Кровавое молоко

ты

ЧОНИН

       — Ты… — оборачивается ко мне Чан. И он явно не ожидал, что я приду к нему в таком виде. Да и я тоже. — Ян, ты… Какой же ты… — его глаза похожи на скачущие искорки.       Фиолетовые искорки восторга топчутся в его зрачках. Прямо слышу, как шипят звёздочки от сияния, стоит мне только на него посмотреть. Чан ослепительно улыбается мне. Он протягивает руку, но вовремя плавно отдёргивает. Словно коснуться меня боится. Я несдержанно улыбаюсь. Опускаюсь на колени к тёплому ковру.        — Погоди, Чонин, чего же ты? — смотрит на меня Бан, и я поднимаю голову.       Кудри его белоснежных волос контрастируют с серебристыми глазами. Имею ли я право смотреть на его глаза без разрешения? По сути, всё, что было между нами вчера, никак не должно соприкасаться с тем, что происходит между нами сегодня. Это абсолютно два отдельных случая. Однако же, один и тот же вампир.        — Чонин, ну, я же просил, без формальностей, — конечно. — Если тебе всё это не нравится, ты можешь встать. Ты ведь мне не слуга, а фаворит мой. — я целую его в костяшки пальцев. — Чонин, тебе совсем заняться нечем? — смущённо напрягает пальцы рук Чан. Чувствую губами холод его металлического кольца, а затем и мерзлоту бледной кожи.       Теперь, я чувствую всем своим нутром, как это уже ему неудобно от того, какой я перед ним. Ненастоящий. Я встаю перед ним, и вижу замешательство в его глазах. Он моргает, разглядывая меня опять и опять. Шторы позади нас закрыты. Скоро светает. Я обнадёживающе произношу:        — Хотел проверить, как ты отреагируешь, — Чан облегчённо выдыхает.        — Ну, напугал! — толкает в плечо меня Чан, и я сам расслабляюсь. — Вообще-то, я сказал Сану «спроси его, не против ли он», а не…        — Я не против, — мотаю головой я, разглядывая, во что он одет. Я будто застал его врасплох. Вижу на кровати лежащий пиджак и рубашку. А сейчас, его плечи оголяет та самая проклятая чёрная майка. — Клянусь тебе, я её сожгу.        — И мне она нравится, — Чан играет бицепсами. Цыкаю, и отвожу взгляд. — Ты… Какой-то другой.        — Провёл в кресле под руками Сана и Сынмина, — пожимаю я плечами. Я будто выгляжу гораздо лучше, чем он. Хотя, нет. Не осмеливаюсь о таком даже рассуждать. Это было бы для меня крайне невежливо. Потому что чаще всего я вижу Чана в домашнем одеянии, чем в чём-то праздничном.        — Я не об этом, — проводит нас на кровать Чан. — Ты… Более открытый? Что изменилось?        — О, — вспоминается, как день назад я рыдал здесь.       Потому что не верилось мне, что Чан и правда способен на что-то искреннее. Но всё наконец сводится к одному. Даже мои враги видят нас вместе, видят, как соперника к такому прекрасному мужчине. К его крепким рукам, хватающим меня за пальцы. Чан внимательно смотрит на каждый изгиб моей шёлковой ткани пиджака. Так и тянет руку, но боится, что вновь оттолкну. Предпочитает держать руки при себе. Спрашивать, уточнять. Чан, ох, Чан. Ожидает ответ от меня. Бегает зрачками от глаз, к губам, к рукам, к белоснежному пиджаку. Я медленно стягиваю с себя пиджак, и тот смотрит на меня поодаль от себя. Боится приблизиться. И я отвечаю:        — Я целый день думал над нами, — и ни капельки не вру. — Мне надоело бегать от себя. И мне нравится, что ты уважаешь мои границы. Никогда я не испытывал такого уважения к себе. Я пошёл сюда по своей воле, мне захотелось выглядеть для тебя красиво. — Чан слушает каждое моё слово, не перебивая. Кивает, сжав пальцами подбородок. — По собственной воле, я увидел, что видит каждый из твоих наложников. И это место — самое спокойное в этом страшном дворце. Я бежал отсюда, от тебя, потому что боялся. Боялся, что не заслуживаю этого. Я искал тебе критику, пытался найти подвох, но я не могу. И это место… — задумчиво отвожу я взгляд, раздумывая над гневными сплетнями всех подобных Тэхёну. Не хочу думать об этом. — Знаешь, что я понял? Я не хочу жить, как они все. — «они все» — это мой дядя, мои родители. «Они все» — это Хёнджин, Феликс, Бомгю, и все-все злые языки. — Не желаю даже думать о том, что бы было, если бы мы не встретились. Даже выходя из комнаты, меня уже ненавидят, сквернословят. Я не приму эту судьбу. Если ты меня приглашаешь к себе, я приду.        — Кто о тебе так смеет говорить? — напрягается Чан. — Скажи, и я их казню. — его взгляд мгновенно становится свирепым.        — Не думай об этом, Крис, — я накрываю его ладонь своей, печально улыбнувшись. — Всё нормально.        — Я говорю тебе, — Чан, видно, от такого приходит в оторопь. Крис переплетает со мной пальцы, и я свободно выдыхаю. — Со мной ты в безопасности. Ты же знаешь, я рад тебе всегда, да и ты заслуживаешь всего самого наилучшего, Ян Чонин. Всё здесь в твоём распоряжении, Чонин. Эти покои, эта кровать, тот душ. Я. Я в твоём распоряжении.       Его сильные руки всегда готовы к бою. К бою, чтобы защитить меня от всех этих грязных языков за дверью. Греют собой, сжимают пальцы, ласкают костяшки одним лишь соприкосновением. А светлые глаза темнеют, как я на них гляжу. Изучают меня, выслушивают. Стесняются пялить в губы мне, уважающе видят меня. Я бы хотел взглянуть на себя его глазами. Завидую самому себе, как Чан глубоко на меня смотрит. Пронизывающе, прижимают к себе, тянут, притягивают.        — Можно, Чан, — я даже не могу не улыбнуться.        — Что можно? — я облизываю губу, глядя в его приоткрытый рот.        — Чан, тебе можно меня поцеловать.       Молчание. Секунда. Пять. Десять. Я гляжу ему в глаза. Может, зря я это сказал? Всё? Клюнул на удочку? Нет. Я недолго гляжу ему в глаза. Уже закрываю их. Потому что Чан впивается в меня. И я на самом пороге осознаю, как сильно мы голодали по этому.       Медленно, мягко. Сладко, неторопливо. Плавно, обуздать губы друг друга. Распробовать помаленьку. Растянуть весь процесс.       Я хватаю его за затылок с поглаживающих движений. Пальцы запускаю в волосы. Затягиваю его кудрявые, мягкие волосы. Оттягиваю назад. Тёплые, сладкие губы. Нектарины. Впиваюсь в их мякоть. Он любит мой вкус. И я люблю его сласти. Я задыхаюсь от того, какой он страстный. Прикусываю верхнюю губу. Мало воздуха. Чёрт. Плевать. Отрываюсь от него, но ненадолго. Чан тянется ко мне, и роняет меня на кровать. Голова касается подушки, и Чан наваливается на меня сверху. Руки плавно сходят с затылка на его острые скулы. Пухлые губы раз за разом целуют меня, губы побаливают.       Чан, поцелуй меня. Ещё. Мне мало тебя, Чан. Ещё, ещё. Умоляю, тебя, Чан.       Тёплые губы натираются об мои. Нити слюней тянутся между нашими губами, и я уже не понимаю, чьих именно. Горячо. Холодный вампир теплеет в моих руках. Я хватаю его за предплечья. Ненасытно. Сжимаю до следов его сильные плечи. Руки спускаются уже ниже. Его тело. Да.       Моё тело полностью в твоём распоряжении.       Касаюсь его затвердевших сосков. Тот упирается членом прямо мне в живот. Я сжимаю кожу на боках Криса, и клянусь вам, стонет он мне в поцелуй именно по этой причине. Чан, я чувствую то же самое. И клянусь Дракулой, или кто там у вас, я порву эту чёртову майку. Низ живота горячо сплетается в узел, пока он висит надо мной. Кончиком языка я обвожу кружок в его губах. Чан налегает языком на мои дёсны. Горло умоляет о воздухе. Глотка молится о воде. А я молюсь о Чане, сейчас же. О его массивных пальцах, которые всё ниже и ниже ползут по моему телу.       Крис отрывается от меня, и горячо дышит в лицо. Высовываю язычок от жажды. Пытаюсь увидеть. Умоляю его увидеть перед глазами в пучине наваждения. Тёмные пятна назло преграждают мне вид перед пейзажем. Хорошо. Рассеиваются туманные пятна. Голову вскруживает он. Чан учащённо дышит, показывая клыки. Пытается скрыть ресницами свой затуманенный взор.        — Лис… Ты… — его руки всё ещё на моих волосах. Спускаются по шее, мурашками скрашивая всё наше возбуждение.       Не желаю с ним разговаривать. Желаю его. Я желаю вкусить его губы снова. Краткие поцелуи переходят с губ переходят на нос. Нежно. С носа на лоб. Любвеобильно. Со лба на щёки. Заботливо. С щёк на виски. Трепетно. С висков на шею. Щекотливо. Чан прикусывает кончик моего носа, и я хихикаю. Крадёт губами мою усмешку, и счастливо нависает надо мной:        — Чего ты хочешь сейчас?       Я хочу раздеться.        — Хочу, чтобы этот момент никогда не заканчивался, — провожу указательным пальцем по его губам. Он берёт меня за руку, и тянется ко мне опять.       Я хочу раздеться.       Губы болят. Обожаю.Воздуха мало. Как и Чана.Мне тесно. Я готов делить кровать с Чаном. К чертям пошёл весь мой макияж. И все пошли к чёрту.       Чан сплетает наши ноги под одеялом. Все его волосы из-за моих рук превратились в колотун. Или из-за простыни под ним? Я уже не успел понять, как я оказался над ним, но лежать на нём даже приятнее, чем в собственных покоях. Чан поглаживает меня под одеждой. Я лежу на его оголённом торсе, который наконец могу законно потрогать. И не знаю от чего жарче.       Я всё ещё хочу раздеться.        — Ты сам захотел этого? Точно? — мне кажется, я Чана бесил своим недоверием точно также, как бесит он меня сейчас.        — Да, Крис, — как доказательство, целую его снова.       Кристофер обнимает меня, скрещивая руки за моей спиной. Я вновь и вновь трогаю его лицо. Отстраняюсь, слегка чмокнув в губы. Чан водит большим пальцем от висков до мочки уха:        — Откуда же ты мне дан такой? Ну, откуда ты взбрёлся? — широко улыбается Чан мне. — Это же я везунчик, что ты со мной, а не ты. Все тебе завидуют, Чонин, потому что тайно хотят переспать с тобой. — с каждым его новым словом, я позволяю себе улыбаться в ответ.        — Прекрати, — смущённо давлю улыбку я.        — Не прекращу, — валит меня под себя он снова. Чан расцеловывает каждую малюсенькую точку моего лица. — Ты — моя награда, Чонин. Пленил ты меня, короче. И искренне надеюсь, что ты веришь в мои слова.        — Мне нужно время, чтобы довериться тебе, — тихий голос внутри меня мышкой почти пищит, что мне не стоит ему доверять. Но нет. Я хочу. Закрываю глаза от мнительного голоса в голове, и прижимаюсь к Чану. Только что был самый лучший момент за всю мою чёртову жизнь. Не позволь себе всё испортить, Чонин.        — Сколько потребуется, — обволакивает меня Чан своими руками, а я же губами утыкаюсь в его глубокую ямочку на ключице. — Твоя аура тает в моих руках. Такая тёплая, от прохлады только воспоминания.        — Я боюсь, — открываю я глаза. — Что моя аура совсем расстает, и исчезнет.        — За это не бойся, — чмокает меня в макушку Чан. — Я рядом. Ты не исчезнешь. Становишься теплее.        — Хочу узнать, какая твоя аура, — чувствую заботливую усмешку Чана в моих волосах.        — Думаю, когда-то ты узнаешь, — загадочно улыбается он, как я поднимаю на него взгляд.        — Эй! — мы оба знаем, что это значит. Но я превращаю это в игру, ущипываю его, и снова кусаю его губы.       Череда игр, поцелуев, объятий сменяется разговорами. И снова — игры, поцелуи, объятия. Смех, щекотки. А потом опять разговоры. Щипки. И так до рассвета. Колики от хихиканий.        — Ты знаешь, я весь вечер мечтал о том, чтобы остаться с тобой. Подальше от этих старпёров! — фыркает Чан. — Надо, кардиганчик, конечно, убрать, зря мнётся… — впервые за пару часов наконец встал Чан, убирая с кровати одежду. — Тебе бы тоже не помешало раздеться. — заметив моё молчание, Чан поднимает голову. — Я отвернусь! Могу дать свою одежду!        — Да меня из-за твоей одежды в гареме ненавидят, — бормочу я с улыбкой. И тут он меня уважает. Чан застывает, сгорбившись над своим злосчастным кардиганом. — Ну, то есть, давай?        — Отлично! — заряжается этой идеей Чан, и идёт к своему шкафу.       Я же сгибаю колени. Предстать перед Чаном голым… Уши краснеют, как представляю. Даже полуголым. Кажется, это вот-вот произойдёт, лишь вопрос времени. Но явно не сейчас. Я всё ещё боюсь, что завтра на этом месте буду не я. И такой же дурачок, который поведётся на его изощрённые… Всё, Чонин, заткнись, умоляю тебя.        — Это теперь твоё! — кладёт Бан голубую футболку с жёлтым треугольником на кровать ко мне. — Так… Я-я могу выйти в ванную, а ты позовёшь меня, хорошо? — он и на такие меры готов пойти. Кадык застревает в горле, и я сдерживаю паузу, глядя в его глаза.        — Чан, достаточно отвернуться, — улыбаюсь я.       Тот отвечает кивком, и отворачивается. Смотрю в его оголённую спину. Неужели… Он будет спать вот так? А я теперь смогу беспринципно касаться его? Ладно, времени нет. Стягиваю эту узкую, и перемятую рубашку. Белые брюки тоже спадают на пол. Ладно, в трусах спать я ещё готов. Внюхиваюсь в футболку Чана. Она так пахнет им. Свежим одеколоном, волчьей шерстью, холодом. Не свожу взгляда с Чана — он даже голову не шевелит в мою сторону. Верен слову, волчонок. Смотрю, как рукава футболки неловко свисают с предплечий, приподнимаю руку. Я произношу:        — Всё.        — Хорошо, — идёт ко мне Крис, и собирает всю одежду. Мою, его. Бережно кладёт на стул. Поднимает глаза на свою футболку на мне. И ослепляет меня своей улыбкой. — Вот чёрт, лис.       И бежит ко мне. Снова прижимаюсь к его горячему телу, отталкиваюсь от подушки. Хватает меня руками, да поглаживает. И целует счастливо, крепко, трепетно. Чан с ребяческой улыбкой отрывается:        — Да что ты со мной делаешь, лисёнок?!        — Я хорош во всей твоей одежде, волчонок, — Чан поднимает шею от своего нового прозвища, и мило хихикает. Снова целует меня в переносицу, и в губы. — Но ещё лучше я выгляжу без одежды.       Чан явно торопеет от такого. Видно, как напрягаются его локти над моей головой. Не свожу с него взгляда. Хочу взять слова обратно. Нет. Чонин. Играй до победного. Чего же он молчит? Крис смотрит то в левый глаз, то в правый.        — Только слово скажи, — я вздрагиваю от его шёпота. Обжигает слух, облизывает звуки. Вжимаюсь спиной в простыню. — Ты только добро дай… — я вновь возбуждаюсь. — И я это увижу.        — Наберись терпения, — играю я во взаимную щекотливую игру шёпотков. Судя по шевелению ушей Чана, это ему явно по вкусу. По сбившемуся дыханию. Ох, Чан…        — Сколько угодно, — Чан лукаво улыбается над моими губами, и целует их, завершая предложение.       Ленивые поцелуи перетекают в сонные. Сонные причмокивания прилипают нас друг к другу объятиями. Размеренными, спокойными поглаживаниями по голове. Шутки шёпотом растворяются в встающем солнце за окном. Оно не коснётся нас. Шторы плотно закрыты, как и мы с Крисом вне зоны доступа для этого гадюшника. Я о них уж и совсем позабыл. И столько же бы не вспоминать.        — Ты делаешь моё многовековое существование интереснее, — это последнее, что я слышу нежным голосом, когда проваливаюсь в глубокий сон.       Лениво разлепляю глаза. Тело Чана всё ещё под моими пальцами. Вчерашний вечер кажется сном. И всё же, Чан изумительно улыбается. Шире улыбка его тянется, как он обнаруживает, что я открыл глаза.        — Доброе утро, лис, — и тихо, совсем беззвучно оставляет поцелуй у меня на макушке.        — Утро? — смеюсь я, уложив ему руки на оголённый пояс.        — Не скажу же я «добрый вечер», — милостиво улыбается мне Чан, и я тянусь к его губам.       Хочу видеть каждый раз именно так. Я только этого возжелаю видеть возле себя, как просыпаюсь. Искренне благославляю судьбу за то, что я рядом с Баном Кристофером Чаном делю эту ложу. О, мой Кристофер Чан — твой голос ночью колыбель моя, а с утра счастье моё. И пускай мнительность моя никогда нас не испортит.        — Что-нибудь хочешь сейчас покушать? — с расслаблением смотрю в его глаза. Кристофер гладит мои щёки.        — Хочу, Чан. Я хочу остаться с тобой до конца дня, хочу поедать с тобой то, что любишь ты, — я перебираю волосы на его голове.        — Ты такой поэтичный, — слегка толкаю его в плечо, и Чан игриво чмокает меня в голову. — Ладно, сейчас что-нибудь закажу. — Крис освобождает моё пространство, встав с меня.

