Кровавое молоко

это должен был быть я

       — Ты у меня красивый, — Минхо уже жалеет, что обратился с этой просьбой к Хёнджину. — Ты сегодня его покоришь… — если бы понятие бережного взгляда существовало, Хёнджин бы явно был его олицетворением.       Кротко, чутко, ненавязчиво. Мягко, осторожно набирает ворсинками кисточки тени. Пушинки русой кисточки сиреневого песка пигмента на инструменте слегка щекочут уголки век Минхо. Ли даже впервые расслабляет вечно напряжённую спину в присутствии Хёнджина. Никто не посмеет побеспокоить их прямо сейчас. Хёнджин, втянув нижнюю губу под зубы, сгибает колено, почти соприкасаясь с ногой Минхо. Красновласый вампир убирает кисточку почти в косметичку, укладывая рядом.        — Да заткнись ты, — слегка бормочет Минхо. Хёнджин в насмешке цыкает, слегка касаясь губами.       Минхо зачастую участвовал в роли визажиста перед золотой дорожкой Хёнджина. И несмотря на постоянный еле-слышный вопрос «а давай, я тебя накрашу», под кистью тинта в руках Минхо, Ли никогда не оказывался под властью рук Хёнджина. Не было повода, пусть Хёнджин и тянул Ли на грех постоянно своим дьявольским голосом, блестел красными глазами. Порой, Минхо задумывался, что это Хёнджин владеет мастерством гипноза. А не Феликс. Да и чёрт бы понял этих вампиров, все как один обладают своей суккубской сущностью. И неважно, что здесь повлияло, неясная сила Хёнджина, или действительно, Минхо наконец ему доверяет своё лицо. Не видит, конечно, как блестят его скулы от хайлайтера. Да и в глазах Хёнджина, тон Минхо благодаря косметике Хвана выровнялся. Обоим достаточно повезло, что их тон кожи примерно одинаково смотрится визуально.       И несмотря на это, Минхо знает, что никто лучше Хвана его сегодня не накрасит. Никто так не причешет брови Минхо щёточкой, причмокивая губами. Хёнджин с полу-опущенными ресницами чутко смотрит на Минхо, и тот даже немного смущён. Голос вампира похож на шёпот:        — Закрой глаза.       Через секунду, Ли чувствует на прикрытых веках щекотку от ресницы. Хёнджин трепетно сдувает лишние следы теней, почти не касаясь губ между собой. И через ещё пару мгновений — над верхним правым веком Минхо проходится линия тонкой холодной кистью. Этого Ли не ожидал, вздрогнув на месте. Он не видит выражения лица Хёнджина в момент его слов:        — Не шевелись! — но по шипению слышно, что Хёнджин достаточно аккуратен.       Ресницы Минхо дрожат, глаза обеспокоенно зажмурены до морщин. Минхо слышит, как Хёнджин на пару сантиметров двигает назад спиной, и что-то себе невнятно бормочет. Ли открывает глаза, встретившись с задумчивым взглядом друга.        — Что?        — Восхищаюсь тобой, Минхо, — и мгновенно, Хёнджин надевает на лицо широкую, и весьма заразную улыбку. Минхо вытягивает вперёд затёкшие конечности, и боится веки морщить, лишь бы не испортить потенциальную картину на лице. Хёнджин складывает кисти в косметичку. Ли уже вытягивает шею к зеркалу. Хёнджин преграждает взор собой. — Погоди! Это не всё, Минхо-хён! — и тянет руку к волосам Ли. — Могу тебе волосы уложить. — приближается Хёнджин к лицу старшего. — И принарядить! Хочешь? — вампир кажется таким радостным, разглядывая Минхо снова и снова. — Я так рад! Что и ты это поймёшь! — и накидывается с объятиями на Минхо.       В такие моменты Хёнджин и не кажется такой язвой, как о нём говорят постоянно. Минхо хочется, чтобы Хёнджин был таким всегда, как сейчас. Ли слабо улыбается, но вот этого не любит. Когда Хёнджин после каждых наивных дружеских объятий, всё превращает в это. Хван отстраняется, и выдержав секунду, тянется к губам Минхо. Ли, конечно, не терпит того:        — А ну хватит, — отворачивается.        — Да тебе жалко что-ли?! — обиженно дует губы Хёнджин, подогнув брови. Минхо порой и правда не понимает, почему именно с ним, Хван превращается в ребёнка. Хёнджин выпрямляется вновь, откинув махом головы прядку со лба. И понижает голос. — К тому же, у тебя ночь золотой дорожки. Я могу тебя научить…        — И без тебя справлюсь, — смахивает Минхо косметичку с пути, и еле встаёт с кровати.       Касаясь пятками пола, тот вытянувшись, идёт к туалетному столику с зеркалом. Хёнджин неторопливо идёт за своим рабом, улавливая его взгляд через зеркало. Хёнджин продолжает восхищаться, а Минхо в удивлении вздрагивает. Это… Слишком.        — Да ну… Это как-то, ну…       Позолоченная рамка зеркала будто обводит, подчёркивает взор раба. Минхо приоткрывает пухлые губы. Такие алые, увлажнённые. Хайлайтер так остро обводит скулы Минхо. Ли хлопает длинными ресницами, расчесанными. Брови ровно уложены, подкрашены коричневатым цветом, словно после пяти часов в кресле визажиста. Острый выпуклый нос блестит белым светом под люстрой. Красная полоска над левым веком, обведённая подводкой. Минхо улыбается:        — Вау.        — Да, — встаёт Хёнджин позади Минхо. И смотрит на то, как зрачки Минхо бегают от одной черте лица к другой. — Это ты. — каждый раз взгляд замечает всё новую деталь. — Твоё лицо — это инструмент. И им… — еле видные нежно-розовые тени приукрашивают уголки глаз. Хёнджин касается губами хрящика Минхо. — Нужно правильно воспользоваться. — Минхо даже не вздрагивает, восхищённый самим собой. — Твоя проникновенная харизма может всех повалить на колени. И в том числе, Хана.       