от друга. Феликс отстранённо мнётся рядом с Чаном, но когда я повернусь к нему — он одарит меня тёплой улыбкой, я это знаю даже не глядя. Чан стоит около дверей, и с веками он не сменяет своего позитива. В последний раз я видел его в восемьдесят третьем, того века. И с тех пор он не менялся. Хотя, может, он только стилем и отличается — вместо его розовой ретро-куртки на нём сейчас сидит лаймовая кофта, и свободные штаны-клеш. Слабо могу понять, что сейчас в моде, но одно знаю точно — я скучаю по своей гранж-одежде в восьмидесятых годах. Мы с Чаном в те годы были как самый настоящий контраст. Розовый весельчак в очках-сердечках, и я — с перчатками без пальцев, и с голосом Фредди Меркьюри в наушниках. Моя полосатая красная туника до сих пор находится где-то на дне шкафчика.       Я смотрю в широкий, а главное, высокий потолок. Позолоченная рамка вокруг повторяющихся восточных узоров с деревьями. Круглый потолок с многослойными золотистыми люстрами, похожими на мультяшный торт, мне даже вскруживают голову своим светом. В глазах меркнут тёмные пятна. Я закрываю глаза, мотнув головой, я пытаюсь избавиться от наставшего головокружения. Опускаю голову к матери:        — Да-а… В том дворце всё иначе.       Мама любит золото, и восток. Весь дворец строился именно по её желанию, мне это прежние родители рассказывали. Будь её воля — она бы купалась в лучах турецкого солнца. Даже жаль, что госпожа Ёндже сейчас может только смотреть из балкона на стамбульский полумесяц, и загадывать желания от кучи звёзд. Продолжает ли она загадывать желания, когда видит звездопад каждый год? Я бы перестал.       Прежние родители любили реннесанс. В то время, как мой прежний дворец был услан жемчугом, и статуями, и высокими белыми колоннами. По-крайней мере, опора на восток означает конец картинам. Картины в коридорах, в родительских комнатах, и даже в моей — вселяли мне тревожность. Они будто смотрели на меня со своих полотен, где бы я ни был. Иду ли я вперёд, или ухожу из комнаты — портреты Тицианских дам всегда провожали меня взглядом. Это искусство меня пугало. А после смерти прежних родителей, я прикрыл каждую картину тёмным полотном. Во дворце воцарился мрак. Я даже с чёрными простынями не мог убежать от туманных очей мёртвых итальянских дам. Чеён не раз предлагала мне продать их, но что-то меня останавливало. И так и получалось — я хранил в своём доме свой страх, но ни с кем не хотел его делить. Потому что мама бы не хотела зайти во дворец, и увидеть пустые стены. А папа бы не хотел, чтобы я боялся так сильно, что избегал картины «Саломея с головой Иоанна-крестителя». Отрубленная голова крестителя, подобия Иисуса и циничная ухмылка бледнолицей девушки преследовали меня в этих чёртовых кошмарах.        — Как тебе дорога? Лёгкой была? — искренне интересуется отец, прихлопнув по месту около себя.        — Всё хорошо, спасибо, что спросили, — я сажусь около него, на мягкий диван с золотыми круглыми подушками. Чёрт, я бы тут с радостью развалился. Беру в руки подушку, и играюсь с ней — мну её руками, постукивая по ней. — Надеюсь, я не сильно здесь Вас смущаю, отец.        — Какие глупости! — отвечает вместо него мать. — Мы подготовили тебе покои. — та проводит по своим открытым коленным чашечкам длинными чёрными ногтями, растягивая слоги в вишнёвых пухлых губах.       Всегда, когда гляжу ей в глаза — случайно опускаю взгляд на родинку под правым глазом. Как у Хёнджина. Синеволосая Чхве Ёндже всегда будет выглядеть чуть старше своих детей. Примерная ровесница Ханны, пусть и старше её на три века. Этим ей помогают её всегда гладкие, длинные синие волосы, бледное, худое лицо, и скулы, на уровне человеческой актрисы Анджелины Джоли. И невольно, вспоминаю слова матери:       «Твоя тётя Ёндже всегда много сердец крала. Людских, вампирских». Они похожи с мамой. Просто моя кровная мама не всегда акцентировала внимание на глазах, не одевалась всегда, как на подиум. Её красота могла быть выражена в макияже ровно также, как и красота сестры, но она отмахивалась с этим. Я слабо помню свою родную маму, но она всегда придерживалась естественности, даже ногти не хотела делать такими же длинными, как у сестры. Не успела.        — Кхм, — отец прочищает горло, выдвинувшись вперёд. Господин двумя ладонями накрывает мою руку. Чан подходит ближе. Вот чёрт, знаю, что сейчас будет. — Раз уж ты здесь, не хочешь заглянуть в своё ближайшее будущее?        — Будущее — субъективно, — улыбка тянется сама, как защитная реакция. Джебом понимающе кивает, но руки моей не отпускает. — Оно зависит лишь от меня. Думаю-ю…        — Иногда нужно быть готовым к событиям, которые преподнесёт тебе судьба, — перебивает меня издали Феликс, и мысли в миг теряются. — Ты не над всем имеешь контроль, Хан.        — Да и это интересно! — поддерживает идею Чан, задорно кивнув. — Мне потом скажешь?        — Вот! — мама щёлкает пальцами. — Это настрой! — когда та переводит на меня взгляд, я на секунду глаза опускаю. Но вынужденно смотрю на маму снова. Ёндже, как малое дитя, двигается из-за спины своего мужа, и одаряет меня белоснежной клыкастой ухмылкой. — Давай же, ради интереса. — та снова бросает взгляд на дверь. — Юнхо!        — Госпожа, — и среагировать не успеваю, как Юнхо оказывается здесь, почтенно и плавно поклонившись госпоже. — Чем могу быть угоден?        — Принеси моему сыну фрукты, да что-нибудь сладкое, — Юнхо достопочтенно кланяется вновь. — Мы сейчас будем гадать, моему бельчонку нужно перекусить.        — Как прикажете, госпожа, — медленно кивает Юнхо, и уходит за двери также быстро, как оказался здесь.        — Ну? Гадать будем?! — нетерпеливо двигается ко мне Ханна, что Чеён, стоящая возле меня, отходит в сторонку. Если бы не Чан, мой уровень тревожности бы без Чеён значительно бы повысился.        — Да, — отец так и не отпускал моей руки.       Ладно, Джисон, спокойно, это просто гадание, оно не даст мне стопроцентной гарантии событий. Спокойно, Хан, выдохни. Притворись, что тебе это интересно. Ради них. Они приняли тебя, не капризничай. Я вздыхаю, и вновь глубоко выдыхаю. Смотрю вперёд себя — у отца уже глаза красные. Лёгкие пропускают вдох, и я всем телом напрягаюсь. Джебом же мне улыбается:        — Аура твоя — запутанный, дремучий лес. Тревожностей полным полно, как голые ветви деревьев путаются между собой, — в этих гаданиях мне не нравится, как его слова похожи на правду. — Заблудился совсем в них, боишься идти дальше, к свету. Деревья, много деревьев без листьев. Заснеженная дорога, без единого следа. Тебе холодно, потому-то ты и идёшь, не хочешь останавливаться, пусть и страшно совсем. Не бойся. Лес тёмный, но здесь ты свой, ни одна животина тебя не тронет. Свет почти перед тобой. Вот оно, распутье, наконец-то. Вытоптанные дороги. Одна из них — лёгкая, но в конце, ты дойдёшь к ней… — тот останавливается в словах. Я аж выпрямляюсь. Джебом сощуривает глаза, а я понимаю, что никуда не могу смотреть, кроме него. — Деревья с листьями. Это всё тот же лес, но он без конца. Уже нет выхода отсюда. Будешь гулять здесь, зато чувствовать себя спокойно. Только тот лес будет колесом, будешь ходить в нём по кругу. Это лес для белок, ты в своей среде обитания, но хорошо ли тебе там? — я думаю, когда Джебом слегка наклоняет голову, и строго смотрит сквозь меня, что ответ я ему озвучивать лучше не буду.        — А другая дорога? — вмешивается Чан, даже я не могу вслух спросить.        — Другая дорога… Запутанная, — взгляд Джебома становится хмурым. Не на шутку пугаюсь. — Но идёшь ты по ней… И тебе теплее становится. Уже не зима, весна совсем, всё тает. Но по пути — преграды. Ямы, тернии, овраги. Ты готов бежать до конца ко свету, к теплу. Падаешь, но встаёшь снова. С каждым падением идти всё больнее, но тепло близко. Перья! — с ужасом восклицает Джебом. Такие моменты жутко пугают. — Этот путь оставит за собой кучу чёрных перьев! И придёшь ты… К дому у озера. Там и обретёшь своё счастье.        — Чт… — глухо пропадает вопрос в моей ротовой полости.        — Выбери свой путь, Хан. Лёгкий, короткий — и лес станет твоим домом на века. Длинный и тернистый — обретёшь твой желанный покой, — Джебом моргает, и отпускает мои руки. Я смотрю на свои запотевшие ладони, и закрываю кулаки. Я буду счастлив здесь?        — Вау! — Чан будто бы рад больше, чем я. Бан ободряюще хлопает меня по коленям. — Поборись за своё счастье, малёк!        — Хах, постараюсь, — путь из перьев. Что это значит? Вот поэтому, я и не люблю глядеть в будущее — это путает меня гораздо больше.        — Теперь я! — мама отодвигается, дав место неугомонному Чану. Отец поворачивается уже к брату, и скрепляет его руки.        — Лис. Он сделает тебя счастливее, чем когда-либо, — Чан же наоборот доволен словами Джебома. Смотрю на реакцию Феликса — тот явно недоволен словами Джебома, но вслух не говорит, лишь обиженно надув губы. — Ты его нашёл. Пока лис дикий, всё рычит. Напасись терпения, Чан, и ты приручишь дикого лиса в домашнего. Он топчется лапками тебе прямо по сердцу. — у Чана уже кто-то другой? Чего он так сияет, и не смотрит на Феликса? Как много я пропустил за четверть века. — Однако… — Джебом сдерживает паузу, будто подбирая слова. Ханна около меня перестаёт дышать, крепко схватившись за покрывало. — Все хотят убить лиса. Прямо за тобой плетётся паутина. Ты не видишь её, но чем дольше ты в руках лиса держишь, тем больше лес ненавидит лиса. Все они будут его раз за разом ранить. И однажды… Последняя рана станет смертельной. Лис перестанет дышать в твоих руках.        — Что?! — мгновенно меняется лицо у Чана в испуганное. Ладно, у меня всё не так плохо.        — Ты хотел вечной любви, это оно и есть. Но… За всё нужно заплатить. Пожар! — резко вскрикивает Джебом — и это то, что я боюсь в таких гаданиях. — Не делай импульсивных шагов. — Чана, видимо, это совсем не пугает, скорее, настораживает. Раз он сам убирает руку, и отворачивается. — Сын, я ещё не всё! — пытается схватить его за руки отец вновь. — Там ещё кое-что…        — Я думаю, хватит, — лишь с улыбкой похлопывает его Чан по рукам.        — Воля твоя, — расправляет плечи Джебом, свободно выдохнув. Конечно, смотреть в чьё-либо будущее забирает кучу сил, и энергии. Удивлён, как его отец предлагает всегда взглянуть в будущее сам. — Ты всегда можешь его досмотреть.       Чан оставляет отца без ответа. Словив мой взгляд, брат поднимает брови, обречённо кивнув. Мимика мамы выражает полную обескураженность. Та мычит, отведя взгляд, но ничего не спрашивает. Я не могу ничего понять по их реакциям. Не удерживаюсь от вопроса:        — А что… Ты знаешь этого лиса?        — Не говори, пожалуйста, что это то, о чём я думаю, — я непонимающе смотрю на Ханну, которая пропускает мимо ушей мой вопрос.        — Да, Ханна, да, Хан. Я его знаю, и это то, о чём ты думаешь, — когда Чан отвечает мне, я перевожу взгляд на Феликса. Тот с нейтральным выражением лица отводит от меня глаза. Хотелось бы с ним поговорить. — Эй, Феликс. — Чан тоже обращается к нему, и мой слух обостряется. — А ты не хочешь погадать?        — Нет, — резко отрезает Феликс, сидя вдали от всех. — Господин. — он склоняет голову. — Благодарю. — явно слышно, как он выдавливает реакцию из себя.       Феликс никогда не называл Чана господином, даже прилюдно. Он так далеко сидит от нас, прямо на левом краю дивана. Неужели я один это заметил? Крис пожимает плечами. Поставленная в диалоге точка тяжело давит. Мне до счастья идти нужно, а у Чана в руках его счастье умрёт. Чёрт. Не люблю это, не люблю, не люблю, мне всегда тревожно потом становится. Я обязан поддержать Чана прямо сейчас. А я ни единого слова выдать не могу.       Смотрю на Чеён, стоящую вместе с Йеджи. Йеджи улыбается мне, вынужден сделать то же самое в ответ. Мама прочищает горло, и я почти слышу её фразу. Однако же:        — Госпожа, — как вовремя появляется Юнхо. Спасает ситуацию, и завозит сервировочный столик, который прокатывается колёсиками прямо по поверхности нашего пола. Вижу тарелку фруктов, и кучу закусок, с сырной тарелкой. — Приятного аппетита.        — Юнхо, — скрещивает ноги госпожа, выдвинув спину вперёд. Чон скрепляет кулаки на поясе, поклонившись. — Передай гарему наше сообщение. Следующие дни будут праздниками в честь нашего бельчонка по всему дворцу! Прикажи на кухне готовить сласти! — приоткрываю рот. И решаю даже не говорить о том, что я бы того не хотел.        — Как прикажете, госпожа, — Юнхо кланяется нашей семье, и уходит. Тяжело вздыхаю. Чан знает, что я не люблю это, и лишь ободряюще хлопает меня по плечу.

***

       — Таковы твои покои, брат. Вещи уже занесли, разложили, не беспокойся, — я любезно кланяюсь Чану, что проводил меня до них.        — Спасибо, Крис, — мы проходим туда вместе.       Моя комната красивая, оформлена в голубых тонах. Платяной шкаф с зеркалом, и двумя молочными дверями. Светлая комната. Жемчужная кровать, с того же цвета шторами над подушками и одеялом. Двухместная. Куча книжных полок, стеллаж в современном стиле. Голубые обои, белый пол — тут не так, как у Чана. И мне это нравится. Вижу ещё одну белоснежную дверь с золотой ручкой у шкафа. Прямо около неё стоит тот же беловатый туалетный столик. Чеён скрещивает руки на животе, опустив голову. Бан обращается к моей верной подруге:        — Там твоя комната.        — Благодарю, повелитель, — Сон бы так и сказала. Но если рассматривать Чеён, то иногда мне обидно за неё, что она всего лишь слуга.       Ещё раз разглядываю радужную тунику Чеён в клетку, с чёрными латексными джинсами. Вспоминается день, как она вместе со мной выбирала её с другой подобной. И эти хвостики с длинными чёрными волосами — ей тоже я сделал перед уездом. Ухожу из мыслей, когда Чеён произносит:        — Спасибо, Кристофер. Надеюсь, ты подготовил мне самых красивых девушек, или я с тобой не разговариваю, — мы смеёмся все втроём.       Я присаживаюсь на свою кровать, а позже и ложусь. Чеён прыгает рядом, заставив матрас подскочить. Та даже ботинков не снимает — болтает ногами, лёжа на животе. Чан ложится к нам третьим, прямо ко мне под бок, закинув руку на плечо — и мы теснимся. Прямо как в девяностых. Брат совсем беспечный, даже не знаю, как к этому отнестись. Ерошит и меня, и Чеён по волосам. Вспоминаю расстроенного Феликса весь наш ужин. Будто Чан об этом и не думает совершенно. На языке вертится долгожданный вопрос:        — Вы с Феликсом поссорились?        — Да нет, почему? — когда Чан так лёгок в разговоре, ему всё равно. Он разворачивается, и проводит по волосам.        — Он был расстроен, — я говорю даже больше, чем он. Дурно это всё.        — Я даже не знаю, — слегка дёргает плечами Чан, отведя взгляд в сторону, выдув губы. — Может, просто устал?        — Крис… — ложусь головой я на согнутые локти. — Что происходит?        — Ай-й, — умалчиваю своё негодование.       Если Крис начинает именно так свой ответ, на его языке это означает — «Хан, я не хочу брать за это ответственность». Я не смею даже тихо говорить о своём брате плохо — мой брат самый ответственный вампир, которого мне приходилось знать. Не он родился для трона — трон был выкован ради него. Однако, когда разговор заходит о Феликсе, мне становится беспричинно стыдно перед ним. И я надеюсь, он не стоит сейчас за дверью, и не подслушивает. Потому что Феликс по-несправедливому ранимый. Он хороший, правда. Но не для моего брата. Их отношения и без того похожи на американские горки. Если Феликс здесь постоялец, намертво прилипший к сидению аттракциона, то Чан — редкий гость, или лишь механизм, который только по счастливой случайности может забрести вверх. Или, проще говоря, Чан никогда его не воспринимал всерьёз. Чан ложится на спину, закинув руки за затылок:        — Тут нет ничего серьёзного, Хан, правда. Это опять твоя тревожность, но всё нормально. Лучше не забивай голову чужими проблемами, это твоя вредная привычка, — Чан пусть и непредсказуемый, но именно эта привычка давать мне щелбан по чёлке — всегда происходит, когда он хочет перевести тему.        — У тебя появился другой? — быстро доходит до Чеён. Крис демонстрирует свои клыки в улыбке. — А ну, колись давай! — девушка кулачком слегка ударяет Чана.        — У меня никого и не было, чтобы кого-то заменять, — Чан вздыхает на конце предложения, тепло улыбнувшись. — А тебе понравился кто в гареме?        — Что ты… — уши подрагивают от смущения.       Отворачиваюсь. «Ли Минхо, господин» — повторяет в моей голове Хёнджин зазорным голосом. Вздыхаю — и к чему эти ассоциации? Да, этот лавандовый парень безумно красив, не спорю, но в одной лишь модельной внешности и не заключена вся личность. Пусть он и… Действительно симпатичный. Нужно посмотреть на него ещё раз вблизи, чтобы знать, о чём говорить. Я переглядываюсь с Чеён. Клянусь, она скрывает свою телепатию, иначе не объясню, почему она так хитро ухмыляется, проводя ногтем большого пальца по губам. Та отводит взгляд, не скрывая улыбки.        — Хан, клянусь, тебе кто-нибудь обязательно понравится! — сжимает моё плечо Чан. — Там такие… Парни и девушки, закачаешься!        — Девушки, — подчёркивает Чеён, и Чан усмехается.        — Ладно, молодёжь, — тот хлопает меня по колену, и снова взъерошивает ей волосы. — Пошёл я. — Чан встаёт с кровати, и я тоже слегка поднимаюсь на руках. — Лис не ждёт.        — Ах, лис-с, — догадливо киваю я.        — Да! — Чан задорно кивает мне. — Я обязан вас познакомить, он правда классный! — аж подпрыгивает, когда у двери оказывается. — Короче, если что, Хан, меня знаешь где найти. Я комнату не сменил, придти можешь ко мне в любое время. — я благодарно киваю. — Чеён! — девушка поднимает голову, перевернувшись на спину. Голос Бана становится серьёзным, улыбка спадает с лица. — Не оставляй его ни на шаг. — Чеён учтиво кивает. — Ладно, добрых снов, мелочь!        — Эй… — Чан стучит в дверь, и тому открывают. Напоследок, Чан показывает мне знак мира, и двери за ним закрываются.       Я свободно выдыхаю, откинувшись назад. Чеён снова утыкается лицом в подушку, распластавшись по всей кровати. Я медлю с этой фразой, но в конец произношу:        — Поспишь со мной сегодня? Я… — всё же мнусь. Думаю, Чеён понимает меня на середине предложения, привстав на коленях, но я из себя выдавливаю. — Боюсь кошмаров.        — Какие кошмары, — легкомысленно фыркает Чеён, шлёпнув с себя буффало на пол. — Я с тобой, Хан. И не уйду. — та поглаживает мою ладонь. Кадык подрагивает. — Только… — Чеён снимает с себя радужную кофту, и стягивает брюки, небрежно бросив на пол. — Не буду я уж в одежде спать.       У Чеён довольно-таки милая привычка — спать в одном бюстгальтере, и трусах. Ещё в старом дворце, я всегда задавался вопросом об этом. Чеён же сама делилась, что может спать и без него, но чаще всего — не снимает его. Девушка распускает волосы, помахав ими, и ложится на живот.        — Ах, да, — я вспоминаю, и снимаю с себя одежду тоже.

ЧОНИН

      Я не просыпаюсь под «встаём!», крикливым голосом Сонхва. Около меня не сопит Сынмин. Тело не ломит от кучи красных следов простыни. Голова не трещит по швам. Мне не прохладно, и меня не колотит. Я чувствую себя выспавшимся. А это значит…        — Добрый вечер, — я лениво разлепляю глаза от знакомого хриплого голоса напротив.        — Доброе… — я сам не договариваю. Сна в глазу не остаётся совсем.       Вот это пейзаж. Это… Блять. Так. Знаете ли, я лучше буду глядеть в потолок гарема. Буду давиться какой-то кашей, чем… Нет. Это уже выше моих сил. Бан Чан без одеяла, и без верха. У Криса есть кубики, а мне об этом никто не сказал?! Да где он так накачался?! Рельефы его тела вселяют в меня определенно точный типаж — австралийские, повторяю, парни. Нельзя так долго смотреть, Чонин. Отставить. Хватит. Чан замечает мой пристальный взгляд, обращённый к его телу. Ну, вот, пожалуйста. Кому сказано — нельзя так долго смотреть! Чан же усмехается:        — Каждый раз, когда я просыпаюсь, мне всегда душно, — ну, да, блять, конечно, жарко ему стало. — Я не люблю спать в одежде вообще.       Так вот, за кем весь гарем-то пытается приударить. Я теперь понял всё в этой жизни. Конечно, к нему очередь из всяких Хёнджинов стоит за дверью. Это я один, счастливчик, попал к нему в кабинет со словами «мне только спросить». Спросил. У таких широких плеч, этих ярко-выраженных шести кубиков. И такой обширной груди. Можно только посмотреть на то, как он дышит этой грудью качка — и всё внутри сожмётся. Он хорошо следит за собой. И как у него столько времени в зал ходить? Где здесь вообще зал? Я хочу пойти в тот же, что и он! Это нечестно! Шикарный пресс, гармоничное телосложение. Чёрт, его тело заслуживает кучу похвалы. Я вижу, как он разминает свои длинные пальцы, вытянув руки вперёд. Бан хрустит пальцами, нажимая большим пальцем на средний. Кровь из носа сейчас опять пойдёт. Шмыгаю:        — Убери это от меня, — Чан тепло смеётся, я же бросаю в него одеяло, и встаю.        — Ладно-ладно, лис, — безоружно поднимает руки Чан. Я отворачиваюсь к стене, закрывшись в одеяло. Чан не перестаёт смеяться, и чем-то шуршит. — Я всё.       Я поднимаю голову, снова повернувшись к Чану. Это… Ладно, уже не так вульгарно. Он напяливает на себя открытую чёрную майку, и теперь, я замечаю массивность его рук. Ярко выделяющиеся вены на ладонях, и на запястьях. Округлые бицепсы, чуть ниже плеч — не такие огромные, как у качков, но в меру подходящие широким плечам Чана. Так и хочется прикоснуться к ним. Сжать их, тыкнуть в них пальцем, поиграть с ними. Чан себя недооценивает. Уверен, если бы он посмотрел на себя с моей стороны, он бы тоже захотел рот закрыть, чтобы слюна не потекла.        — Я с тобой не разговариваю, — не хочу на это глядеть, поэтому, я смущённо смотрю в стену.        — Никогда ещё не слышал таких комплиментов о своём теле, — не могу смотреть ему в глаза, лишь только в его накачанные предплечья. Голос Чана приближается, и я не замечаю, как Крис оказывается прямо под моим носом. — Ладно-ладно, я сейчас оденусь. Чего желаешь на завтрак?        — Я… Ну, хотелось бы… — отодвигаюсь от нескрываемого смущения. Веди себя уверенно, пока сам в это не поверишь. — Бутербродов с мясом. Сейчас же.        — Ну, сейчас же так сейчас же, — пародирует меня Чан с глупой улыбкой, и Бан отходит от кровати к двери вновь.       Он стучит в дверь, и я сначала этого не понимаю. И секундой погодя, до меня доходит. Вампиры королевских кровей имеют право стучаться изнутри, пока им не откроет стража снаружи. А вот, когда уже Чан сам кого-то желает посетить, ему можно и не стучать. Кто вообще посмеет ему перечить? Вот, Феликса да, можно и не впускать, он не такой главный, как Чан. С мыслями об ошарашенном взгляде Феликса, я встаю с кровати. Не могу выкинуть из памяти эти яркие голубые глаза, которые будто без слов спросили «ты что тут забыл?!». Пока Чан, выпрямившись, прямо в майке, перечисляет страже меню на сегодняшний завтрак, я обхожу вокруг кровать.       По сути, я двадцать два часа уже не вставал. Если не больше. Я даже ни разу не захотел в туалет. Это невозможно, и до жути меня пугает. Верчу головой, рассматривая потолок. Пахнет воском — горящие свечи свисают с потолка. Ступаю на мягкий узористый ковёр на полу, с рисунками цветов прямо у пальцев на ногах. Прямо у кровати стоит белая столешница, обвитая золотыми ножками. Глаза разбегаются по комнате. Вижу дверь справа от нас, от которой холодом веет. По прозрачным белым шторам догадываюсь, что там балкон. Я лишь лениво прохожу мимо. Гляжу на письменный стол, точно того же белого цвета, и с золотыми ножками. Перед Чаном закрывается дверь. Бан обращает внимание на ходящего по комнате меня:        — А! Туалет, ванная у меня личные — там! — Бан показывает в слившуюся с цветом стены маленькую дверцу.       Я дёргаю её золотую ручку, единственную дающую знать, что здесь что-то есть. И первое, что я вижу, открыв дверь… Невообразимое зрелище. Будто бы из восемнадцатого века османской империи, я переместился в двадцать первый век Южной Кореи. Душ оформлен, как современный. Пусть комната и совсем маленькая. Кабинка здесь прозрачная, да и в зеркале с подсветкой я вижу удивлённого себя. Под зеркалом большая квадратная раковина, с шкафчиком под ней. Невероятно. А рядом одиноко ютится унитаз. Ух ты. Я засовываю голову в проём — нажимаю на выключатель справа от меня. Свет щёлкает, и здесь становится темно. Я поворачиваюсь к Чану, то есть, к его рукам. Взгляд опять падает не туда, куда надо. Чан улыбается, наклонив голову:        — Как тебе?        — Уютно — ничего не скажу, — скромно подхожу я, скрестив руки, к нему.       Я встаю на расстоянии вытянутой руки от него. Заглядываюсь в его серые радостные глаза. Он стоит свободно, совсем не напрягаясь. Но если выпрямится — его плечи широко разведутся, и я уже не сдержу своего желания дотронуться до него. Чан делает шаг ко мне. Хочется отдалиться, но быстро ловлю себя на этой мысли, и не шевелюсь. Я смотрю на оголённые плечи, и не осмеливаюсь поднять глаза. Чан делает ещё один шаг ближе. Расстояние всё меньше уменьшает сантиметры.        — Как себя чувствуешь?        — М-м… Я выспался, спасибо.        — Рад слышать, — его голос приближается. — Эй. Посмотри на меня. — я вздыхаю, опустив плечи. — Ну же, посмотри! — я еле могу поддержать зрительный контакт.       Его серые глаза с теплотой обволакивают всю мою душу. На меня так смотрел только… Юджун. Последнее, что я о нём помню, увы, и то в неосознанном возрасте. Как раз, перед его смертью. Может быть, поэтому я и боюсь этих заботливых глаз? Опасаюсь этого любвеобилия? Ведь мой старший брат, по сути, единственный человек за всю мою жизнь, который любил меня той самой любовью, которой удосуживают младших детей. Заслуженно, хотят показать им, что они достойны этого мира, заслуживают этой жизни, все их любят. После смерти Яна Юджуна, в мои четыре года, на меня уже никто не смотрел так, будто я заслуживаю всего на этом свете. Ни мама, ни папа, ни одна из влюблённых в меня дурочек.        — Что случилось? — обеспокоенно глядит на меня Чан. А он?       Не могу поверить. Я действительно плачу? Глядя в его глаза, у меня действительно идут слёзы? Бред. Вытираю мокрые щёки, смущённо шмыгнув. Чёрт.        — Эй… — он подходит ко мне, и разводит руками. Я неохотно, но иду в его объятия. Чан обвивает мои плечи руками, крепко прижав меня к себе. Как Юджун. — Что такое? Что ты чувствуешь?        — Мне больно!       У каждого ребёнка есть то самое падение в детстве. И у меня было. Это был жаркий, летний день — брат вывел меня погулять. Я плакал на весь двор, ко мне подбежал мой брат. Новый, подаренный велосипед врезался в дерево. Вот чёрт. Я не справился с управлением, и уже в первый же день с новым великом врезался. Мне отдался удар в лоб, и я отлетел от дерева. Плюсом к этому, моя нежная детская кожа проехалась по земле. Слёзы сами молнией громыхнули из моих глаз, и я закричал на весь двор. Брат, бросив своих каких-то друзей старшеклассников, подбежал ко мне:        — Чонин! Ну, что ты опять натворил? — брат поднял моё заплаканное лицо. Моя нижняя губа истерически задрожала. Слёзы обжигали щёки, и я сильно плакал. Как сейчас. — Сильно больно?        — Д-Да…        — Так…? — погладил меня по больному месту Юджун. Я ойкнул, и подпрыгнул. — Ну… — неприятные ощущения пронеслись по всей моей голове. Тот подул на синяк или ранку, уж не помню. — Пусть у кошечки боли, у собачки боли, а у Чонина не боли! С таким крутым братом тебе ничего не будет страшно! — я улыбнулся. Тот повернулся ко мне спиной. — Ну, запрыгивай и пойдём, Чонин, пойдём. — я послушно прыгнул ему на спину.       Спина старшего брата Юджуна казалась мне непробиваемой скалой. Я буду сидеть у него на затылке, и вся боль пройдёт. Он потащит меня, я скажу ему:        — А что с велосипедом-то делать?        — Доверься мне, — лишь улыбнулся бы мне брат.       А через полтора года, улыбался он мне уже с могильной плиты. Перевязанный чёрной ленточкой. Мне было шесть лет, когда я впервые пошёл на похороны. Я рыдал на всё кладбище, мама шипела на меня со словами «хватит». Отец говорил «он слабак, Чонин». Но я и успокоиться не мог. Мне уже никто не сказал бы:        — Пока я с тобой, бояться нечего, — не погладит по голове с этими словами. — Я тебя защищу! — и никто не пообещает мне с улыбкой.       Вместо этого, я увидел своего брата в петле. Мне было шесть лет, когда мой старший брат — Ян Юджун покончил с собой. Ян Юджун не сдал экзамены, когда мать и отец так на него давили с этим. Юджун побоялся их реакции. Устрашился моего разочарования. И решил его избежать. Самым отвратительным способом.       И почему это именно то, о чём я вспоминаю у Чана на плече? Хлюпая ноздрёй, я не могу забыть брата.        — Всё нормально, я рядом, — поглаживает меня Чан по спине. Как Юджун.        — Всё нормально, это всего лишь вещь, — мама поколотила меня за велосипед. Сказала, что больше ничего не подарит на день рождения. Я плакал. Юджун меня защищал. — Хочешь, я круче куплю?        — Д-да… — Юджун гладил меня по спине. Я прошмыгивал ему прямо в ключицы, пока он стоял на коленях.        — Что ты сейчас чувствуешь, Чонин? — его голос переходит на ненавязчивый шёпот.        — Я… — и вот, опять.       Да я и слова сказать вслух не могу. Руки так и висят, как у куклы, пока он меня крепко себе прижимает. Чан думает, что я сейчас продолжу. И ведь правда — терпеливо ждёт. А я не могу и слов выдавить. Это же глупо. Я начал плакать, только потому что вспомнил брата. Ни с того, ни с сего. Что за хрень? Прекрати. Я не вспоминал о нём с момента его смерти.        — Господин, Ваш завтрак, — Минки заносит в нашу комнату поднос с едой и ставит на стол.       Чан не убирает руки от меня, я же заметно слегка отстраняюсь. Пусть и Минки с глупым недоумением моргает на меня, вслух он ничего не говорит. И спешит уходить, пока Чан гладит меня по предплечью. Будто нас застукал за чем-то более интимным.       Завтракаем мы уже молча. Вернее, как — Чан продолжает ждать ответа, а я заглатываю бутерброды с кусочками буженины. Запиваю это дело лимонным чаем. Как же мне сейчас стыдно за произошедшее, чёрт, чёрт. Уже и слёзы просыхают. Достаточно было поесть, чтобы придти в себя. Но нет. Чан не дожидается ответа, и продолжает:        — Чонин, как ты?        — Хорошо, — пью я чай до самой лимонной дольки на губах.        — Посмотри мне в глаза, — чтобы опять расплакаться? Вздыхаю, и вынужденно поднимаю голову. — Да-а, так и надо. Как ты себя чувствуешь?        — Хорошо, — с ноткой раздражения повторяю я. Чан недоверчиво наклоняет голову, и молчит. Я тяну руку к бутерброду. Это меня начинает бесить. Он ничего не говорит. Сука, всё ещё смотрит, сидя напротив меня. — Если ты об этом, то я… Могу ли я отложить этот разговор?        — О чём? — я же сейчас накричать могу на этот вопрос. Но видя его непринуждённое выражение лица, язык не поворачивается.        — Кхм, — хмурю брови. — О том, что только что было.        — Ну, хорошо, — по голосу слышно, что он сам опечалился произошедшим. Чёрт, не хотел и ему утро испортить.       Оглядываясь на пару секунд назад, я уже могу трезво рассудить о том, что это было неадекватно. Резкий эмоциональный скачок, и воспоминание о брате, которое я запирал в глубине подсознания каждую паническую атаку. Запру и сейчас; затолкаю в засасывающую канаву с зыбучей почвой. Пусть она высосет из меня все негативные воспоминания, а я поверю, что так проблема и решится. И зачем тратить деньги на психотерапевтов, если можно в себе захоронить все свои переживания? Без Чана это бы продлилось дольше. Пусть он и был причиной. Крис, будто прочувствовав это, спрашивает:        — Я что-то могу сейчас сделать для тебя?        — Вообще-то можешь, — я решаю воспользоваться своей наглостью. — Можно ли мне дотронуться до тебя?        — О… — видимо, эта идея приходится Чану по душе, пусть он этого и не ожидал. — В любое время, Чонин. — Бан аж ёрзает на месте.       Он хочет встать, но это делаю я. Поэтому, он остаётся на месте. Я двигаюсь к нему, и сажусь колено о колено к нему. Я правда это делаю? Несмело протягиваю руку к его оголённым предплечьям. Вздыхаю. Давай, назад дороги нет. Я закрываю глаза. Пальцы касаются подрагивающей под ними кожи. Слышу выдохшую усмешку Чана. Я сжимаю его мускулы.        — Открой глаза, — слышу я. — Тут ничего такого нет.        — Я стесняюсь, — не дожидаюсь его приказа посмотреть ему в глаза, и говорю это, поддерживая зрительный контакт.       