ФЕЛИКС

      Боль не покидает меня. Варится в моей душе, разъедается с шипением. Обжигает меня изнутри. Неуютно мне. Дрожь электрической проволокой обвивает меня. Разбивает током мои надежды. Чёрт. Я разжёвываю щёки изнутри. Рот полон крови. Иначе не могу. Я обязан выпить кровь сосуда, иначе я останусь без своей собственной крови. Вскармливание настигает меня даже раньше, чем остальных вампиров. И это чертовски вредно, отчаяние и стресс толкают вампиров к сильнейшему голоду.       За весь праздник Чан на меня так и не взглянул. Чёрт побери, в чём моя проблема? Может, оделся бы я иначе, и он бы хоть на меня посмотрел? А в одежде ли дело? Я всё надеялся, да, я молюсь каждую ночь, что я пойду в его покои, как мне полагается. Моё место комфорта — в его плечах. А сейчас…       Я мучаю своё тело тем, что ворочаюсь туда-сюда. Не могу уснуть. Одеяло спадает с тела. Собственные покои превращаются для меня в ад. Тяготить Хёнджина своими бедами мне уже стыдно, поэтому я и не встаю с кровати, и не включаю свет. Да и к тому же, он точно уже спит. Или успокаивает Минхо от неудавшейся ночи. Ему явно сейчас не до меня. Мне только и остаётся жевать в клыках одеяло, чтобы заткнуть свои слёзы. Впитывающая в наволочку солёная влага не даёт мне уснуть.       Чан. Его руки, его волосы, его губы, его шутки, разве ли смеет кто нас разлучать? Чёрт. И подобные мысли белкой в колесе бегают в моей голове, сдавливая слёзы из глаз.       Дверь открывается. Я устремляюсь взглядом в прикрытое тёмной шалью окно. Под тьмой шали сиреневое небо становится темнее чёрного. Дверь закрывается. Я открываю рот:        — Кто это? — поворачиваюсь я к линии света в пороге под дверью.        — Господин, извините, не хотела будить вас, — тихо шепчет Йеджи. Каблуки, однако же, как бы того она ни хотела, выдают её.        — Подойди сюда, — встаю я с кровати. Хотя бы с рабой своей поговорю. Та снимает с себя белые сапожки, и вижу в тьме её приближающийся силуэт. Огибающая стол передо мной, и обходящаяя шкаф. Я отодвигаюсь к подушке, освобождая для неё место. Йеджи приклоняется мне, опускает голову. — Как всё прошло?        — Он прогнал меня, — я прикладываю два пальца к губам, скрывая своё негодование.        — Вот чё-ё-ёрт… — и пусть я в темноте не вижу её лица, звучит она явно разочарованно. Вот и вздыхает. — И что он сказал?        — Ничего такого не сказал, господин, — та утыкается подбородком в шею. Внимательно изучаю её тёмное лицо в тени, повернувшись к ней.        — И как это было? — я спрашиваю у Йеджи, выискиваю её взгляд. — Расскажи поподробнее. — шмыгаю я, неожиданно для себя.       Йеджи поворачивается на звук. Чёрт. Замечаю в темноте шевеление её зрачков, и читаю по глазам её мысленный подбор слов. Хван нервно облизывает губы:        — Он-н… — и не осмеливается в глаза-то мне смотреть. Я двигаюсь к ней, и вопросительно дёргаю головой. — Он сказал, что я могу идти, и более не утруждаться. Видимо, он так приникся душой к этому человечишке… — вижу, как рыжая мысленно в воспоминание глядит, пересказывает.        — Наш план ещё можно спасти, я вижу это, — Йеджи учтиво кивает моим словам. — Ещё не поздно, Йеджи, не отчаивайся. Мы действительно поторопились. — я прихлопываю её по шерсти её шубки. Глажу по мягости. — Однако, это не конец, уж поверь мне. Пусть пока его раб человеческий развлекает, а мы подождём. А потом, когда Хану надоест… Он о тебе вспомнит. Это его королевский долг.        — Вы очень мудры, мой господин, — с улыбкой вижу, как голова Йеджи наклоняется. Та приторможенно глядит вниз. Поджимает губы.        — Что такое? — Хван слегка приподнимает шею, с незаметной дрожью. — Тебя это расстроило?        — Господин, есть кое-что, что умолчать я не могу, — выпрямляю я спину. Видно же, что что-то её гложет. Хван шепчет с тяжестью в горле. Её тяжесть переходит на меня, перекладывается огромным грузом. Давит на меня. — В покоях повелителя сейчас… — от начала предложения я невольно скукоживаюсь. Мне не хватало плохих новостей, чтобы мне стало хуже. — Ян Чонин.        — Ян Чонин?! — этот поганец в худи Чана. Бесстыдно смотрел на меня, стоял в одеяниях господина. Какое право имел он стоять на этом балконе?! Это моё худи. Мой господин. — Нет. Я не верю. — я буквально с шепотливого шипения готов закричать, но будить семью Бан я не осмелюсь.        — Господин… — между делом, тихо прибавляет Йеджи, сложив руки на брюках.        — Я… — моё сердце падает в самый низ моего тела. К самому дну. И разбивается о кучу мельчайших осколков. Нет-нет-нет. — Бесстыдник! — теперь мне точно не до сна. Сжимаю кулаки до следов. Я готов всё на своём пути разбить. Расщепить, расщепить! — Да как смеет он лезть туда, куда не рады?! — я правда-правда держусь, чтобы не начать кричать во всё горло. Звуки фонтана никак не потушат мой гнев. — Не ты ли хотел уехать к дяде, шкет малолетний?! — летят мои оскорбления с клыков в стены.       Шёлк впитывает мой негатив. Чем дальше, тем мне тяжелее будет.        — Господин, — напоминающе говорит во весь голос Йеджи. Не шибко громко, но достаточно, чтобы я остановился. Повернулся к ней. — Не гневайтесь сильно, близится полнолуние, уж лучше… — тёмный силуэт Йеджи встаёт с дивана. — Уж лучше будет Вам… — та опускает голову, сложив руки вместе. — Поговорить об этом бескультурии с госпожой Ёндже. Только три дня назад он устроил шабаш в гареме, нарушил порядки, так и в ручки к Чану падал. — я гневно подхожу к ней, что она вся в себе нервно сжимается. Нет, Феликс, это не выход. Вода в фонтане неизбежно утекает.        — Я думаю, сначала лучше не её беспокоить, — Йеджи боязливо глядит мне в глаза. И я расслабленно выдыхаю, не хочу её пугать. — Лучше иди спать, Йеджи. Побеспокоим кое-кого другого.