Хана. Даже звучит дико. И такова сущность всех рабов? Сразу идти в койку к тем, кого еле знаешь? Даже если Хан ему снился в эротическом ключе сегодня утром. Сегодня. Как много событий произошло лишь за пару часов. И что-то здесь не так. Что-то сосёт под ложечкой. Царапается легонько под сердцем. Хан Джисон… Даже представить странно. Вероятно, Минхо и не был бы против, но всё должно было быть не так. Не так быстро. Ли напрягает кадык. Минхо знает, что Хёнджин делал в свои ночи. Без спроса, Хван рассказывал каждую малейшую подробность. Минхо и смысла спрашивать совета нет. Хёнджин снова сбивает все мысли тем, что проводит рукой по предплечью друга.        — Я могу научить тебя танцам, соблазну, — Минхо ненароком опускает глаза на уровень прикушенных губ Хёнджина. Хван касается пальцами затылка Минхо. — Знаешь, а ведь у нас с тобой нет рамок. Ты прислуживаешь мне, я в чём-то прислуживаю тебе, наши отношения могут иметь абсолютно любой контекст. — поглаживает Хёнджин затылок Минхо, и у Ли слишком поднялось настроение, чтобы противиться. — В гареме формально, а в пределах этой комнаты — без обязательств…        — Послушай, Хёнджин, — слегка отшатывается Минхо, и распрямляет корпус. Тот с довольной улыбкой моргает. — А если бы у Феликса такие же отношения «без обязательств» были с твоей сестрой, ты бы кого из них ревновал?        — Ч-Что, прости? — Минхо даже на долю секунды сам себе удивляется, что ломает всю надутую непоколебимость Хёнджина. Пусть Хван и продолжает улыбаться. Но подумать над ответом времени нет.       Стук в дверь сбивает все мысли Хёнджина. Минхо оглядывается к двери. Хёнджин не снимает улыбку с лица. Особенно, при виде гостя. Минхо тоже натянуто улыбается пришедшему Феликсу:        — Тук-тук! — прям как под заказ.        — Я просто очень любвеобильный, Минхо! — такое чувство, что Хёнджин отвечает не Минхо, а Феликсу. — Приве-ет, Ликси! — Хёнджин выбегает вперёд, обняв Феликса, когда закрываются двери. — И тебе, мелочь! — взъерошивает волосы сестрёнки, что рыжая обиженно смахивает руку брата.        — Уже готовы? — Феликс сам выглядит, как с иголочки. С блёсточками под глазами, белой рубашкой в чёрных пятнах на правом рукаве, и привычных обтягивающих кожаных брюках с цепями. Как будто ему есть кого впечатлять.        — О, да… Люблю праздники! — Хёнджин полностью вливается во внимание своих гостей, позабыв о Минхо. — Осталось мою радость приодеть!        — Господин, — тихо кланяется Минхо. Вот и всё. Хорошее настроение вместе с Хёнджином наедине теперь уходит на всех них троих.       Феликс предпочитает молча оценить макияж Минхо. Хотя, вполне вероятно, что Феликс сейчас говорит именно об этом на ухо Хёнджину. Шушукается, еле касаясь губами ушка Хвана. На каждом празднике, в какой момент взгляд на них не кинь, те прилипают друг к другу. Минхо вздыхает, опираясь об туалетный столик. На сегодняшний вечер ему будет позволено говорить только «господин». Остаётся надеяться, что этой ночью Хан, может, не только будет с ним говорить на языке тел, но ещё и на корейском. Ну, пожалуйста. Грубый бас Феликса пугает Минхо:        — Неужто тебя Хан призвал к себе в покои? — конечно, Феликс бы об этом узнал. Но только не сейчас, когда Хёнджин решает это сказать на ушко Феликсу. А Минхо совсем забывает о прежней улыбке. — Так по такому поводу нужно приодеться! — разводит руками Феликс, издав шорох курткой. — Я могу помочь! — Йеджи явно не разделяет восторга хозяина.        — Благодарю, господин, — Минхо еле поднимает голову на Феликса. И натыкается взглядом на вампиршу.       Хван Йеджи с распущенными волосами, и в белой шубке, снова с открытым левым плечом, да и блестящее обтягивающее платье. Белые сапожки на каблуках, да, Йеджи, тоже стремится в покои к Хану. Рыжая ловит взгляд довольного, накрашенного раба. И явно ей не нравятся услышанные слова, судя по прищуру. Волосы Йеджи падают ей на тонкие плечи, пока она в молчаливом протесте пропиливает взглядом Минхо. «Поздравляю тебя, но не от всего сердца» — читается в её алых глазах.        — Хм, — Минхо, конечно, не ожидал, что сейчас она так просто возьмёт и подойдёт к нему. Обратив внимание на отвлёкшихся вампиров, Йеджи продолжает, сложив руки вместе. — И как ты так успел?        — Надеюсь, нас хоть немного побалуют кровью, ну, пожалуйста! — те идут к платяному шкафу в комнате Хвана, и Минхо слышит краем уха голос Хёнджина.        — Видимо, с самого утра я запал ему в душу, — довольно устремляет взгляд вперёд Минхо, демонстрируя девушке свой профиль.        — Мечтай, — бормочет Йеджи, встав плечом к плечу к Минхо.        — Что? — всё Минхо услышал. Феликс поворачивается к ним на противоположной стороне комнаты. Красные глаза. Это всего лишь на одну ночь.        — О! Кажется, я кое-что для тебя нашёл! — дверца шкафа скрипит под голос Хёнджина, и тот поворачивается с кучей вешалок в руках.        — Я тебе помогу, — перехватывает Феликс пару рубашек Хёнджина, не сводя красных глаз с Минхо. Минхо старается не поднимать взгляда. Не старайся понравиться Хану, он принадлежит Йеджи.       И ни на что сегодня даже не надейся. Минхо кривит губы, слегка отдёрнув голову в сторону. Ты всё тот же раб, который прислуживает Хёнджину.        — Как тебе? — Хван подсовывает под руки какую-то фиолетовую рубашку. Ты человек. — Или больше нравится это? — Минхо даже сосредоточиться не может. Ты сосуд. Тёмные блики в глазах всё плывут.