С трудом. Чан насмешливо хмыкает, и я не могу оторвать взгляда с его серых глаз. Это палка о двух концах. Если я опущу глаза, обратно их не подниму. И если я буду рассматривать его глаза, обратно взгляда я уже не отведу. Я сжимаю его бицепс, глядя ему в глаза. Он напрягает колени, согнув их. Ничего не говорит. Это и бесит, и интригует. Я неспециально это делаю — глажу вниз по его рукам. Его руки будто твёрдые, но становятся мягче под моими пальцами. Растягиваю удовольствие. Бан протягивает ближе своё запястье. Медленно провожу по его венам. Улыбка Чана из любопытной переходит в градиент удовольствия, и тот издаёт вздох. Чувствую комки его мурашек под подушечками пальцев. Его вены согласно выступают, будто идут навстречу моим рукам. Подрагивают. Мои пальцы касаются опасной зоны. Ладони. Я даже этого не вижу. Чан выпрямляется, и становится шире. Я проигрываю игру в гляделки. Майка, оголяющая его подмышки, немного показывает линию его груди. Чан ловит этот взгляд:        — Может, ты всё-таки хочешь, чтобы я обратно разделся?        — Я… — мысли о тревоге, и прошедшем раздражении сменяются другими.       Только сейчас ловлю себя на мысли, что я не могу оторваться от Чана. Ни при каких обстоятельствах. И боюсь даже что-то начинать, ведь думаю, что не остановлюсь. Замечаю, что моя рука всё ещё у его ладони. Чёрт. Я ведь правда мог взяться с ним за руки. Отдёргиваю руку, и… Хотя, я опаздываю. Он берёт меня за руку, переплетая со мной пальцы, и запястья. Сердце вздрагивает. Он нахально улыбается:        — Всё моё тело — в твоём распоряжении.        — Звучит двусмысл… — я глотаю последние слоги, увидев, что наши руки реально переплетены. Поднимаю снова голову. Чан снова смотрит на меня так.        — Какие у тебя сейчас мысли в голове? — о том, что когда ты смотришь на меня так — я не понимаю, что со мной творится.       Добровольно хочется прикасаться вампира? Я хочу плакать, глядя ему в глаза? Сердце бьётся от факта, что он сидит напротив? И я не могу даже поверить, что наши руки переплетены, а люди за дверью хотят его? Что я думаю? Перечёркиваю все выше-перечисленные ответы, и прочищаю горло. Давай, умник, придумай что-нибудь. Чан наклоняет голову:        — Ты сегодня не прекращаешь меня удивлять, лис, — достаточно его большому пальцу погладить мою ладонь, как у меня мурашки гурьбой пройдут по телу. Кадык вздрагивает под подбородком. — Раз уж на то пошло, позволь и мне тебя удивить… — Чан двигается вперёд, не разрывая зрительный контакт. Рефлекторно отшатываюсь, но он удерживает меня за руку. Чёрт, она же совсем вспотела. Крис приближается к моему лицу, и тихо спрашивает. — Можно тебя поцеловать?        — Нет.       Всё. И Чан сам ослабляет хватку, что я расплетаю пальцы, убрав руку. И я прихожу в себя. Какие чувства, Чонин? Тебя просто хотят трахнуть, не забывай. Нет в его глазах ничего, кроме вожделения. Ты уж перестань, и с братом его не сравнивай. Вздыхаю пару раз. Кислород должен распутать этот запутанный клубок в голове. Нет чувств. У тебя нет чувств к вампирам. Его тело это… У тебя просто утренняя, нет, вечерняя эрекция, вот и реакция бурная. Сейчас всё исчезнет. Я здесь уже вторые сутки. Пора уходить. Бан начинает оправдываться:        — Прости, что причинил тебе дискомфорт! Я… Мне не стоило говорить этого, — странно, что он говорит это, после того, что я потрогал его. Я встаю из-за стола, и отворачиваюсь. Что-то я здесь задержался. — Эй!       Я засовываю руки в карманы, и ухожу к двери. Поворачиваюсь к нему, только чтобы поклониться. Но он тут же нависает надо мной, перевернувшись снова. Отворачиваюсь, но он сжимает мои щёки:        — Да что с тобой происходит? — странно разговаривать с вампиром, чьё лицо перевёрнуто прямо передо мной.       Я заставляю себя взглянуть на Чана, и снова — не хочу думать о нём плохо. Отбрасываю все эти мысли, что Чан хочет лишь мною воспользоваться. Крис поцеловал меня в лоб, и не обнимал меня ночью, пока я сам не сделал этого. Чан интересуется моим состоянием. Он ничего не делает без моего согласия. Лишь спрашивает разрешение. А я… Я же почти мог поцеловать его. Как же это безумно. Я был в паре сантиметров от его губ. А во что бы это ещё перетекло? Я смотрю в глаза Чана снова и снова, пытаюсь найти там ответ. Но вижу только свои вопросы, которые запутываются в тонюсенькие, но безумно тяжёлые хитросплетения. Голова уже болит. Я сам себя не понимаю.       Что я чувствую к Чану, раз так боюсь себе признаться, что я его… Немыслимо. Даже про себя и слова подобрать не могу. Мозговой штурм так и кипит.        — Чан, я хочу побыть один. Я сам себя не понимаю.        — Оу, — приземляется Чан передо мной, закинув руки на затылок. — Да. Будь аккуратнее там. Ладно?        — Ладно. Спасибо тебе за всё, — его присутствие с каждой секугдой давит на меня.        — Не говори так, будто мы прощаемся. Возвращайся сюда в любое комфортное для тебя время, пожалуйста, — оставляю эту фразу без ответа, и стучу в дверь. И мне открывают.       Что со мной происходит, твою мать?! Крис нравится мне, я нравлюсь ему. Что ты опять себе усложняешь, Чонин? Блять, ты был так близко к его губам. Ты спал в его кровати, с ним в обнимку. Вчера был самый лучший вечер за этот грёбанный месяц. Мы смотрели «Сумерки», ели кучу вредной пищи, и я чувствовал себя под защитой. Хотя, я считал его самой главной опасностью. Почему ты так боишься хорошего? Бежишь. Куда ты бежишь? Каша в голове. Сплошная каша.       Его руки с моими. «Не верь в ту лабуду, что он тебе на уши навесил. Ты не особенный». «Твоя аура — приятная». «Веди себя умнее». «Докажи им, что так нельзя». «Оставьте нас». Я на руках Чана, на глазах всего гарема. «Пока я с тобой, бояться нечего». «Он слабак». Юджун.       Цыкаю от последней мысли. Понять бы, откуда пошли корни. И почему именно Юджун?       Я закрываю уши от собственных мыслей, но никуда от них не убежать. В гареме на меня толпа только давить будет. Хотя бы, выдавливать все эти мысли из меня, вселяя новые. А далеко я не уйду. Я никуда отсюда не уйду. От себя я никуда не убегу, как бы быстро не пытался. Хватит. Не думай. Вздыхаю, засунув руки по карманам. Кислород должен освежить мыслительный процесс. Спокойно. Так и должно быть. Я не провёл бы там вечность. Посетители покоев после повелителя отправляются к себе. Это нормально. Сейчас я захожу в гарем. Все смотрят на меня, остановив свои разговоры. Уже хорошее начало для иллюзии правления. Опять эта духота, эти люди. Если покои Чана это — «Ferrari», то гарем это общественный транспорт по утрам. Закрываю за собой двери. Я должен что-то сказать? Моргаю, и уже иду к своей койке. Интересно, наверное, быть главным героем чьей-то новой сплетни.        — Это что такое?! — дёргает меня за рукав возникнувший Хёнджин.        — Что тебе опять надо? — уже не пугаюсь его появлению. Да и настроение не то.       Только сейчас гляжу вниз. Я всё ещё в худи Чана. В том самом худи, в котором он чаще всего является гарему. Ой. Я забыл об этом. Чёрт.        — Ух ты… — слышу комментарий Ёсана.        — Так это тот же самый псих! — тыкает в меня пальцем какая-то девушка. — Он в худи Чана!        — Вот это д… Да, — Минхо еле поспевает к Хёнджину.       Ли запыхается, выдув воздух через губы. Минхо поднимает голову на меня, и улыбается. Показывает два больших пальца. Читаю по его губам беззвучное «мощно».        — Минхо, — даже не оглядывается на него Хёнджин, строго подметив.       Минхо же не меняет позы, да и улыбки с лица не снимает. Одним лишь взглядом Хван готов испепелить меня на месте. Смотрит на меня в худи, разглядывает меня сверху донизу, снова и снова. Будто ищет взглядом к чему придраться, выглядит забавно. Я криво улыбаюсь, наклонив голову. Теперь, повод поднять настроение — сыграть на нервах Хёнджина:        — Да. Это его худи. А у тебя что от него есть, кроме статуса?        — Ну же, расступитесь! — слышу голос Сонхва прямо у себя над головой. Я оглядываюсь. Все поклоняются Паку, и я делаю то же самое. — Чонин. Идём со мной.        — А? Его изгоняют? — а у Хёнджина так голос радости и полон. Жаль рушить твои надежды, гадёныш.        — Хм, — бесстрастно смотрит на них Сонхва, засунув руки за спину. Затем, также беспристрастно переводит взгляд на меня, и дёргает головой наверх. — Идём.        — Куда? — непонимающе моргаю я.       