Когда Понтий Пилат придёт
18 ноября 2022 г., 18:05
синие волосы есть только у королевы
Блондинка в углу покоев покорно стоит, глядя в свои голубенькие сапожки, будто видя их в первый раз. Постоянно мнёт губы в долгом ожидании. Сложив руки на животе, девушка даже голову не поднимает, когда дверь в покои госпожи открывается. Можно головы не поднимать — и так по силуэтам в полу ясно, что госпожа пришла сюда не одна. Скрещённые красные ногти на руках, след алой помады на верхнем зубе. Остаётся лишь галантно задрать каблук сзади, скрестить лодыжки, и поклониться с тихим: — Госпожа. — ЧонХа, оставь нас, — и уйти, стараясь громко не шуметь каблуками по полу. Ян оглядывается на неё. Видит, как фигура девушки со стуком в дверях быстро исчезает за ними. Слуга не поддерживает зрительный контакт. Чонин нервно сглатывает. И вновь смотрит на госпожу. Ни одни изыски не смогут утешить его глаз, как вердикт госпожи. Ёндже стоит спиной к Чонину, закрывая собой окна. Чонин, ну, никак сопоставить её с образом мамы Чана не может. Враки. Чан просто запал на неё, как и каждый в этом гареме, вот и зовёт мамой, прости, господь, их похотливые души. Синие волосы похожи на тёмную ночь, влекущую за собой душу человеческую. Опаска, человек боится темноты ночной. Прямо как Чонин боится Ёндже. — До того, как мой сын совершит поход перед вскармливанием… — бархатным голосом обращается, будто бы, к стене, Ёндже. — Поход? — Чонин резко поднимает голову. — Я хочу с кое-чем разобраться, — и конечно, Ёндже не ответит. Лишь повернётся вполуоборот. — До меня донеслись слухи. — уже очень-очень плохое начало для разговора. — Что ты нарушаешь спокойствие и порядки в гареме. Дерёшься, устраиваешь протесты. — по-человечески, ладони потеют. — Но я не… — Ян возражённо приоткрывает рот, произносит звук. — Я не буду спрашивать, правда это или нет, — Ёндже его даже не слушает. — И так тебя запомнила. — под взглядом тяжело накрашенных глаз, Чонин просто государственно обязан нервно глотнуть, иначе никак. Теперь уже, Ёндже всем корпусом поворачивается к мальчишке. — Так, что же… — опасно ступает Ёндже вперёд, цокнув каблуком. — Тебе не нравится? — Госпожа… — и действительно. На Чонина падает почти прозрачная тень дежавю. Ёндже стояла над ним точно также ровно… Сколько прошло? Пять дней, неделя? Уж не она ли невесть что сделала с его дядей? Грозилась смертью, чёрт, холод страха подбирается под самую кожу. Чонин через силу выпрямляется. «Держи рот на замке, и слушайся, не теряя себя». Ёндже испытывающе глядит на юнца. Чонин сравнивает этот испепеляющий взгляд с той самой ситуацией с учителем. У тебя тетрадка без домашнего задания, и деваться тебе совершенно некуда. Ты тет-а-тет со своим главным страхом детства. Домой придёшь — хорошего явно не услышишь. А дядя уже не защитит, нет, тут никто не защитит. Куда деться от этих синих глаз, ну, куда? Ещё и с клыками, скрытыми за этими винными губами. Одно лишнее слово — и оттенок изменится на кровавый. И ей даже помаду не придётся в руки брать. Это ведь всё клевета, хотя, правда уже не на стороне Чонина явно. Ян начинает ненавидеть роскошь. Скривив губы, и издав почти невзрачный «цок», Ян продолжает: — Я был напуган, но драк никогда не совершал, — Чонин глядит в пол. Для него так даже лучше. Иначе, Чонин бы не смог выдержать испепеляющий взгляд Ёндже. Губы мнутся под зубами. — Мне… — нет, Чонин извиняться явно не собирается. Даже если придётся расстаться с жизнью. Ян сглатывает сожаления. — Мне было страшно. И