***

       — Привет… — Хан поправляет волосы, неловко улыбнувшись. — Ты, наверное, волнуешься? У тебя, наверняка, не было таких королевских ночей… Хотя, как уж, были… Чёрт! Ну, что я несу?! — Чеён смотрит на его ходьбу до зеркала и обратно уже второй час. — Блять… — падает спиной Хан на кровать. И громко мычит в ладони под смех Чеён. — Ну… Какой же он! — Джисон ещё и ещё раз закрывает глаза, в надежде опять мысленно вспомнить образ Минхо.        — Он не меньше тебя волнуется, — болтает ногами девушка, игриво прикусив губу.        — Ну… Нет! — поворачивается Хан к рабыне. — Ты его видела?! — Чеён добродушно закатывает глаза, сдержав фразу «ты это уже говорил».        — Да, видела, — в пятый раз точно отвечает Чеён.        — У него такие глаза — бам! — распрямляет пальцы возле глаз Хан, имитируя салют руками. — И нос — бам! — опускается к носу, представив острый нос Минхо. Вспоминается, как кончик носа Ли водил прямо по губам Хана. — И губы — бам! — Хан прикусывает губу, вспоминая их вкус. Облизывает губы, и случайно глядит на Чеён. Та понимающе хихикает, затянув потуже свой хвост. Джисон же стеснителньо стонет, смотря вверх.        — В любом случае, — та ложится на плечо Хана, устремившись в потолок. — Он хочет тебя больше, чем ты его. И даже не знаю, к чему такое волнение.        — А вдруг… — Чеён привстаёт, закатив глаза. Когда Хан опять начинает своё предложение с этих слов, можно уже даже не дослушав, сказать «да не, это не так». — Он не поймёт мои фетиши…?        — Фетиши, — фыркает Чеён, вздохнув. — Ты так говоришь, будто это прям пиздец, сродни зоофилии, или футфетишу. — Хан в омерзении слегка толкает смеющуюся Чеён в плечо. — Дракула, ну, любишь ты быть снизу, и что?! Казнь сразу? Он уйдёт со словами «мой господин любит быть снизу, всё, я уезжаю отсюда в свой человеческий мир»?! — сквозь смех еле выдаёт Чеён.        — Чего ты разоралась?! — Хан боязливо накрывает смех подруги подушкой. Та не может перестать хохотать, да и Хан счастливо улыбается.        — Пора! — заходит в дверь Чан, и Чеён, пытаясь усмирить смех, смахивает с себя подушку.       Хан быстро снимает улыбку с лица, поправляя выбившиеся волосы. Расправляет чёрный кардиган, сглаживает вмятины на штанинах. И идёт на праздник в свою честь.