Сонхва уже разворачивается, и уходит. Переглядываюсь с Сынмином и Ёсаном, и я пожимаю плечи. Сонхва поворачивает направо. И о чём с ним теперь думать, зная, что он читает мои мысли? Так он ещё и… Кот. Пак резко останавливается, и спрашивает:        — Откуда ты знаешь? — это ставит меня в ступор. — Меня тоже ставит такое в ступор. — и что ему ответить? Сонхва испытывающе смотрит на меня, встав прямо напротив. — Правду.        — Чан, ой, то есть, господин сказал… — опускаю я глаза в пол. Чёрт, это непривычно, когда я даже не произнося слов, невольно становлюсь собеседником. Так это правда?        — Не говори об этом никому в гареме, ладно? — разворачивается ко мне Сонхва. Я киваю. Пожалуйста, не делайте так… Не отвечайте мне на мои мысли вслух, мне неуютно. — Отлично.       Мы идём дальше по коридору, и я узнаю эту дверь. Поднимаемся по тёмной лестнице. Вижу свет в коридоре. Мы прямо на балконе. Я смотрю вниз, проведя по перилам. Теперь, уже Хёнджин снизу стоит. Минхо ободряюще улыбается мне. Хван открывает рот, злостно согнув брови. Пока его токсичная тирада остаётся внизу, Сонхва открывает дверь возле покоев Хёнджина. Я захожу прямо за ним — и вижу большую двуспальную кровать. Всё здесь украшено в золотистых, и алых тонах. Узоры деревьев, цветов, красиво вырисовываются на обоях. Нога ступает на пушистый ковёр во весь пол. Над кроватью висят алые шторы, и я мысленно соединяю это сходство с комнатой Чана. Здесь особо-то ничего и нет — всего лишь красивая комната, зашторенные кровать с окном. Сонхва стоит возле двери, сплетая пальцы за спиной. Я облегчённо падаю спиной на мягонький матрац. Это прекрасно. Пропускаю воздух через ноздри. Выражение лица Сонхва не меняется — тот безразлично смотрит сквозь меня. Я развожу руками в стороны. Как же здесь мягко. Спина буквально подпрыгивает на матрасе. Ладно, я приятно удивлён. На сегодняшний вечер я ожидал худшего исхода для себя. Пак открывает рот, и я ожидаю от него душные нотации. Но вместо этого, наш потенциальный разговор перебивает Хёнджин. Хван оказывается возле нас с засунутыми руками по карманам. Тот мычит какую-то незамысловатую мелодию. У него плохо выходит играть непринуждённость, или только у меня здесь критическое мышление? Я кидаю на него крайне пренеприятный взгляд. Сонхва метает на него испепеляющие глаза, явно предугадывая ситуацию. Хёнджин осматривается, двигая головой, но на меня же глядит нейтрально. И выдерживает на себе грозный взгляд попечителя:        — А что это… Ему комнату фаворитов отдали? Соседушка у меня появился? — его лицо мгновенно показывает мне улыбку.        — Как видишь, Хёнджин, — Сонхва снова смотрит на меня, пусть и Хван по-смешному злобно фыркает, хочет начать ругаться. — Отныне, Чонин — твой сосед по балкону. Поблагодарите судьбу, что вы не вместе живёте, ранее наши фавориты могли комнату делить на двоих. Ты помнишь своего соседа, Хёнджин? — я сажусь на кровать, а Сонхва, отведя глаза, сладко протягивает. — Как там его…        — Сонхва, я понял, — Хёнджин себя странно ведёт. — Фаворитов у нас давно не было, потому я и удивлён! — хотелось бы, чтоб была услада для глаз — Хёнджина бы отчитали. Но он мастерски защищается от этого. Больше, пожалуйста, такого.        — И хорошо, что ты понял. Вы теперь фавориты, но это не делает вас выше, чем парнишек и девушек снизу. Или вы будете вестись на провокации и драться, как глупые рабы, или будете и дальше вести себя умнее остальных. Всё в ваших руках. Цените своё расположение, но ни в коем случае не зазнавайтесь. У вас всё по расписанию должно быть. Главные наложники всегда спокойны и степенны. Как Феликс. — который сегодня увидел нас вдвоём, и его прогнал Чан. Сонхва быстро поднимает на меня голову, и явно не одобряет мои мысли. Извините, я не могу их контролировать. Он смотрит на меня в немом осуждении, и продолжает. — А если попробуете только перечить — вы окажетесь в сосудах. - Хван фыркает насмешку. - Вас легко могут заменить другими, потому и будьте лучшей версией себя. Я всё ясно говорю? — Хёнджин кивает, смирно поклонившись. И я наклоняю голову, встав с кровати. Скрещиваю ладони на поясе. — Отлично. — Сонхва удаляется, презрительно глянув на нас. Тот останавливается возле дверей, повернувшись на нас вдвоем. — Хёнджин.        — Я поворкую пока с новеньким, хорошо? — натягивает приторную улыбку Хёнджин.        — Хёнджин, — строго повторяет Сонхва.       Я осторожно встаю с кровати. Хван сгибает большой и указательный пальцы в знак «ок», и Сонхва недоверчиво поглядывает на нас двоих. Хван продолжает:        — Всё нормально, — он мне… Улыбается? Как такое возможно?! Неужто он подобрел ко мне лишь из-за статуса? — Чонин, скажи же? — Хёнджин на меня так никогда не смотрел, добродушно улыбаясь. Будь начеку. — Мы у тебя, я хочу поболтать с тобой, как фаворит с фаворитом. Ты уж более не сосуд.        — Да, Хёнджин, — Хван приглашающим жестом указывает Сонхва на дверь.       Недоверчиво скривив губы, Пак в конец выходит из моих покоев. Хотя, до сих пор непривычно, что это мои покои. Стоит двери захлопнуться, я произношу, глядя на дружелюбную улыбку Хёнджина:        — И к чему этот цирк? — мне сейчас вообще не до него.        — К тому, что клоун передо мной стоит, — его улыбка медленно исчезает с лица. А это уже привычное поведение Хёнджина в моём присутствии. Грозный прищур, сморщенные брови, и скрип клыков.        — Ты вроде не напротив зеркала, — Хёнджин с издёвкой вздыхает от моей брошенной фразы.       Он опять перемещается, уже со всей силы толкнув меня на кровать. Чёрт. Хван не отпускает моё плечо, до боли скручивая. Воздух идёт с шипением сквозь щели в зубах. Хван укоризненно пылает взглядом, глядя на меня. Тот переходит на угрожающий шёпот, что я пугливо пытаюсь его с себя спихнуть:        — Да что ты…        — Слушай сюда, — я дрыгаюсь под ним, и со стороны положение наших тел выглядит не так, как бы нас поняли верно. Вы всё неправильно поняли, он хочет меня убить, всего лишь прижал к кровати, и теперь локтем давит на мою шею. — Ты — никто, так и никем и останешься. Это всё блажь, тебя потрахают и бросят.        — Как Феликса? — слетает с моих губ в улыбке.       Тот даёт мне звонкую пощёчину. Я вздрагиваю. Кровь приливает к мозгу. Это уже несмешно. Тот сжимает мою шею крепкой морозной хваткой, что рвотный рефлекс кашлем через рот выходит. Хван наседает на меня, поднимает голову, откинув свои алые волосы назад. Красные глаза никуда не уходят. Ядовитая лава пылает в его глазах. Он злостно поджимает губы до побеления, тот восстанавливает дыхание, а моё — перекрывает. Его руки слишком холодные, не могу от своей шеи отбросить:        — Слушай меня сюда, ты же хотел домой уехать? Так и уезжай, умирай, блять, что угодно, куда ты лезешь?! Какое право ты имеешь такие слова вообще произносить своим омерзительным языком? А? — тот трясёт меня за шею, и я отбрасываю его от себя ногами в одеяле.        — Я не уйду! — ногой случайно ударяю его в лицо, хотя, наоборот — намеренно.        — Ах! — удар был слабый, да и тем более, всего лишь кончиком большого пальца через одеяло. Но Хёнджин отшатнулся от этого, будто это он здесь бояться должен. Словно не он напал на меня первым. Хван прикрывает губы ладонью, выкатив свои глаза в два больших шара. Тот учащёно дышит, да и я раскашливаюсь. Хван с ужасом смотрит на меня. — Ты почти убил меня!        — А ты — нет? — поглаживаю свою шею после весомого следа Хвана. Пытаюсь усмирить дыхание.        — Это просто запугивание, а ты… Ты-ы… — Хёнджин спрыгивает с кровати, помотав головой. Не убирая руки с губ, тот перемещается к двери. — Держись от меня подальше, сосуд.       Когда в комнате никого не оказывается, я понимаю. Буквально минуту в комнате фаворитов побыл — меня уже придушить пытались. Ещё и я виноватым остался. Это и есть борьба за любовь. Конкуренция выше башен этого дворца. Восстанавливаю дыхание в испуге, и встаю с кровати. Глухо произношу самому себе:        — Пиздец…       Щека всё ещё побаливает. Брошенные слова в гневе крутятся в моей голове повтором. Видимо, Хёнджин, наконец, помогает мне понять до конца смысл слов Минхо и Феликса об этом гареме. Здесь нет времени ныть.       Я не уйду. Пусть гонит он, пусть меня ненавидят — я уже никуда не уйду.