более… — Чонин прислушивается к звукам фонтана, когда сжимает вместе пальцы. — Такого не повторится. — И что заставило тебя передумать? — Ян вздрагивает, когда ногти госпожи проходятся по ткани одежды. — Это? — и даже не его одежды. — Госпожа… — Ян волнительно тупит взглядом, когда Ёндже ногтями будто намеревается «ненароком» порвать футболку сына. — В глаза мне смотри, — Чонин поднимает взгляд, и видит перед собой злобу. Бурлящую кровавую злобу в глазах вампирши. Недовольство, подчёркнутое чёрным карандашом. Злость, подведённая французской тушью. — Снял бы — не позорился. Ты действительно думаешь, что это тебя спасёт? — и только сейчас, со всей показательной злостью, Ёндже выдёргивает рукав Чонина, фыркнув. — Это твоё клеймо, Ян Чонин. Уж я то видела, что делают с такими, как ты. — Но госпожа, — Чонин на секунду даже хочет замолчать. — Разве ли не в этом суть гарема? — и всё же, продолжает. Ёндже заинтересованно сгибает шею, откинув синий конский хвост, сузив глаза. — Все эти, как вы их называете, сосуды, уготованы быть его партнёрами, а возможно и рождены, для размножения вампирской династии. — только сейчас Ёндже внимательно слушает. Чонин мёрзнет, но тщательно подбирает слова. Это не помогает. И судя по исказившемуся лицу Ёндже — стало только хуже. — Размножения?! — звучит чудовищный скрип клыков Ёндже. — Ты с нами себя ставить вздумал? — Нет-нет, — дрожь уже переходит к ногам Чонина. — Я просто не понимаю… — Ты правда думаешь, что ты до такого дойдёшь? — перебивает его Ёндже. — Да ты даже оплодотворить не можешь! Ты не девушка! И всего лишь игрушка. Не обманывай себя. — Чонин умудряется скрыть раздражение во вздохе. Ёндже теперь же хватает парня за затылок, вцепившись когтями в побледневшую шею. — Даже десяти дней не прошло — ты уже себя рекомендуешь до таких высот. Их надо заслужить не только через золотой путь. Спустись с небес на землю — тебя тут даже никто и не любит. — когти царапают шею Чонина. Тошнота мёрзнет в горле. Живот кисло сводит к низу, и переворачивается вдвое. Тебя тут даже никто не любит. Ноги скрещиваются вместе. Дрожь. Мурашки. Каждое слово лезвием бьёт до крови, до ссадин. Чан уезжает в поход. Тебя тут никто не любит. Ни этот фонтан, ни тот позолоченный потолок, ни мягкая пурпурная ложа. Тебе никто не поверит. Ёндже задерживает на нём оскорблённый взгляд. Прохладно, отгоняюще хлопает его по плечу: — Можешь идти. Ещё одна выходка, и встретимся уже на вскармливании, — выгоняет. — И да, сними это. Чонин кланяется с ватными ногами. Уходит с дрожью в теле. Тяжёлые двери еле поддаются усилию. Сил нет голову поднять. Только и остаётся переться, куда глаза глядят. Эхо от слов Ёндже крадётся за ним, липнет смолой. Ни смоешь, ни отдерёшь. Вампирская ненависть колючками липнет к каждой частичке тела Чонина. Пока ты серое единое рабочее ремесло, не тронут тебя. И стоит тебя полюбить, тебя возненавидят. Шипением близится. Ближе. Ближе. Ползучей змеёй. Это не в голове. Чонин резко поворачивается, и змея набрасывается на него. Огромная анаконда, раскрывшая свои клыки и длинный розовый язык. Змеиные вопиющие глаза, растопыренные в разные стороны, так и жаждут крови. Ян отскакивает назад, и испуганно жмурится. Руки дрожат, Чонин вытягивает перед собой кулаки. Открыв глаза, тот дёргается. Змеи нет. Это ещё хуже. Сердце выбивает острую чечётку. Кто-то сзади кладёт голову на плечо Чонина. Ян парализовано охает. Руки застывают в воздухе. Условные рефлексы нападения мгновенно стираются из памяти. Голос Хёнджина