***

      В условиях Чонина влюбиться в Чана было ожидаемо. Чересчур. Справедливо для сосуда влюбиться в своего хозяина, но никогда нельзя предугадать, что при этом чувствует главный вампир. Никогда.       Это манипуляции? Шутки над Чонином? Изощрённая стратегия нагнуть Чонина под себя? Определённая магия обольщения? И уж точно Чонин сам себя не накручивает, конечно же нет, глупо даже о таком думать! Чёрт, чёрт, чёрт. Собственные покои без слуги даже душат. На уроках Чонин сидел сегодня, думаете, запомнил хоть что-нибудь кроме своих мыслей о Чане? Хоть что-то бы уложилось в его голове, кроме «Всё моё тело в твоём распоряжении». Ему срочно нужен кто-то, кто знает больше Чонина. Кто-то, кто распутал бы его мысли, успокоил бы. Друг.       Я могу стать твоим другом.       Чонин жмурится, укутавшись в одеяло. Забавно, что на ум приходит только Чан. Причина всех беспокойств, и их успокоительное. Его холодные локти, расслабленные в руках Яна. Переплетённые заботливые длинные пальцы. Крепкая хватка в руках Чана. Можно тебя поцеловать?        — Да. Можно, — бормочет Чонин, и отворачивается. Хочется отвернуться от самого себя, утонуть, исчезнуть в одеяле. И Чана рядом.       И Ян уже не понимает, есть ли смысл бороться со своими чувствами. Хотя, чувства ли это вообще? С каждым новым вопросом наведывается следующий. Они собираются, как снежный ком. Копятся, копятся, колючие, холодные вопросы. И комом снежным бегут по дороге прямо за Яном, не отставая. Возможно, уже Чонин сам за ними бежит. Запыхается. Устаёт. Голова болит.       Крис уважает Чонина больше остальных, больше всех вместе взятых в этом гнилом гадюшнике. Чонин сжимает ткань одеяла, скрестив ноги на пледе. Сам Бан Чан, повторяю, интересуется Чонином, уважает его границы комфорта. Ян осознаёт, что Чан единственный в этом чёртовом гареме, кого бы Чонин добровольно впустил в свои покои. С улыбкой поцеловал бы, не единожды, и не трижды.        — Блять, всё, — Чонин чувствует, как медленно сходит с ума в одиночестве.       Пусть этажом ниже и спать тесно, и Чонин даже не хочет эту боль в теле вспоминать не желает каждый раз, когда чувствовал недосып снова. Да и пусть Ян мечтал о сне каждую ночь, ворочаясь на твёрдом полу снова и снова — глядя то на спящих Сынмина, то на Бомгю. Ладно, надоедало, честно, слушать о себе нелицеприятные вещи за выброшенные слова. Но Чонину, сука, необходимо, пообщаться с кем-нибудь сейчас.       Он не выходил из покоев уже несколько часов после уроков. Тут все уж с ума посходят. Чонин вздыхает, когда закрывает за собой дверь. Вытягивает руки вверх, и подтягивается. Ян пропускает воздух через лёгкие, потянувшись всем телом, пятками падко касается пола. Смотреть на ребят сверху, действительно, необычно. Гарем всё шумит, жужжит, как улей. А Ян ведь раньше всех мог увидеть Хана Джисона, если бы не надломился под своим стеснением.       Недоверчиво кидает взгляд в дверцу Хвана. И угадывает — она открывается, почти ударяя тяжёлой дверью по носу. Ян слегка отходит. Неизвестный Чонину насмешливый разговор затихает прямо при его виде. Избитый сценарий — предвзятые высокомерные взгляды, и обвинительные глаза. Делать вид, будто им всё равно, однако, отравлять воздух своей пассивной агрессией. Только чтобы Чонин скукожился, и почувствовал себя неуверенно, прислужился бы. Хёнджин брезгливо дует губы. Надменно цыкает. Даже и не глядеть можно — глаза за веки закатывает. Ещё и Феликса с собой взял. Чёрт. Увидев Феликса, Ян заметно вздрагивает. Веет от Феликса мертвецкой прохладой. Ледяной вампирской аурой, которая никогда не будет греть присутствие Чонина. Да и Ли упрятывает руки за спину, прикусив щёки изнутри. Однако, Чонин вынужден поклониться:        — Господин.        — Всё настроение испортил, — подходит ближе Феликс, скрипнув зубами. От прежнего добряка вампира не осталось и следа. — Что ты здесь делаешь?! — нет, Чонину сейчас срочно нужен слуга рядом.        — Ликси, — слегка приподнимает голову Ян, когда Хёнджин подходит к Феликсу бок о бок. Минхо и Йеджи остаются позади. Хван бормочет, пусть Ян и не глух совсем. На балконе от такого столпотворения становится тесно. Феликс сосредоточенно смотрит в одежду Чонина, пока Хёнджин скрывает ладонью губы от Чонина. И поглядывает надменно. — Он получил покои фаворитов.        — Что?! — резко вскрикивает Ли. Его вечно-мирное лицо, и пухлое детское личико искажается в дьявольское и злостное. Если бы Чан только это видел. Да и посмел бы Феликс точно также кричать на Криса? Чонин даже рад, что раскрыл его истинную сущность. — А это ещё что такое?! — и Чонин, конечно же, забывает о том, что всё это время стоит в худи Чана. Ой. Ян в смятении. Показывать его самодовольство на лицо или воздержаться? — Ах ты… — Феликс, видимо, слишком злится, что и порвать худи, подчёркнуто, любимого господина не жалко. Ли так и злостно тянет Чонина за рукав, будто от этого оно снимется. — Да как ты… — кряхтит Феликс вновь. Чонин осмеливается поднять подбородок.       