***

МИНХО

      Я иду по заснеженной дороге. Безоблачное небо, и ветви тёмных, голых деревьев провожают меня. Решаю снять обувь. Мне совсем не холодно. Подушечки пальцев на ногах чувствуют под собой только щекотку. Опушка пустеет, будто освобождает собой пространство. Я дохожу до какого-то деревянного дома. Да, я знаю этот дом. Этот дом сейчас совсем запустел. Под ногами тает снег. Вижу, что здесь я не один. Прямо на льду озера сидит Хан Джисон. Слишком расслабленно, смотрит куда-то наверх. Пытаюсь даже звука не издавать — слишком он уж красиво выглядит. Согнув одну ногу, сидит на льду, будто на ковре, раскинув руки назад. Неужели лёд под ним не тает? Он переводит взгляд на меня с улыбкой:        — Так вот, какова твоя аура.        — Господин, — кланяюсь я, хотя, не чувствую, что здесь надо.        — Ой, можно и на «ты», — отмахивается Хан, я несмело поднимаю голову. Джисон сдерживает паузу. — Подойди сюда. — указательным пальцем Хан бьёт по льду около себя.        — Хёнджин говорил, что моя аура холодная, мёрзлая, и в моей ауре люди простужаются, — я присаживаюсь около него, на лёд. Он издаёт треск, но ничего более. Я боюсь пошевельнуться, лишь смотрю вниз, под себя. Кладу руки прямо около коленей, закинув спину назад.        — Тут тепло, почему? — поднимает бровь Хан. Может, я только здесь смогу видеть его так близко. И говорить с ним, как со старым другом. Даже во сне — не могу себе позволить никаких вольностей. Пусть и хочу. — По-моему-у… — Хан откидывает шею назад, глядя в небо. — Начало весны? — Джисон поворачивает голову ко мне. — Когда у тебя день рождения?        — Двадцать пятого октября, — Хан восторженно поднимает веки шире.        — Это совсем скоро! Ладно, не попал, — отмахивается Джисон, шевельнув серьгой. — Я уж думал… Ты в это время и родился. — хмыкнув, мотаю головой с улыбкой. Я смотрю в красные глаза Джисона. У Хёнджина это выглядит жутко, а Джисону же красный пигмент глаз более, чем идёт. — Тогда выходит, что это место для тебя что-то значит.        — Да, — тяжело вздыхаю я, рассматривая потемневший обветшалый дом снова. Навеки пустой. Джисон накрывает своею ладонью мою.        — Эй, — я выпрямляюсь в напряжении, и поворачиваю голову к нему, поджав губы. Джисон подворачивает своё лицо мне прямо под нос. — Хочешь, я попрошу маму, и ты сюда приедешь уже по-настоящему?        — Это слишком для меня, — скромно усмехаюсь я. И перевожу взгляд снова на него — он абсолютно серьёзен. Наклонив голову, он смотрит на меня снова и снова. Даже неловко. — Что-то не так?        — Ты красивый, — «ты тоже» — сдерживаю в себе я, и Хан одаряет меня заботливой усмешкой. Что? Я сказал это вслух? — Нет, но во сне нет границы между мыслями и словами.        — Так это сон? — когда я произношу это, Хан испуганно хватается за мою руку.        — Не просыпайся… — шепчет он, расслабив руку на моей.       Разве ли можно мне желать такого? Коленной чашечкой он касается меня, придвинувшись ближе. Он протягивает ладонь к моему лицу. Сам поздно это понимаю, как приближаюсь к нему тоже, прикрыв глаза. Хан заводит руку от скулы, к моим волосам, нежно погладив их. Проходится через корни. Я прикрываю глаза, и чувствую его губы на своих. Слегка обнимаю его за предплечья, потянув к себе. Чувствую, как Хан коленями переступает через мои, и я усаживаю его на себя. И всё-таки, он маленький. Хан мягко массирует мне предплечья. Его губы, как мёд в яблочном пироге. Тягучий, сладкий, колкий. Накрывает, прикусывает, растягивает, гладит, проводит языком, стукается об зубы, сжимает предплечья, усаживается коленями у меня на пахе. «Ты вкусный» — проносится где-то вдали от меня, в небе. Зато я точно знаю, что это произнёс Хан. Ты тоже. Охотно принимаю его язык, облизываю его улыбку, тяну к себе. Живот приятно искалывает меня внутри, и тянет вниз тем же мёдом.        — Встаём! — влетает в дверь Хёнджин.        — А…? — лениво тянусь я на кровати.        — Какого хрена это я тебя бужу, вообще, Минхо?! — четыре пальца я стукаю об большой, протянув к Хёнджину. — И не затыкай меня! — присаживается около меня Хван. — Сегодня важный вечер.       Хван встаёт у меня в дверях, голова раскалывается. Встаю с кровати. Тру веки, пытаясь догнать, что произошло. Значит, так… Какого чёрта я сосался во сне с Ханом Джисоном? Я не думал даже о нём в таком ключе. Хотя, признаю, его поцелуй был чересчур хорошим, чтобы быть действительным. Медленно тру ресницы, и пытаюсь сфокусировать взгляд на тумбочке около кровати. Глаза будто склеены липкой смолой, иначе не могу объяснить, почему мне встать так сложно. Смотрю вниз. Чёрт, ещё и утренняя эрекция. Господи, у меня же не температура под тридцать семь, чтобы меня такие сны посещали. Да и в принципе, мне сны редко снятся.       Хёнджин присаживается около меня — его глаза пока не подведены, а волосы собраны в небрежный пучок на макушке, значит, он сам только что проснулся. Конечно, он в этом белом худи всегда спит! Ещё раз потираю веки, пока Хван что-то лепечет вроде:        — Сегодня во дворце будет праздник, — он проводит по моему колену через одеяло. Пинаю его в бедро. Хёнджин осторожно поднимает руку, и опускает глаза. — В гареме, в королевских покоях — все празднуют приезд Хана.        — Понял, — Хёнджин кивает. Я нетерпеливо процеживаю. — Что ещё?        — Не ори на меня, — обиженно дует губы Хёнджин. Закатываю глаза, и слегка ударяю его подушкой. — Абьюзер.        — Тебе надо что-то? — повторяю я вопрос, встав с кровати.       Конечно, у меня не койка фаворитов, это даже, буквально, диван с шёлковым пошитым матрацем. Засыпать на нём сначала было неудобно, зато просыпаться — тело от дивана не отодрёшь. Хёнджин позволил мне иметь отдельную комнату, хоть фавориты и спят вместе. Но я не фаворит, и через стенку спит он сам — так положено у вампиров, и их слуг.        — Тебе снилось что-то мокрое, Минхо? — опять у него началось, закатываю глаза. Хёнджин приближается, проведя языком по верхним губам. — С моим участием? — мгновение — и Хёнджину в лицо летит подушка. — Ай! Ты мне губу разбил! — Хван нагибается, схватившись за рот.        — Так тебе и надо, — закатываю я глаза, встав с дивана. — Ты меня просто достать решил? — отворачиваюсь к камину, и вращаю головой туда-сюда. Подхожу к шкафу.        — Нет уж! Принеси мне завтрак, ладненько? Хочу йогурт черничный, печенье с шоколадной крошкой, и шоколадное молоко. И кровавое, если будет, — стягиваю с себя пижаму, и надеваю белую футболку.       Узорчатое сиреневое хаори само падает вместе с джинсами, значит это сегодня и надену. Хёнджин оказывается сзади, и кладёт мне пальцы на плечо. Рычу сквозь зубы, даже не смотря на него:        — Я измельчу чеснок на мельчайшие кусочки, и тебе в йогурт добавлю, если ты не отъебёшься, — Хёнджин поддельно дует губы, но ответить ничего не успевает.       