произносится под ухом: — Видишь, ты даже госпожу разозлил, — сладкое, но злорадное равнодушие сквозит в его речах. — А что будет дальше, пока ты не успокоишься? — Ты меня запугать решил?! — всё ещё нет сил двинуться у Чонина, лишь прокричать. — Всего лишь показать правду, — Чонин, наконец, дёргает плечом и отбегает. Хёнджин смотрит на него с великим равнодушием. Выпрямляет спину, ничего интересного не видя в Чонине. Скрещивает тёмные рукава поверх синей рубашки, и у Чонина язык подрагивает в нёбе. Во рту сухо, дрожь надоедливо разрезает кожу. Из всех слов, вращающихся на языке, вылетает только это: — Да пошёл ты нахуй! Разворачивается. И снова Хёнджин перед ним. Хван весело хмыкает, надменно кивнув: — Ты же знаешь, что тебе вообще не выгодно мне так говорить? — Хёнджин высокий, это очень плохо. Чонин игнорирует Хвана. Мимо идёт. Хёнджин снова впереди. — А ты в курсе, что Чан-то наш уезжает? — шея Чонина напрягается, но путь тот продолжает. — Он тебе не сказал? Прискорбно. — Хёнджин раз за разом преграждает собой путь. Ян ещё и ещё раз обходит его. — Видишь, ты просто игрушка. Даже я это знаю, а ты нет. Ещё хочешь выебнуться? — Сука, — пропускает воздух сквозь зубы Чонин. Коридор темнеет, и у Яна кулаки чешутся, лишь бы не врезать. Тихо. Дыши. — Хватит уже. Ты меня оклеветал? — Это ты на себя беду накликал, — спокойствие Хёнджина сзади раздражает. Хван ступает к нему. — Отступись. По-хорошему прошу, для тебя же. Кривой это путь, не для тебя. Тебе уже Чан даже не говорит ничего. — И давно тебя это волнует? — дерзко дёргает головой Чонин. — Я разберусь сам! — выделяет последнее слово Чонин, с громоздким фырканьем. — Встретимся на вскармливании, — Чонин поднимается по лестнице. Яну бы сейчас не оступиться в пучине головокружительных мыслей. А Хёнджин остаётся внизу. Вместе с ответом Чонина, в виде среднего пальца.***
— Девушки, ещё немного, работаем! — хлопает в ладони Сонхва. И пусть он и находится в конце коридора, девушки бы наоборот не хотели его слышать. — Сегодня вы — дежурные! — девичий топот по полу. — Быстро-быстро! — вздохи девушек. — Не тяните время, нужно отнести все крупы! — шорохи и скрипы мешков с крупами. — Боже, ноги ноют, — белокурая блондинка торопится, запыхается. Рабыни почти спотыкаются друг о друга. Коридоры слишком узкие для такого количества девушек. Длинные подолы юбок затрудняют движения. Волосы или завязаны в хвосты, или смахиваются каждый раз с глаз. Руки Сонхва хлопаются вновь и вновь. В коридоре становится слишком душно. Лишь бы скинуть мешки с рук. И вот он, момент истины. Запыхаясь, девушки ставят тяжёлые мешки на пол. Вдох, выдох. Темнеет в глазах. Пальцы скоро жёстче станут от мозолей. Блондинка поворачивается к сзади идущей подруге: — Юна, отнеси рис ещё, остался там. — А почему же я? — Юна смахивает волосы, злостно фыркнув. — Ты ближе к двери, — отвечает той подруга, весело хмыкнув. Юна открывает губы в возражении. — А то я нажалуюсь Сонхва, что ты ничего не делаешь. — и обязательно подчеркнуть эти слова смехом. Юна, закатив глаза, выпрямляется. Девушка ступает дальше. Приговаривает про себя ругательства. Девушки все вперёд уже идут, одна лишь Юна по коридору бредёт. Опять возвращаться в эту тёмную и холодную коморку за тяжким мешком, ступни уже подмерзают. Да даже уже Сонхва нет на пути! Светлые стены уже глаза не режут, а глаза в тёмном холодном коридоре напряги, лишь бы что-то увидеть. Ни одно из освещений глаз не радует. Повернуть направо. Взять крайний мешок. Ещё