***

ЧОНИН

      Тёплые, сладкие дни под одним одеялом с ним тянулись лениво, медленно, и размеренно. Хотя, возможно, я ошибаюсь. Быстро, очень быстро. Все поцелуи, совместные просмотры «Сумерек» и «Дневников вампиров» протекли сквозь пальцы мёдом. Липким и приторным. Шутки смешивались с тарелками в еде, и хохот уходил с коликами в животе. Мы засыпали и просыпались вместе, большего счастья я и не требовал. Не успел я и оглянуться, как пришлось прощаться. Пришлось говорить:        — Думаю, я хочу пойти учиться, — вожу пяткой по его колену, Бан сидит на краю кровати, подбирает нам следующий фильм.        — Хорошо, Чонин, — Чан гладит мою пятку. — Учиться это славно, на самом деле. А чему вас там учат?        — В период вскармливания в полнолуние, у вампиров повышается либидо, — придвигаюсь я к нему, и укладываю голову к его коленям. Заглядываю во вкладки браузера. — Вашей семье нас учили. И историю вампиров, математику, физику, корейский, литературу, биологию, письму, этикету. Обещали, как я слышал. Хочу сходить.        — Умница, — Чан заботливо, одновременно задумчиво произносит. Заводит руки мне в волосы.        — Хочу сейчас пойти, — Крис в серьёзе выпрямляется. Свисшие шёлковые голубоватые шторы над Чаном в тени не смогут прикрыть его начатое волнение. — Что?        — Да… Ничего… — след от поцелуя остаётся сквозь мои волосы от губ Чана. — Просто… — Чан сворачивает вкладку щелчком мыши. И опускает глаза на меня. — Я… За тебя боюсь.        — Боишься? — привстаю я, и сажусь напротив. — Ты… За что?        — Поверь, есть за что, — я сгибаю одну бровь в недоумении. Витающая в воздухе недосказанность меня окружает знаками вопроса. — Просто, нет, я правда рад, что ты тянешься к знаниям, Чонин. Но… — Чан бегает глазами по моему лицу. Боится, вижу, как боится говорить.        — В чём дело, Чан? — беру я его за предплечья. Я впервые за всё наше общение вижу озадаченность в его глазах. — Эй… — Крис озабоченно дует губы, смотря мне в ключицы.        — Ничего, Ян, — натягивает улыбку снова тот.        — Что? — бесит это меня, и я двигаюсь коленями к Чану. Тот молчит, и я хмурю брови. — Скажи!        — Чонин, — встаёт с меня Чан, и отводит взгляд. Лишь звучит всё серьёзнее. Подходит к туалетному столику, проходит мимо двери. — Ты хотел идти.        — Ясно, — процеживаю я.       Всё то время я боролся со своей мнительностью. Ослеплял себя его объятиями. Но был ли смысл? Это тоже было побегом? Каждое мгновение молчания сближает меня к прежнему недоверию. Следы его губ сдуваются с меня своим ветром времени. И его молчанием. Я встаю, и моё движение явно чем-то пугает Чана. Бан выпрямляется. Да, я позволяю себе глядеть на его тело, может, это будет отпускным путём к своему спокойствию. Я вспомню, что Чан мне зла не желает. Однако же, кулаки сжимаются сами. Я точно неспособен на отношения. Кристофер вздыхает, откинув шею к потолку. Глядит туда, будто это поможет ему ответы вычитать. Я за тебя боюсь.        — Чонин, — прячет Чан руки за спину, вздохнув. Его голос становится чуть тише. Тот выпрямляется, показывая руки перед собой. — Возвращайся сюда, даже если меня здесь нет. Могу тебя проводить. — ты сделаешь только хуже.        — Да что такое-то? Ты меня сам беспокоишь, — всё никак не могу успокоиться я, напрягая спину.       Тёмные краски сгущаются над нами. Всё толкают друг к другу, одновременно, отталкивают, тянут назад. Сомнения внутри меня тянутся колючей проволокой по всему телу. Я боязливо вздыхаю, глядя в серые глаза Кристофера. Он боится не меньше меня, и таким я его вижу впервые.        — Чонин, — подходит ближе ко мне Чан, и мягко притягивает к себе за предплечье. Сгибает пальцы под моим подбородком. — Посмотри мне в глаза. — непослушно смотрю ему в нос. — Чонин? — решаюсь, и поднимаю глаза. В отражении вижу только свои вопросы. — Чонин, я обещаю, объясню я тебе это, но ты… Пока иди. И если что, твоё место здесь.        — Такова участь всех фаворитов, Чан, — поклоняюсь я ему на прощание. — Все рано или поздно покидают покои, чем я от остальных отличаюсь?       Крис озаряется детской улыбкой, слушая эти слова. Чан слегка мотает головой, целует в лоб меня, и я успокаиваюсь:        — Ты ещё не понял? — Чан сгибает локоть за моей шеей. Я вопросительно мотаю головой. А он смеётся. — Ну ты и дурень. — взъерошивает волосы мне. Его лицо всё еще возмутительно близко к моему носу.        — Да что? — смущаюсь я, опустив глаза.        — Ничего, — прихлопывает меня по затылку Крис. — Иди уже, дурень.        — Ах, уже и прогоняешь?! — надуто шучу я, и тот целует меня в мои округлые губы.       Зря он так делает, конечно. Потому что это не остановить. Вместо двери хочу лечь на его кровать. Притянуть к себе, и никогда не заканчивать наши совместные дни. Тёплые губы обнимают, приглашают. В забытье меня отправляют. Горячо и любяще расцеловывают, отказываются отпускать. Касаются клычками. Приталкивает меня к кровати, к столику туалетному. Я забываюсь обо всём. Обо всех беспокойствах. Я обхватываю его лицо, пока он придерживает мою голову локтем. Но…        — Нужно идти, — облизываю я губы, как отстраняюсь.        — Да, понимаю, — слащаво протягивает Чан, и кивает мне. Прикусывает губы, и проводит меня к двери. Стучит, и нам открывают. — Возвращайся поскорее.        — Благодарю, господин, — я поклоняюсь Чану.       Тот даёт мне щелбан, и фыркает. Гляжу на него ещё пару мгновений. И сдерживаюсь, чтобы не впасть в бесконечную пучину щенячьих поцелуев и объятий. Видно, он тоже сдерживается. Совсем не стесняется стоять полуголым в открытых дверях. Перед охранниками, что так упорно глядят на нас. Со стороны может показаться, будто я украл его одежду, раз я стою в его футболке, а он мёрзнуть должен. Да совсем не боится того, что оранжеватый свет с коридора бликами отразится на его массивной груди. Прикусываю губу, и это место будто меня магнитит опять и опять. Меня притягивают сюда вновь его глаза. И лучше отвернуться, не тянуться к его губам, уйти от его рук. Нужно, Чонин, ты обязан.        — Пока?        — Пока.