Выхожу из наших покоев, засунув руки по карманам. Гарем уже весь проснулся. Спускаюсь по лестнице с деловым видом — многие восхищённо смотрят на меня, хоть какие-то привилегии от Хёнджина. Девушки о чём-то привычно шепчутся. Голова поворачивается к парням — Сынмин уже вовсю опустошает тарелку с мюслями. Видимо, в гареме сегодня мюсли с молоком, и хлопьями. А судя по чашке Чонина — только какао. Ёсан играет с лапками чёрного кота, который лежит на его коленях. Это заставляет меня притормозить. Да и Чонин здесь… Разве ли ему не выдали покои фаворита? Я подхожу к ребятам, в очередной раз привлекая чужие взгляды незнакомых парней по разным сторонам.        — Привет, — первым замечает меня Сынмин, когда я подхожу сюда. Честно говоря, мне всегда неловко говорить с ним после произошедшего. Но будто, он этого даже и не чувствует.        — Привет, — я присаживаюсь около сказавшего Чонина, и не свожу взгляда с Ёсана, который носом трётся об мордочку котика с улыбкой. Слышу шёпот под ухом. — Ты тоже это знаешь? — я киваю, и замечаю, как Чонин прикрывает рот ладонью, болтая со мной. — Может, скажем ему?        — Не думаю, — именно в момент моих слов «кот» поворачивается на нас, и шипит.        — Что такое? — Ёсан удивлённо моргает, смотря то на нас, то на «кота». — А, Минхо, привет! — я любезно киваю ему. Он вполне милый, спокойный новенький — мне нравятся такие. — Я нашёл этого кота на кух… — кот переворачивается, и спешно убегает с коленей Ёсана. Кан пытается словить его, но рука попадает только по хвосту. — Эй, ну, куда ты! — Ёсан переводит взгляд на меня. — Это ты его спугнул! — Сынмин улыбается коту вслед. Он тоже знает.        — Ладно, я чего пришёл-то… — если кот сейчас убежит за дверь, будет «удивительно», что сейчас в коридоре возникнет Сонхва. — Почему ты ешь здесь, Чонин? — обращаюсь я к нему, и он аж жевать перестаёт. — У тебя же покои свои есть…        — Такие привилегии дают только вампирам, — Ян пожимает плечами, заглатывая новую ложку мюслей. — У меня же слуги нет, завтрак мне никто не принесёт. К тому же, не забываю старых друзей.        — Тебе его должны выдать! — подчёркивает Сынмин, облизав губы от молока. — Это не зависит от того, вампир ты или нет, ты — фаворит. И… Ты быстро. Здесь всего два дня, а уже… Там.        — Ладно, я пошёл, — ребята кивают мне. Недолго я с ними поболтал. — Долг зовёт. — Ян понимающе мне улыбается. На Сынмина смотреть не буду — и без этого неудобно с ним общаться.       Я прохожу мимо возникнувшего Сонхва. Поразительное совпадение, десять из десяти. И скоро ли Ёсан догадается, что кот с подвохом? Сонхва фыркает, я кланяюсь ему, и сдерживаю усмешку. Держу путь прямо на кухню. Уже чувствую пар на своём теле, даже не доходя дотуда. И когда я оказываюсь там, быстро в одни руки беру… Так, что он там просил? Йогурт, печенья, шоколадное, или кровавое молоко? Торможу.       Насчёт кровавого молока он значно загнул, вероятно, пошутил, или попытал удачу. Ещё не период вскармливания, конечно же, свежей крови для молока здесь не будет. В экстракт кровавого молока входит, непосредственно, человеческая кровь, и коровье молоко. Либо же козье, кто что успеет отхватить. Эдакий деликатес для вампиров королевского рода — молоко, разбавленное кровью. Такое я не пробовал, да и не особо горю желанием.       Да и к тому же, это считается фразеологизмом у вампиров. Как рассказывал мне Хёнджин, это метафора к потере невинности. Нет, не той самой девственности. Человек, обращённый в вампира — в буквальном смысле, теряет свою человечность и невинность, и становится кровавым молоком у вампиров. В его белую кровь намешивают алый цвет, и он становится разрушительным существом. Хван, конечно же, ни разу в жизни не встречал обращённых вампиров. Знаю, что Йеджи настроена к таким особям радикально. «Кровавых молочников» она до чёртиков не любит. Считает их кровь грязной, а не молочной. Особо-то, я не слышал разговоры королевской семьи о кровавом молоке, поэтому, врать не буду — затрудняюсь выразить их отношение к этому.       Я почти оказываюсь у кухни, но останавливаюсь. Хан. Джисон выходит вместе с Чеён с кухни, широко улыбаясь. Хан проходится языком по сияющими белизной клыкам. Он смотрит на меня, прищурившись в улыбке. Я торможу, раскрыв рот. Ты вкусный. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Дрожь будто вводится в меня внутривенно. Кадык застывает под подбородком. Во рту будто пустынные барханы. Он на моих коленях. Хан тоже останавливается вполуоборот.        — Повелитель, — я кланяюсь, но можно и на ты.        — Минхо, — кланяется мне Чеён, скрестив руки, и опустив хвостики.       Хан разглядывает меня снизу-вверх, улыбчиво приоткрыв рот. Приснится же такое. Джисон подходит ко мне. Чёрт. Веди себя естественно. Меня всего трясёт, чёрт побери. Хан не успевает и шагу сделать. Чеён одёргивает его рукав. Джисон вопросительно смотрит на Сон, и та уводит парня на приличное расстояние от меня. Они встают на месте. И я почему-то думаю, что мне тоже не позволено никуда уходить. И разрешено ли мне на них так подглядывать? Опустив голову со сжавшимся сердцем, размером с апельсиновую косточку. Хан улыбается мне, словив мой взгляд. Чеён оборачивается, и оба смеются. И что же их так рассмешило? Хан что-то беззвучно лепечет Чеён. Они будто бы отключили звук на их ртах. В любом случае. Хёнджин будет ругаться. Я только сейчас вспомнил о его существовании. Ступаю на кухню. Находясь в расстоянии метра, Чеён громко окликает меня:        — Эй, стой!       Вновь опускаю голову в знак вежливости. Не скашиваю глаза на Чеён, только слышу её каблучки. Лишь на долю секунды осмеливаюсь посмотреть на Хана, если хочешь, я могу уйти. Хватит. Трясу головой, да и Чеён встаёт напротив меня:        — Минхо, верно? — я бы сказал — Чеён встаёт прямо под моими глазами. Она даже ниже Йеджи, или любой статистической южной кореянки — не назвал бы её карлицей, но будь я её другом, точно бы подколол за рост.        — Да, — Чеён прячет свои длинные белые рукава рубашки за спину.        — Смотри, — не смотрю ей в глаза — смотрю в чёрный подол юбки, как она приближается ко мне. Её голос снижается до шёпота. — Господин Хан ждёт тебя в своих покоях сегодня.        — Что?! — слух обостряется мгновенно. Я поднимаю голову — и даже не похоже на шутку. Чеён кивает, скрестив руки за спиной. Поворачиваю шею на Хана — тот неловко машет мне. Так это был не сон? Или… — Но я прислуживаю Хёнджину, я не в гареме…        — И что? — раздражённо вздыхает Чеён. — Либо да, либо нет.       Я перевожу взгляд на Хана. Его губы похожи на мёд в яблочном пироге. Шарлотка. Джисон машет мне, тепло улыбнувшись. Не могу сохранять нейтральное выражение лица. Чёрт. Опускаю нос, и отвечаю Чеён:        — Да. Я согласен.        — Подготовься, — пусть далее Чеён и говорит это мне, я смотрю уже не на неё.       Я и ему киваю, Хан, прямо как радостное дитя, выдвигает шею вперёд, и лучезарно улыбается мне.        — Вечером иди в душ, красиво оденься, пусть Хёнджин тебя накрасит. Сегодня ночь, когда ты ступишь на золотой путь.