немного, Юна, это кончится. Повернуть направо, и до конца… — Господин! — вздрагивает Юна. Хорошо, что в руках ничего не было, уронила бы. Да и умудрилась же Юна за углом Феликса увидеть. Как странно. Феликс учтиво кивает девушке. И давно ли вампиры королевских кровей разгуливают по кладовкам? Феликс складывает вместе руки, буравит взглядом девушку. Даже во тьме Феликс в своих платиновых одеяниях будет светить на простую белую рубаху рабыни. Молчание приглушает слабоватый, тёмно-оранжевый свет. Слышен даже треск огня в факеле. Пахнет огнём. Сырыми стенами и каменным полом. Облик Феликса не даёт Юне с места сдвинуться. Надо, надо работать. Мёрзлыми стенами обволакивает всё вокруг. Феликс сдвигается с места. Юна, подобная оленю при свете фар, с места не сдвигается. — Как тебя зовут? — вампир почти в углу зажимает девушку, подойдя к рабыне преступно близко. Грозная машина движется на невинного оленя. Недопустимо близко. Стоять с господином так близко, у Юны и мечт таких не было. Шин страшится думать в истинное русло. Да и мыслей никаких нет, кровь стынет в жилах. — Ю-Юна, господин. Ш-Шин Юна, — та испуганно кланяется, пытаясь найти хоть какое-то пространство между телом Феликса и стеной. — Юна, — девушка с подтверждающей тревогой кивает, подняв голову. — Ты уж извини, что так резко. — Юна, прикусив губу, кивает. Пусть и извинением испуг не стёрся. Феликс пытается закрыть усталость вздохом, и Юна этому даже верит. — Но я наблюдал за тобой в гареме. — глубокий голос Феликса даже не разрешает опустить голову девушке. Та приоткрывает рот, но Феликс продолжает лишать девушку пространства. — И подумал, что ты бы смогла помочь мне. — голос Феликса стихает до крайней грубости. Сердце Юны прячется за костями рёбер, стучит, стучит, стучит. — Я имею ввиду, ты хорошо справляешься с обязанностями в гареме, хочу, чтобы мою просьбу выполнила именно ты. — Юна проглатывает каждое слово, хоть вопрос «ну что уже?!» рвётся наружу. — М-м-м, не составит ли тебе труда… — тоненькая маленькая бутылочка касается кончиков пальцев Юны. Девушка опускает веки, поджав губы. — Подлить это Яну Чонину? — Отравить его?! — догадливо шипит Юна. — Тихо, — алеют глаза Феликса. Клыки скрипят друг о друга. Юна испуганно толкает спиной стену. Тёмное лицо Феликса окрашивается жуткими оттенками. Красные глаза выжигают в Юне дыру. Рот приоткрывается в полушёпоте. Юна не смеет и глаз отвести от Феликса. Ли слегка отходит от неё, и невесомо отбирает бутыль. Медленно тянет за собой, как и каждое слово: — Шин Юна, после отъезда повелителя, как только Чонин захочет есть, ты должна быть рядом, — когда ты слышишь Феликса, у тебя нет выбора. Ты не можешь его не слушать. — И неважно, когда это произойдёт, ты должна хоть ночью оказаться у его блюда. Ян Чонин должен поесть именно из этой тарелки. Шин Юна, ты делаешь это без лишних вопросов, с полной уверенностью. — Феликс делает медленные шаги назад. Юна идёт к нему вперёд, завороженно глядя вперёд. — Прямо сейчас. Шин Юна, ты хранишь у себя это, и после отъезда Чана — идёшь, и делаешь то, что я тебе сказал. Это королевский вампирский приказ. Ты никому не говоришь об этом, Юна, это наш секрет. — в коридоре будто становится темнее. Или только в глазах Юны. — Ты получишь от меня вознаграждение, признание, похвалу. Я направлю тебя в королевские покои, Шин Юна, Шин Юна, сейчас ты идёшь и делаешь то, что должна делать, храня с собой эту бутыль. Ты помнишь своё данное мною предназначение, и мастерски его исполняешь. — Феликс