***

       — Тебя не было три дня! — взмахивает руками Сынмин, встретив меня у дверей в гарем.       Стоп. Три дня?! Я торопею, делаю шаг назад. Удивление накрывает меня волной, но этот эффект длится всего секунду. Три дня, надо же. Звучит вполне логично. Столько же раз я засыпал, и просыпался около Чана.       Да и все они заметно застывают при моём виде. Все откладывают свои столовые приборы, смотря на меня. У них челюсти готовы об пол разбиться. Их рты широко открыты. Ёсан бросается ко мне, выкинув напрочь свою еду:        — Что же ты делал у него так долго? — я смотрю вокруг него на гарем, избегая ответа.        — Обычно наложники не задерживаются так долго, максимум на полдня, но ты побил все рекорды, — ведёт меня за собой Сынмин. Переступая через чужие, осуждающие взгляды. В их осуждении смешивается и удивление.        — Он опять в его одежде… — да, шипи сколько тебе влезет, Бомгю.        — Да ну… — удивляйся, Субин.        — О! Вот и ты! Совсем уж пропал! — встаёт с места Лиа, и я ей с улыбкой киваю. Та всё ещё выглядит неотёсанной. И я не могу выкинуть из головы её руки. Я даже с глаз пропускаю завтракающих девушек, которые змеиным клубком собрались вокруг тарелок, и не сводят взгляд с нас. Лучше бы столько же меня здесь и не было.        — Про меня-то вы сами знаете, — возвращаюсь взглядом к своим ребятам. Лиа восторженно поправляет свои грязные клубковатые волосы, не могу смотреть на неё без жалости. — Лучше расскажите — что нового здесь?        — Что нового? — повторяет задумчиво Ёсан. — Да ничего такого, учимся, едим, играем, поём в кружках, вышиваем. — я улыбаюсь с кивком.        — Хана Джисона видел? — мотаю головой я Сынмину. — Говорят, к нему в покои Минхо отправили…        — Минхо? — мгновенно я поднимаю голову к балкону. Их дверь закрыта, да и балкон пустует. Надо бы узнать подробнее.        — Так ты дослушай! — напоминающе тянет меня за рукав чужой футболки Сынмин. — Он, говорят, до покоев даже не дошёл, вместо него Йеджи зашла.        — Да вы что? — кивает мне Сынмин. А меня всего три дня не было, ого.        — Кхм, — прочищает сзади горло Сонхва.        — Господин, — мгновенный поклон совершают Ёсан с Сынмином. Вынужден сделать то же самое. Краем глаза замечаю в его руках тетрадку.        — Чонин, что ты сделаешь здесь? Почему ты не в покоях? — с ноткой укора равнодушным голосом замечает Сонхва.        — Господин, я навещал своих товарищей, — знакомых, скорее — мысленно дополняю я.        — Нам нужно с тобой поговорить, — поднимает руку, указывая на балкон Сонхва.        — Хорошо, — складываю я руки вместе. — Ещё увидимся. — напоследок поворачиваюсь я к кивнувшим парням с Лией.       И пока я иду за ним, неясная мне тревога берёт меня за руку. С каждой наступленной ступенькой моё горло немеет. Распрямляю спину. Дверь из комнаты Хёнджина открывается прежде, чем мы успеваем зайти ко мне.       До сих пор мне еле верится, что эти хоромы — мои покои. Конечно, я замечаю, что потолок здесь ниже, чем у Чана, однако же, я не теряю здесь чувство комфорта, и особенности. Могу без разрешения садиться на эту громадную кровать, ложиться, спать здесь. Жаль, что без Криса. Я поворачиваюсь к Сонхва, с застывшим в горле вопросом.        — Поскольку, ты фаворит, — тот закрывает дверь за нами. — Тебе обязана выплачиваться плата за твою работу. Это. — протягивает тот мне кредитную карточку. — Твоя дебетовая карта. — золотая, отливающая естественными золотистыми бликами на свету. — На ней лежат, в данный момент, миллион, и триста восемьдесят корейских вон.        — Сколько?! — падаю я назад, прошипев.        — Ты проводишь не первую ночь у нашего повелителя, однако же, уловить мне тебя удалось только сейчас, — Сонхва бесстрастно глядит в мои глаза-шары, пока не перестает тянуть мне карту в руки. Я выхватываю свою законную кредитку из его рук, и разглядываю вдоль и поперёк. Действительно. Официальный корейский банк. — От пятой ночи, твоя зарплата будет удваиваться. За одну ночь, в среднем, можно получить четыреста шестьдесят тысяч вон. — пусть пол словит мою челюсть, иначе, она повиснет в воздухе.        — Сколько… — тише шиплю я.        — В данный момент, тебе нужно истратить что-нибудь из этих денег на себя, — да это же много! Сонхва продолжает игнорировать мою эмоциональность, и достаёт тетрадь перед собой. Мастерски вытаскивает ручку в кольцах тетради, и прикусывает клыками. — Пока мы можем предложить тебе только следующие услуги: поход к психотерапевту, покупка новой одежды, перекрасить твои волосы, спа-услуги, услуги визажиста, тату-мастера, пирсера, а также, в некоторых случаях, можем купить тебе еду.        — А когда… — прочищаю я горло, и в конец выпрямляюсь перед глазами Сонхва. — Когда мне нужно их истратить?        — Непринципиально, — пожимает плечами Сонхва. Слова Минхо навязчиво продолжают крутиться в моей голове. — Деньги не сгорят, однако же, было бы славно, привести себя в порядок как можно быстрее.       Привести себя в порядок как можно быстрее. В мою голову приходит идея.        — А можно это истратить не для себя, а для кого-то другого? — Сонхва явно удивляется, подняв глаза с тетради.        — Для кого же? — сразу после его вопроса, я шёпотом отвечаю ему на ухо. — Ясно. Можно. Что именно тебя интересует?        — Всё, что вы предложили, — Сонхва не выражает никаких эмоций, записывая это себе.        — Хорошо, Ян Чонин. На этом всё, можешь идти на уроки, — я с благодарностью киваю старшему, который уходит из покоев.       Я тоже не хочу на месте сидеть, поэтому выхожу за ним. Сонхва уходит вниз. Провожу его взглядом, задумчиво встав у балкона. Минхо встаёт рядом. Я ему с улыбкой киваю, как и он мне:        — Твоих рук дело? — мы оба наблюдаем за тем, как Сонхва что-то подходит и говорит Лие. Которая всё ещё задумчиво глядела в одну точку с крупными мешками под глазами.        — Хочу, чтобы она получила. достойный себе уход, — киваю я Минхо. Лию уводят в левую сторону, и те даже не смотрят на меня.        — Растёшь, — подмечает Минхо. — Это хороший старт для тебя. Завистников толпа, но и о приятелях не забывай. Но помни, ты не фонд благотворительности. — я моргаю, глядя в его наблюдательный профиль. — О себе тоже забывать не стоит.        — Я о себе всегда успею позаботиться, — Минхо веряще кивает, снова глядя на обычных наложников в гареме. — Ты как сам? — думаю, и о Минхо я не забуду.        — Ну, что говорить, — ясное дело, что Минхо есть что сказать. Говорят, к нему в покои Минхо отправили… Я кладу руки на поверхность балкона, и выглядываю ему в лицо.        — Опять ты, — голоса Хёнджина достаточно, чтобы испортить мне настроение.        — Опять ты, — Минхо сам закатывает глаза, когда я это говорю.        — И чего это тебя так давно не было? — я встречаюсь с его свирепыми глазами. Но я даже не успеваю подумать над ответом, даже тут Хёнджин меня перебивает. Даже неважно, что бы я делал или не делал, тот в любом случае возьмёт, и оттянет рукав не моей футболки. — Ты что, дворняжка?! Одежды своей нет?!        — Да. Какие-то вопросы? — наклонив голову, улыбаюсь я.        — Оно и видно, — дрогнул его голос. Тот подходит ко мне вплотную, Минхо мотает головой, отвернувшись в противоположную сторону. — Ты же в курсе, что тебя потрахают и бросят?        — Меня хоть потрахают, — от такого даже сзади Минхо усмехается.        — Да я тебя… — замахивается на меня Хёнджин, и я вовремя отшатываюсь. — Минхо! — тот топает ногой.        — Нам на уроки пора, — Ли пожимает плечами. — Вы же не хотите нарушить правила гарема, господин Хван?        — Ты… — у Хвана дёргается веко, пока подхожу я к Минхо, и Хёнджин скрипит клыками.        — На уроки! — доносится снизу какой-то голос. Возможно, Юнхо.       Когда все внизу копошатся, это даже отвлекает Хёнджина от злости. Я довольно поднимаю голову на Хёнджина, и тот скрипит клыками. Минхо вынужденно снимает улыбку, и лишь кривит губами, подойдя вновь к Хёнджину. Ли сжимает кулаки, и опускает голову. Под испепеляющий взгляд Хёнджина, я с удовлетворённой улыбкой разворачиваюсь, и ухожу. В спину мне летят ножи его взглядов, и злые длинные языки тянутся. Плюются желчью из грязных слов. Но не дотягиваются. И не дотянутся.       Уроки проходят со своей положенной медленностью. Я всё ещё чувствую гневный взгляд Хёнджина в мою спину. Так ни разу и не оглядываюсь, лишь смотрю на доску. В презентацию Графа Дракулы, которую любезно включает нам Юнхо. И смотрю в тетрадь. Я ещё раз глазами изучаю буквы, красиво выписанные даты походов графа Дракулы, и все участия в войнах. Прямо под слова:        — Вполне возможно, что Граф Дракула — основоположник вампирских гаремов, вдохновлённый теми турецкими гаремами шехзаде. Кто из вас смотрел «Великолепный век»? — не могу разобрать их по именам, но некоторые поднимают руку. Я же так рукой и не шевелю. Юнхо увлечён своей темой - глаза так и горят. — К сожалению, господин Джебом не застал лично графа Дракулу, однако, и госпожа Ёндже знает, какие эмоциональные потрясения перенёс граф Дракула. Влад Цепеш, если говорить о его настоящем имени. На это ссылаются две теории. Первая теория гласит о том, что графа в Турции насильно хотели обратить в Ислам. В некоторых исторических записях упоминалось, что его даже пытали. И второе популярное утверждение касается того, что изменения в характере Дракулы связаны… Скажем так, возможно, его домогался наследник турецкого престола Мехмед II. — поднимаю брови в удивлении. Сидящий возле меня Сынмин сам настороженно дует губы, глядя на сказвшего Юнхо. — Да-да. И именно поэтому, граф Дракула прослыл таким жестоким человеком. Видите, даже глаза у него на портретах печальные.       Впалые алые глаза, явно приукрашенные самим художником. У Графа европейская внешность, хотя, я бы сравнил её и с восточной. Большие глаза явно не показывают радости — видимо, Влад Цепеш уставал позировать художнику, всё вздыхал этим длинным носом.        «Султан одарил его (Дракулу) деньгами, конями, одеждами, великолепными шатрами, которые подобает иметь господарю, и как можно скорее отправил в Валашскую землю, чтобы он правил вместо своего отца. <…> Младшего же его брата он оставил при своем дворе» — еле разборчиво написано на доске, видимо, скан какого-то уже пожелтевшего письма. И то, некоторые слова здесь написаны по-старому.        — Дворец Графа Дракулы, одаренный турецкими дарами, с тех пор и не менялся. Для людей в Румынии это место не более, чем музей, национальное достояние. Однако же, дворец графа имеет очень прямое отношение к нашему. Сокрытое от глаз людских… — загадочно говорит Юнхо. — Думаете, всё то время, что Дракулу прятали от людей в тюрьме, в его последние годы — он действительно там был? — Юнхо, явно удовлетворённый нашими удивлёнными вздохами, переключает слайд. Обстановка кажется более жуткой, когда мы ещё и в темноте сидим, и весь свет смотрим лишь со слайдов. Как же Юнхо нравится быть учителем, прям ручки потирает. — А теперь, запишите. Памфлет обиженного людишки о графе Дракуле, написанный в 1460 — это первое упоминание о графе в литературе.       «О самом лютом из владык, кто подданных своих привык тиранить повсеместно, с тех пор как мир был сотворен, о злейшем звере всех времен, насколько мне известно, поведаю стихами, как Дракул, злобствуя, владел Валахией и свой удел упрочить мнил грехами». — Михаэль Бехайм «О злодее, который звался Дракул и был воеводой Валахии».        — Ты снова про графа Дракулу им рассказываешь? — между тем заходит в класс Минки.        — Не отвлекаемся, пишем! — шикает на мою поднятую голову Юнхо. И тихо проговаривает, что кажется, будто его радостный заткнутый крик слышат все в классе. — Да! Обожаю его!