Голова Феликса трясётся, словно у болванчика. Ян клянётся — если Феликс сейчас раскроет побелевшие губы, оттуда лава польётся. А по сжатым маленьким кулачкам, ох, чёрт… Чонин как бы и боится сгореть от напора такого гнева, а вроде и здесь свидетели Хёнджин с Йеджи… Хотя, тоже неутешительно звучит. Ян оступается назад, отдёрнув руку. Выделываться смысла уже нет, только благодарить судьбу и надо, что Феликс не свернёт ему шею у всех на глазах. Потому что неприлично же. Ну, должно быть.        — Господин, — тихо произносит Минхо, будто и сам боится, что ему влетит. Ян глядит на его боязливо опущенные глаза, и клянётся себе никогда не быть на его месте. Чонин успевает заметить красную полосу над веком Минхо, на Йеджи даже и смотреть не охота. Задаваться вопросами неуместно. Хотя, все поворачиваются к Минхо. — Мы должны идти.        — Минхо, взрослые разговаривают, — шикает на него Хёнджин, что даже Яну неприятно становится.        — Нет, Хванни, — выдыхает Феликс, закрыв глаза. Тот поднимает голову к потолку. — Я с тобой ещё не закончил. — Феликс даже не одаряет взглядом Чонину, нетерпеливо вздохнув. — Идёмте.       Ли разворачивается, и поддевает плечом Хёнджина. Чонин игнорирует это движение, хоть средний палец так и чешется на показ. И как будто яслями, вампиры идут за Феликсом. Да и Хёнджин слегка толкает его плечом. Этого жеста Чонин уже не выдерживает. Ян толкает плечом в ответ, что Хёнджин недовольно поворачивается. В его глазах так и варится адский котёл. Один лишь Минхо его похлопывает по плечу, ведя вперёд:        — Хёнджин, хватит, — закатывает глаза Хван от фразы Минхо, и четвёрка уже отдаляется от Яна к лестнице.       Чонин вздыхает, устало потерев переносицу. Спина отекает. Глаза закрываются сами. Ян уже и забыл, зачем вышел. Чонин выходит к балкону. Вампиры исчезают за тёмной дверью лестницы. Ян аккуратно спускается к гарему. Парни и девушки играют музыку, сидя в разносортных кружочках. Черён щекочет Ёнджуна за пятку, пока Кай говорит «нет, чувак, не надо!». Сынмин и Ёсан сидят, смеются рядом. Кажется, они нашли общий язык. Стоит ли присоединяться к ним? Да, вроде машут, улыбаются. Только Ёсан и Сынмин, остальные сразу меняют выражения в лицах. От улыбки и следа не осталось, вон, Тэхён что-то осуждающе нашёптывает Бомгю на ухо. Чонин вздыхает, и осматривается. Та же самая девушка с чёрными длинными волосами, в белой длинной ночнушке сидит, согнув ноги на полу. Ян нерешительно присаживается возле девушки, и смотрит на неё. Девушки позади них о чём-то усиленно шушукаются. Ян разбирает в разговорах его имя, но вслушиваться далее желания нет. Чонин облизывает губы, и произносит:        — Привет, — Ян рассматривает её спутанные чёрные длинные волосы. Та впервые шевелится за всё то время, как на неё взглядывает Чонин. И то — отодвигается подальше. Не сводит взгляда с пустой точки. Будто и до прибытия Чонина что смотрела в никуда, так и смотрит дальше. Хоть изредка и отвлекалась на чтение. — Как тебя зовут?        — Лиа, — впервые произносит слог девушка. Но ни в коем случае не смотрит на Яна. — А ты — Чонин, я знаю. — её голос звучит сипло, будто так и хочется прокашляться, да сдерживается. — Бунтарь, даже интересно было. — Чонин насмешливо закатывает глаза от слов Лии.        — Почему сидишь одна? — двигается ближе Ян, рассматривая её худое лицо.        — А что мне с ними делать? — резко ложится на его плечо Лиа. Ян слегка поднимает голову, еле дёрнув плечом. А всего лишь достаточно было с ней заговорить. — В покои меня не зовут, с этими дурочками мне неинтересно. Надеюсь, я скоро могу стать сосудом.        — Тебе и правда стёрли память? — та ютится на плечах у Чонина, сложив руки вместе. И судя по движению на плече, Лиа кивает.        — Ну, ты смотри, — та засучивает белоснежные рукава. Прозрачные шрамы, потемневшие от времени ожоги. И совсем свежие гематомы, посиневшие, фиолетовые, жёлтые. Не только на руках, на ногах — приподнимает длинный подол юбки. — Жилось мне, видимо, реально хреново. — та вытягивает израненные ноги в синяках вперёд. Чонин резко вздыхает, отдёрнувшись назад. Твою мать. Яна будто ударяют под дых.        — Это… Боже… — Лиа саркастично гогочет, будто для неё это дело плевое. Чонин лишается дара речи, и слова единого промолвить не может. Хочется закрыть глаза, и больше не спрашивать. Лиа хмыкает, вновь закрыв оголенные раненные места. И снова укладывает голову на плечо Чонина.       Эти синяки. Гематомы. Боже. И некоторые совсем свежие. Такой фиолетовый ожог. Она резала себя, или кто-то резал её? Чонин смаргивает потрясение несколько раз, будто это бы помогло. Нет. Сердце эхом выбивает чечётку на костях.        — Не знаю, что хуже. Помнить об этом, или не помнить ничего о себе. Я как заложница своего тела. Без прошлого, без настоящего, и без будущего. Да мне и не хочется иметь никакого прошлого. Если я сама попросила об этом забыть, значит, и вспоминать незачем. Я всего лишь живой призрак, знаешь? — Чонин жалостливо глядит на Лию, и не может даже разговор поддержать. — Всё, что я знаю — это моё имя, и моё желание умереть. Двенадцать дней осталось до вскармливания. Надеюсь, попаду. Хреново или пусто, всё равно хреново. Мне иногда лежать-то больно, сколько бы медсёстра надо мной не вилась. Пытаюсь, конечно, в школе что-то делать, но это… Бесполезно. — Лиа впервые смотрит на Чонина прямо. Ещё и впервые улыбается. Чонин пытается разглядеть в её глазах её историю. Кто бил её? Сколько раз ей приходилось врать о том, что она упала? А спрашивал ли об этом кто-то? — Чё-ёрт, ты такой красивый.       Лие больно улыбаться? Что кроется в её мыслях сейчас? Каким человеком она стала сейчас? Да и ответила бы Лиа на все эти вопросы?        — Я сочувствую тебе, Лиа, — Чонин даже себя винит за то, что большего и сказать не может.        — Да ты же вообще… — Лиа будто намеренно игнорирует слова Чонина. — Это не тебе повезёт, если ты будешь в покоях повелителя. Повелителю повезёт быть в твоих покоях. Ты даже красивее Хёнджина, эй!       Ян получает щипок Лии сквозь джинсы. Глядит в её глубокие глаза. Веки совсем покрасневшие, мешки под глазами углубились в кожу. Кожа совсем пожелтела. В ответ Лие, Чонин всего лишь притянуто смеётся. Да и больше разговор не идёт, сидят, молчат. Смотрят в никуда. Обречённые, жалкие подростки. С отвратительной судьбой, у каждого жизнь хреновая по-своему. Глядя на Лию, на её припухшие губы, которые та неоднократно кусает, он и правда видит стёртую память, как лучший исход для девушки. Страшно даже и задуматься, что бы было с Лией дальше. А с Чонином? Что бы было с ним сегодня, если бы не появление Чана в его жизни? Да ничего необычного: Ян бы сейчас лежал у себя в комнате, бесцельно бы листал ленту смешных видео, и лишь некоторым бы улыбался. Чонин бы заснул, потому что ничего бы более его не осчастливило. Минимум, редкое сообщение от Уёна. Ян бы знал, как провёл бы завтрашний день, следующую неделю, конец этого месяца — бесполезно. Лежал бы овощем, в самой скучной вариации фильма «День сурка». Чонин бы заболел депрессией, хандрой, и лишь наблюдал бы за чужими жизнями. Стал бы жалкой тенью самого себя. Да и подох бы от хандры.       Может, всё-таки, Чонин уже и не жалеет, что попал сюда? С Лией у себя на плече. И с Чаном в своей голове.       А в гарем заходит Сан, задумчиво рассматривает подопечных. У каждого из них своя человеческая жизнь. Началась она в неясных условиях, а закончится здесь. У каждого в этом гареме. И Сан увидит смерть каждого из них. А Чонин давненько уже Сана не видел. При виде Яна, у Чхве взгляд мгновенно меняется. Чхве смотрит на Чонина, но видит только Уёна перед глазами. Если бы Ян только знал.       Нельзя.        — Ян Чонин, — Сан подходит к сидящей парочке. Чонин встаёт, и кланяется вместе с Лией. Как и пара девушек позади.        — Чхве Сан, — произносит Чонин, и чувствует, как сильно отекли его ноги от неудобной позы.        — М-м, — Сан прочищает горло, и запрятывает руки за спину. — Сегодня повелитель ждёт тебя у себя. После праздников, ты обязан будешь пойти в душ, и принарядиться, всё как полагается. — чётко проговаривает Сан, и Чонин с удивлением глотает каждое слово. — Сегодня ночь золотой дорожки.        — Ого… С ума сойти… — да и все в гареме удивлённо вскакивают с мест.        — Да ну… — тихо проговаривает Чонин, а Лиа со смехом слегка ударяет его в локоть.

***

      Лоза ягодок винограда рассыпается в тарелке. Клубника, малина, слива приукрашивают зелёное блюдце с фруктами. Играет слащавая музыка. Бан Чан слегка подыгрывает головой под мелодию играющую из-под тоненьких рук избранных вампирш. Хан Джисон сидит на диване в кругу семьи. Под серебристые и тонкие струны сямисэна, Хан не может оторвать взгляда от Минхо, сидящего неподалёку от него на подушках около Хёнджина. Слушая сладкие мотивы из-под молочного саза, Минхо прикусывает губу, глядя на Хана Джисона с противоположной стороны стола. Ближе сидеть нельзя, хоть те и смотрят друг на друга. Конечно, оба своими компаниями недовольны. Минхо вынужден делить трапезу с Хёнджином, Феликсом и Йеджи, сидя на полу в окружении подушек. Да шёлковые подушки и то будут собеседниками приятнее, чем эта троица. Пока Хану больше всего комфортно сидеть в обществе Чеён и Чана, но явно с не поглядывающими на него родителями.        — Господин, — приносит Юнхо в парадном костюме, и прилизанными волосами щербет в платиновой тарелке.        — Так, какая, говоришь, твоя способность? — принимает Джебом сласти с рук слуги. — Спасибо, Юнхо. — Минхо и Хёнджин тянут к губам стеклянный бокал красного вина.        — А! — Чеён тянется через Джисона к куску лимонового щербета. — Я проникаю в чужие сны. — стакан так и не касается губ Минхо. На то и полезно — он бы не раскашлялся с шока, и не привлёк бы чужое внимание. Так, всё это было… Правдой?        — Вы тако-о-й удивительный господин! — громко расхваливает его Йеджи, похлопав с пола        — Что с тобой? — подмечающе спрашивает Хёнджин, заметив задрожавшую руку раба.        — Ничего… — одними губами бормочет Минхо. Хан не сводит с него взгляда.        — А твоей подруги? — Минхо обязан вслушиваться в светскую беседу, хоть глядя в глаза Хана, это всё меньше кажется возможным. Джисон чувствует то же самое, забавно.        — Я вижу мёртвых, господин, — заинтересованно переводит взгляд на неё Минхо, повернувшись всем телом.        — Прикольно! — щёлкает пальцами Чан, а Ханна около него сдвигает ноги, поставив бокальчик на столик около себя.       Касаясь губами холодной тары, Ли выпивает вино до дна. Минхо облизывает обе губы. Сухое вино действительно просушает горло. Может, эти кусочки щербета бы смягчили ощущения на языке? Присластили бы? Минхо опускает глаза от предвзятых взглядов родителей Чана и Хана. Вампиру нравится человек, только чтобы воспользоваться им. Хану нравится Минхо только по этой причине, и с этим нужно ужиться. Минхо переводит взгляд на Феликса. Ну, понятно, откуда такие мысли негативные — Феликс своих красных глаз с Минхо целый вечер не сводит. О чём ты, Минхо? Ты правда здесь лишний, ты единственный человек. Умрёшь хоть завтра, а они не умрут никогда. Хан достанется Йеджи. Нужно как-то перетерпеть этот вечер. Минхо сжимает губы на стакане сильнее, будто бы это помогло избавиться от наваждения Феликса в голове. Они все на меня осуждающе смотрят. Что-то со мной явно не так. Минхо бы так и хотел крикнуть «хватит», но лишь переводит глаза на Хёнджина. Тот и сам смотрит на Феликса с улыбкой, и ему лишь одному, что он там себе думает про Феликса.        — Я думаю, я буду помогать вам во всех делах династии, если вы мне позволите, — Минхо легче смотреть на сидящего Хана на диване. Джебом кивает сыну. — Во всяком случае, непросто вести абсолютно скрытый бизнес от остальных, опираясь лишь на некоторых помощников.        — Сынок, — Джебом поправляет свой галстук в пиджаке. Вынужденно улыбается, словно ребёнок только что сказал глупость. Заметно, как напряглись пальцы Ёндже на бокале. Та поддёргивает ногой. — Мы уже веками занимаемся этим, подстраиваемся под бегущее время. Приятно знать, что ты готов помочь, но всё же мы не единственные вампиры в Корее. — Минхо просто обязан в этот момент взглянуть на Хёнджина с Йеджи, которые гордо поднимают голову вверх. — Мы благодарны Хванам за всевозможную помощь в содержании и страховке, далекой от людей. — и, о, нет, только не нужно разговор вести к этому. — Кстати, сынок, об этом. — пламя в факелах вокруг продолжает хрустеть в своих тарах. — Больше всего нас волнует вопрос размножения вампиров. Поэтому, сынок, мне бы хотелось, чтобы ты присмотрелся к вампиршам вокруг себя, и подобрал бы себе, знаешь ли, супругу.       Наставшая тишина явно напрягает здесь всех. Чеён улыбается, явно сдерживая насмешку. Это скорее она выйдет замуж за парня, чем Хан женится на девушке. Та нервно теребит свой высокий хвост, сморгнув излишки туши. Чан с жалостью смотрит на младшего, и втягивает воздух сквозь клыки. Лишь процеживает:        — Я думаю, когда он будет готов к этому, когда он сам этого захочет — так тому и быть.        — Крис, — звонко роняет дессертную вилку в блюдце Ёндже.        — Я говорю правду, — уверенно облизывает губы от капли красного вина Чан.       Хан и сам не рад этому разговору, видно, как нахмурил брови, и опустил неудобную усмешку. Лишь благодарно кивает Чану.        — Вампирша? Да вообще, не знаю, о к-ком вы можете говорить, — мотнув головой, Джисон бегает глазами туда-сюда. Хан смотрит на Минхо, и последний прячет улыбку в опустевшем бокале. — А что плохого в человеке?        — Не поднимай эту тему, Хан, — мотает головой Джебом. Ли отворачивается. Скрестив ноги, Йеджи согласно хмыкает. Да и Феликс с бормотанием поддакивает.        — Но мама… — впервые решает вставить слово Ханна, пусть и явно нервничает, заправляя локоны за ухо.        — Ханна, не поднимай тему. Я не признаю разного рода кровавое молоко, помимо вашей матери, — Ёндже демонстрирует клыки, и звонко ставит бокал на стол. — Хочу, чтоб мои вампирёныши имели чистую кровь. У вас будут жёны, чистые вампирши. Вроде Йеджи. — а, уже откровенно решил сказать?       Йеджи же гордо выпрямляется, кивнув Хану. Джисон продолжает тщательно делать вид, что он этого не услышал. Лишь дует губы в боязливой улыбке, смотря то на Чеён, то на Минхо. Пусть Йеджи и перекладывает волосы с одного плеча на другое, ещё и ещё раз красуясь перед Ханом, как перед фотоаппаратом на фотосессии для журнала. Не помогает. Хан смотрит на Минхо, и Ли уже хочет подальше от всех в покои Хана. Зря вампирша сегодня одевалась.        — Отец, попомни моё слово, — Минхо со стороны кажется, что Джебом ненавидит Чана, раз явно напрягает челюсть каждый раз, когда Бан рот открывает. — Мама — не последнее кровавое молоко нашей семьи.        — Довольно, — не выдерживает уже и Ёндже, занервничав. Её чёлка синих гладких волос сдувается под её дыханием, и она мгновенно надевает фирменную маску «ничего только что не было». — Советую вам послушать эту мелодию из вашего детства, наши девочки-вампирши научились её играть, помнишь, Хан?