играет с ней, словно с собачкой. Отбирает бутыль яда, а Юна слепым мотыльком на свет летит. — Задача ясна? Когда ты смотришь на Феликса, у тебя нет выбора не глядеть на него. Феликс выбрал тебя. Юна получает желаемое. Феликс получает желаемое. Когда у Шин в руках оказывается эта злосчастная бутылка, а Юна так и стоит с раскрытым ртом. Феликс впервые за долгое время протяжно моргает. Открыв голубые глаза, тот разрешающе кивает. Юна кланяется, и молча, спрятав в руках яд, уходит. Забывает о мешке с рисом, чтоб его. Даже до коморки не смогла дойти. Феликс провожает её взглядом. И выдыхает, когда Юна исчезает в дверях. Ли протягивает перед собой дрожащие руки. Рассматривает их под светом огня, вертит ещё раз. — Молодец, — Хёнджин выплывает из-за двери так резко, что Феликс уже и забыл, что он тоже был здесь. Ли кивает, скривив губы. — Что-то не так, Ликси? — Нет, то есть… — отводит взгляд Феликс. Хёнджин с наигранной улыбкой приподнимает его за подбородок. — Мы точно всё верно делаем? — Ты сомневаешься? — глядя в глаза Хёнджина, Феликс не знает, будет ли отрицание ложью. Феликс молча прикусывает обе губы, и Хёнджин двигается ближе. — Всё хорошо. — Ли с волнительным непониманием глядит сквозь Хвана. — Он не первый, и не последний. — сощурив глаза, Хёнджин вдыхает в губы Феликса. — Ликси-и, один за другим. Чан уедет, и от Чонина легко будет избавиться. — ещё немного, они соприкоснутся. — Это всего лишь череп в коллекцию. — Феликс почти двигается вперёд, но Хван вовремя делает шаг назад. — Подводящий палец нужно срубить, пока не ампутировал всю ногу. Ликси, ты умница, что сделал такой шаг. Я рядом. — достаточно одного выразительного взгляда Хёнджина, чтобы Феликсу захотеть. Хёнджин кусает губу, Феликс отражает этот жест зеркально. — Ты понимаешь, о чём я? — линия губ Хвана растягивается в хитрую улыбку. — Д-Да. Один за другим, — монотонно напоминает самому себе Феликс, еле разрешая себе смотреть в припухшие губы Хёнджина. — Вот и умница, Ликси, — созвучно с треском в факеле, Хёнджин хлопает Феликса по плечу, отойдя. — Пойдём. Хёнджин отдаляется. Феликс чувствует себя Юной, наблюдая за силуэтом Хвана. Тёмные углы сгущаются в зловещие тени. Прохладный подвал превращает в лёд даже кровь вампира. И Феликс не понимает, что происходит. Невесомые следы от рук Хвана на его лице растворяются прозрачным туманом. Возбуждение Феликса должно покинуть. Обязано. Нельзя. — Ты идёшь? — останавливается на свету Хёнджин, слегка повернув голову к Феликсу. — Да… Д-Да, — и Феликсу лучше даже не видеть, как удовлетворён Хёнджин его запинками. Широкая спина Хвана удаляется в сгустки тьмы. Феликс напоминает самому себе Юну. Теперь, это черёд Феликса волочиться за Хваном, словно собачка. Будто железными цепями, Хёнджин тащит за собой Феликса, и тот даже воспротивиться этому не может. Один за другим — Йеджи в горе черепов. Один за другим — Хёнджин с кровавыми марионетками в руках. Один за другим — Феликс с красными глазами.***