***

      Факты о графе Дракуле перевариваются в моей голове до талого. Чувствую себя Юнхо, который будет рыться во всех источниках информации, чтобы дойти до истины. И я бы и правда был не прочь услышать о нём что-то ещё. Помимо истории, предназначенной для человеческих ушей. Что кроет в себе этот господин, не считая дат походов, правления, мирных договоров? Да и как так вышло, что вампиру угораздилось умереть? И мёртв ли он на самом деле, или лишь для виду? Чувствую себя заучкой, но оказывается, им стать легко.       Мне впервые не хотелось на уроке залезть в телефон. Да и было бы куда лезть, в принципе. Именно когда выхожу с урока с улюлюкающим что-то под ухо, я для себя кое-что подмечаю. Это хорошая практика для лишения зависимости от телефона. Хотя, признаться честно, я бы правда хотел взять телефон в руки, и настрочить Уёну какое-то сообщение. Спросить хотя бы, как он там? Что в школе я пропускаю, говорят ли обо мне? Да и увидеть, что в мире нового, о чём сейчас шутят. Глупо позалипать в ленту видео с котятами, ежели в потолок. Хотел бы увидеть Уёна рядом. Но вместо этого слышу:        — Дорогу-у! Господин Бан Чан! Господин Хан Джисон!       И снова, чей-то грубый голос, объявляющий это странное слово на весь ледяной коридор. Опять стоять мёрзнуть. Надеюсь, хоть в обморок не упаду.        — Опустите головы! — рукой рассекает рябь воздуха Минки.       Не гляжу даже. Так это и есть тот Хан Джисон, прямо тут? Не терпится хоть глазком посмотреть на него, но откладываю это для самого себя. Кристофер останавливается напротив меня. Он глядит на меня. Все глядят на меня. Я складываю руки вместе, и головы не поднимаю, как к тому призывают порядки. Хотя, все ждут от меня чего-то.       Чан подходит ко мне вплотную, и улыбается. Я вижу сзади Чана силуэт, но это не Сан. Значит, это Хан… Боже, что за фантазия на имена?! Хан стоит в бордовом костюме, а сзади него ютится его служанка. Не вижу лица чётко, себя этим не утруждаю, но судя по обилию голографических цветов в её одежде — она выглядит недурно. Джисон глядит на меня с толикой любопытства, его пухлые щёки забавно надуваются в интересе, и изучающие глаза, о, да, он точно младше Чана. Хотя, тот мало заинтересован во мне — отворачивается. Конечно, в линии напротив, среди кучи парней и девушек — около Хёнджина Минхо стоит.       Мечтаю увидеть хоть краешком глаза поражение Хёнджина где-то неподалёку от меня. Улыбаюсь, внюхиваясь в его волчий аромат. Пусть пока и гляжу только в его футболку цвета хаки, с военным принтом. Крис поднимает пальцем мой подбородок. Сынмин около меня давится воздухом, пусть и не кашляет. Ёсан ловит дыхание. Да и сердце моё в пятки уходит.        — Тут же люди… — одними губами бормочу я. Хотя, по гробовой тишине кажется, будто меня слышит каждый, кто находится во дворце.        — Плевать, — легонько чмокает меня в губы, притянув за подбородок.       И теперь даже те, кто притворялись, что на нас не смотрят, удивлённо ахают. И даже Юнхо в том далёком углу! А Сан-то сзади Чана в каком шоке, раз двумя пальцами сдерживает негодования в губах. Уж что на лице Хана сейчас — представить боюсь. Не хочу им в глаза смотреть — сам упущу момент счастья.        — Держи меня, Минки… — стонет вампир, и мы оба над этим с Чаном улыбаемся.       Моё сердце счастливо колотится, видя его радостные большие глаза. Я широко улыбаюсь, облизнув губы от его невесомого следа. Чан шепчет:        — Приходи, когда захочешь.        — Да, повелитель, — Чан надуто обижается, хоть по прорезающейся улыбке и вижу, что он шутит. Тянется ко мне снова, да сдерживается.        — Повелитель, мы держали путь в переговорную, — ещё и этот Сан сзади поддакивает. Чан кивает, запрятав руки за спину.       И те вместе с Саном, и Ханом минуют коридор около класса. Не знаю, оглянулся ли Чан, но чувствую, что да. Слышу, как Хан у него что-то спрашивает сразу, как они за дверью исчезают. Забавно. Облизываю губы ещё и ещё раз. Каждый поцелуй привязывает нас с Чаном друг к другу всё крепче. Пусть и самый лёгкий.        — Это что только что было… — теперь, я могу посмотреть на Хёнджина, полностью упавшего в глазах других. Повезло, что тот находится в линии напротив меня — и не причинит мне вреда, засунув в спину нож. Взгляд у него совсем поник, хоть тот и неумело пытается это скрыть.        — Да немыслимо… — уже еле различаю голоса Бомгю и его компании.        — Вот это да… Повезло… — довольно улыбаюсь, отвернувшись от голоса девушек.       Нет, не хочу, правда, ни на кого сейчас глядеть, только слышать. Ослепнуть, пока они не забудут, да. И действительно — почти все они в шоке от произошедшего. Ваш революционер, которого вы так невзлюбили, любим самым главным вампиром, к которому хотите попасть вы все! Это сейчас вам сказать нечего, а отвернусь я, и начнётся бурление. Ядовитые слова, летящие ножами мне в спину. Жаль, что для меня это всего лишь игрушечные ножи. Я опять произношу фурор в их глазах, сам того нехотя. Даже руки дрожат, почему — и сам не знаю. А сердце-то бьётся до боли.        — Чего остановились! — пришёл в движение Юнхо, пытаясь рьяно игнорировать произошедшее. Хлопает в ладони. — Идёмте! Ну! — выходит между нами Юнхо, и недовольно кладёт руки по поясу. — Чего встали, непослушные! — я краем глаза обвожу каждого, кто до сих пор с места не сошёл. Хоть Сынмин и Ёсан зашевелились.        — Чего упялились, завидуете?! — на меня даже Юнхо и Минки остерегаются взглянуть, хоть я им и помочь хочу.        — Мечтай! — фыркает Рюджин в уголке. Как раз таки, это ты мечтать и будешь.        — Так! — басовито гаркает на неё Минки. — Ну-ка, хватит, иначе без ужина здесь останетесь! — Сынмин и Ёсан, подошедшие к старшим, оглядываются на меня.        — Дорогу! — а это что опять? Прям с той же стороны двери! — Госпожа Ёндже!       Вот тут точно без шуток. Юнхо и Минки сами скукоживаются, руки складывают вместе. В клубочек маленький превращаются. И все останавливаются перед ней. Страх пробирает меня до самого сердца. А вдруг, она нас увидела? Каблуки. Приближаются. Отражаются эхом по всему коридору. Две женщины уверенно идут в мою сторону. Одну из них я уже видел — она угрожала моему дяде. Чёрными каблуками вычеркла мою прежнюю, собственную жизнь. Этот угрожающий стук каблуков помнится мной, как в кошмаре. Я стоял в шкафу, будто связанный, и боялся слово лишнее произнести, пока она легко дядю моего могла убить. Синими волосами украла меня от всего, и не знаю, должен ли я быть ей благодарен.        — Госпожа-а, — боязливо кланяются ей Юнхо и Минки, будто натренировавшись в своей синхронности.        — Кто из вас здесь Ян Чонин? — резко спрашивает та. Чёрт. Даже игнорирует их. Складывает руки вместе, скрещивает ноги. Чем я ей понадобился? И торопливо оглядывается то на нас, то на подростков напротив. Я с дрожью в шее поднимаю голову. И снова гляжу в её лицо. В лицо смерти. — Ах, так это ты. — я с боязнью, и жаждой в горле киваю. Чёрт-чёрт-чёрт. Та подходит ко мне, и от неё веет мертвецким холодом. Снова. Никому не пожелаю такого почувствовать на своём теле. — Идём за мной.