***

       — Оу… — Чонин даже не знает, как себя чувствовать, когда ему на голову льётся таз с водой. — Может, я сам? — душевую он не посещал уже с первого дня, как бы ему самому ни было с этого противно.        — Таковы порядки, — приговаривает сзади Сынмин, натирая на мочалку мыло. — Тебя обязаны к, как говорится по-турецки, хальвету, мыть сами.        — Ха… Что? — ну, да, в этом душе и дольше пяти минут продержаться сложно. Тёмный, пусть и кажется, что просторный, но нихрена подобного — пространство будто со всех сторон давит на голову Чонина.        — Ну, это означает — священная ночь с вампиром, — вместе с голосом Сынмина, Чонин слышит шуршание других парней напротив. — Пройдя по золотой дорожке, прямо в покои господина… — стоя намыливает Ким ему спину, почёсывая всё тело. — Тебя обязан кто-то мыть, приукрашивать, приодеть. — слышит, как вода разбивается об пол, течёт по чьему-то телу пеной.        — А с чего это его призвать решили?! — Чонин закрывает глаза не только, чтобы вода не попала. Бомгю возмущённо кричит, сидя неподалёку на таких же стульчаках со всей его компанией. — Тебе же тут не нравилось, чего это ты сразу? Может, тебя из дворца изгнать хотят за такой длинный язык?        — Не слушай их, — спокойно приговаривает над ухом Сынмин. Чонин плавно кивает, и закрывает глаза, чтобы не видеть эти длинные языки компании Бомгю.        — Может, тоже устроить это восстание, чтоб меня призвали?! — хохочет Кай, и Чонин незаметно для себя улыбается. Это даже глупо слушать.        — Очень смешно, дебилы, — бормочет Сынмин, пока ребята действительно смеются. Голова Яна намыливается длинными пальцами Кима, и это приятно чувствовать. Ким всё ещё ни разу не прокомментировал ситуацию Чонина, хотя, может, это считается. — Да, ты совсем как шёлковый стал… Слишком ты шустрый, даже недели с твоего явления не прошло.        — Понапрасну воду тратишь, — в стороне кран с водой скрипит, прямо как голос Субина. — И что ты там так долго делал, когда ему в руки упал?        — Да за него точно заплатили, — под слова Ёнджуна, по телу Чонина от ушей проходятся мурашки, когда тело просыхает без воды в таком паре.        — Зато, меня никто не забудет, — Чонин даже себя не слышит, когда это говорит. Да и ему на голову льётся вода из тазика.

***

       — Уф-ф… — встаёт Хан напротив туалетного столика.       Наконец-то, этот семейный вечер закончился. Опираясь руками у зеркала, Джисон нервно рассматривает каждый свою малюсенький изъян, который Минхо бы определённо не заметил. Да о некоторых даже сама Чеён не знает! Вот, об этом малюсеньком подкожном прыще, чуть ближе к волосам. Вдруг, Минхо его заметит, и откажется от Хана? Нет, это уже крайняя стадия бреда. Джисон нервно кусает губы, представляя, что вот-вот укусит уже явно не свою губу. Минхо не сводил взгляд с него весь вечер. Или это он с Минхо? Хан вздыхает. Чеён ведёт его прямо к Хану. Да, ведёт, сейчас он будет тут. С минуты на минуту.        — Чонин, помни, — Сынмин растушёвывает блёстки на уголке века Чонина. — Каждый хочет быть на твоём месте. Даже я. — Ян чувствует непривычную щекотку, от косметики. Он никогда в жизни даже ни один инструмент в руки не брал, а тут уже становится моделью для визажиста. — Будь с ним вежливым, кротким. Не знаю, конечно, что ты делал у него, и как ты попал к нему в покои до официального приглашения, ведь у нас так не принято, но считай это своей личной победой.        — Привет… Ли Минхо. Можем без формальностей, — флиртует сам с собой Джисон, пытаясь выглядеть надменно. А думает, что выглядит глупо. — Или… Н-Нет, ну, как же сказать! — Хан готов волосы до луковиц сорвать от нервов, блуждая по комнате туда-сюда.        — Однако, не зазнавайся, — рыжие тени ложатся с блеском прямо на веки Чонина. — Это всего лишь одна ночь. Постарайся быть самой лучшей версией себя, Чонин. Может быть, эта ночь изменит всю твою жизнь. Это публичное приглашение, уже не спонтанная ночёвка в ложе господина.       Хан ещё раз поправляет причёску перед зеркалом. Он и Ли Минхо. Надо же, он с Ли Минхо… Да это удел всех мечтаний! Хан поворачивается спиной к двери, скрестив руки за спиной. Жмурится, чтобы сделать самому себе сюрприз. Сейчас всё решится. Хорошо, что этот вечер кончается этим. Сейчас, Джисон будет довольствоваться не только взглядом со стороны… «А вдруг, он против?».       «Поклонись, когда придёшь к нему. Сядь на колени перед ним, будь уважителен, и не поднимай головы, пока он не позволит». На Чонина натягивают белый кардиган, и точно такие же белые штаны. Волосы аккуратно уложены, и Чонин себя чувствует подобным Хёнджину и Феликсу. Таким же красивым, и заслуживающим статуса стоять на этаж выше остальных. Ян даже не сопротивляется. Скорее, волнуется, пока идёт за Саном.       Дверь открывается.        — Повелитель, — складывает руки на паху Чонин, скромно опустив глаза. — Бан Кристофер Чан.        — Господин, — Хан слышит женский голос, и резко поворачивается. Только не это. — Хан Джисон. — невинно улыбается Йеджи, поклонившись.