Это надоело. Действительно осточертело. Все эти косые взгляды. Ян уже ненавидит эту огромную дверь в гарем. Запах золота больше не вселяет ощущение изыска. Никакого сочувствия. Ко всем этим трусам, предпочитающих удобно крыться под одеялом, и перешёптываться за глаза. Остаются в своих простых пижамах, и осуждают за лишнее движение вверх. Жители подземного царства в белых полотнах. Девушки главенствующие сплетницы, парни сплетаются клубком змеиным, свирепствующие взгляды от обоих полов. Чонин уже смотреть не хочет никуда, только в комнату бы побыстрее. Все разговоры прекращаются при его виде? Да, базово. Чонин взглянет на кого-то, а кто-то обязательно взгляд отведёт, или хуже того, испепелит глазами? Слишком плёвое дело. Ян фыркает, и опускает голову. Уши хочется закрыть от этого бормота. Ничего вокруг нет. Кроме этих давящих стен. Ни дяди нет рядом, к кому можно пойти. И будь так, что бы было рассказать? «Дядь, слушай, я на вампира запал, а все вокруг не хотят этого». Хотя, будь дядя рядом, Чонин бы… И сколько всяких лучших сценариев можно представить, лишь бы избежать реальности? Может, это всё продолжительный бредовый кошмар? Имеет ли он шанс на окончание? — Сильно тебе от госпожи влетело? — Чонин наступает на первую ступень, и понимает, что Бомгю спрашивает не из интереса. — Наверняка, вещи сейчас собирать пойдёт… — четыре ступени вверх. — Что же ты молчишь? — остановка. Ян обессилен, чтобы ответ-то придумать. — Выглядит зашуганным, да, точно, изгоняют! — три ступени. — Что это сегодня было? — две ступени. — Оставьте его, — пройти дальше, дверь. И ни одного слова про Чана. Чонин хлопает дверью. Вздыхает, снова глядя в свою большую, заправленную кровать. Ян не сводит с неё взгляда, и медленно скатывается по стенке. И рыдает. Хотя, сам того бы вслух не признал. Кричит. Уж я то видела, что делают с такими, как ты. Трёт лицо руками. Тебя никто тут даже не любит. Хнычет. Хочется закрыться от всего этого. Рыдать в чьи-то руки. Хоть кто-нибудь. Пожалуйста. Неужели Чонин действительно никому не нужен? Минхо. Если бы ты понимал, как тяжело. Как же отвратительно не иметь никого по плечу от себя. Чонин зарывается руками в волосы. И начинает плакать. Слёзы стекают с губ по подбородку. Хныкание перетекает в невнятный шёпот. Луковицы волос тянутся назад. Зубы скрипят. Какого чёрта. Что происходит. Что. Где я. Почему я здесь. Это не любовь. Сынок. Отомсти им. Я обожаю вампиров. Будь умнее, Чонин. Держись от него подальше. У тебя будет всё. Будь сосудом. Тебе же лучше. Успокойся. Будь тише. Чан станет твоей собственностью. В тебе есть потенциал. Слёзы Чонина разрываются внутри горла. Щёки горят от слёз, нижняя губа дрожит. Маленькие мурашки искалывают изнутри всё предплечье. Отвратительно. Ужасно. Ничего вокруг Чонина нет. В голове только вращается ураган чужих фраз. Хочется закрыть уши, но всё это не извне. Оглохнуть от собственного мыслей. Стук в дверь распыляет прошедшие мысли. Чонин какое-то время тупит взглядом в окно. Шмыгает. Стук повторяется. Чонин вытирает слёзы, и воду из-под носа локтем. Встаёт, и с тяжестью открывает дверь. Минхо. — Ой… — шмыгает Чонин. Голос ещё не прорезался, прозвучало глубже обычного. — Кхм. Проходи. — И что тебе сказали, что ты так дерьмово выглядишь? — закрывается дверь за Минхо. Чонин, не ожидавший такой резкости, замолкает, не сказав и слова. Ли продолжает. — Из дворца изгнали? — Не-ет… Чан уезжает… В поход… — хрипит голос Чонина. Тот поднимает голову на старшего. Ноги отекли. Серьёзно, сколько он тут просидел до Минхо? — Ты знал? — Не слышал, — Чонин приглядывается какое-то время к глазам Минхо, словно пытаясь вычислить, говорит ли тот правду. Невозможно сказать наверняка. — И из-за этого ты плачешь? — Я не плачу, — хотя и звучит это со стороны неправдоподобно. — Не в этом дело… — Чонин наблюдает, как Минхо проходит к его кровати, как к своей. — Они меня ненавидят. — Минхо фыркает, но не возражает. — Ну, они хотят меня изгнать, думаю. Госпожа Ёндже накричала на меня, сказала, что я низкий уровень, мне далеко до них, меня никто не любит, и… — каждое воспоминание о словах госпожи заставляет голос дрожать сильнее. — И-и… Блять! — вскрикивает в конец Чонин. — Я заебался! — и остановить себя уже не может. — Чем я им не угодил, блять?! Что я-то сделал?! Я просто хочу… — закрывает глаза Чонин. — Быть с Чаном, и не более! И он со мной тоже! Что я сделал?! Эти угрозы… — измученно опускается на колени Чонин. — Блять, я не могу уже… Ещё и Чан уезжает в поход! — Кто сказал, что тебя полюбят? — прохладно произносит Минхо. Скрип матраца — Минхо встаёт с кровати. Горячие слёзы Чонина остужаются лавандовыми волосами Минхо. И его ледяным тоном. — Я уже говорил. — Чонин плаксиво поднимает голову. Во взгляде Минхо нет никаких эмоций. — Это конкуренция. Слухи, интриги, подставы будут плестись за тобой. И что же, зажали тебя в угол разок, — Минхо опускается над Чонином. — Ты там планируешь остаться до конца жизни? — Н-нет… — Чонин мотает головой, поднявшись. — Вместо того, чтобы ждать, пока тебя полюбят, делай для этого что-нибудь сам. Да и так ли тебе это надо? Тебе нужен Чан, а он без ума от тебя — это мощнейший козырь против злословия, — цыкает Минхо, скрестив руки. Ян не сводит с того проницательного взгляда. — Лучше пользуйся своими навыками обольщения активнее, и на них забей. — Навыки обольщения? — склоняет голову Ян в вопросах. — Боже, какое же дитя, — закатывает глаза Минхо. И заметно снижает голос. Подходит к Чонину ближе. Касается предплечья, что Ян незаметно дёргается. — Такие навыки обольщения. — шепчет ему в лицо Минхо, сохраняя дистанцию. Чонин, раскрыв рот, хмыкает. — Вот, вместо позиции жертвы, этому и подучись. — Ли дополняет. — Хёнджин часто даже на мне это применяет, к сожалению. Невозможно самому не выучиться. — Минхо… — Чонин вздыхает, чувствуя, как просушаются его глаза после слёз. Стук в дверь нарушает цепочку диалога. Чонин, раскрыв рот, переглядывается с Минхо. Ли дёргает головой в сторону двери. Чонин, кивнув, дёргает дверную ручку. Сонхва. Чонин склоняет голову, Сонхва же продолжает: — Повелитель выбрал тебя сегодня, — Ян облегчённо вздыхает. — Подготовься, сходи в баню. — Сонхва игнорирует стоящего сзади Минхо. — Даю тебе час. — с кивком Чонина, Сонхва уходит. — Ещё хочешь усомниться в себе? — Минхо уголком губ улыбается. — Почему… Ты мне помогаешь? — шмыгает Чонин, когда Минхо отворачивается. — Потому что ты не особенный, — Чонин выпрямляется. Правда точится об язык Минхо. — Остальных до тебя тоже ненавидели, ловушки устраивали, убивали. — «тоже убивали» — Чонин сглатывает толику страха. — Ты особенный только в том, что в первый день показал зубы, в отличие от твоих предшественников. Не прячь их снова. Я не хочу, чтобы и в этот раз вампиры потешили эго над несчастным человечишкой. «Даже не позволяй им тебя убить» — сказал дядя Джинён в последний день.***
Когда-то большие коридоры теперь кажутся Минхо угрозой для клаустрофобов. Тесные, давящие, словно застрявший лифт. Гудящие под ухом люди, весь день на ногах. Принеси то, принеси это. И мне даже всё равно, что ты мой друг, нет, я на словах это, конечно, скажу, но на деле, я не позволю тебе вести свою личную жизнь ради своих целей. Минхо ещё и ещё раз прокручивает в голове. «У Хана сейчас наложница, зайдёшь потом» — прогнали, даже не позволили Минхо дойти до порога. «Ты уж извини, я сам не знал. В следующий раз» — может, и правда. «Говорят, Хан выгнал Минхо из своих покоев» — а их даже и не звали. «Принеси мне, пожалуйста, сырный суп к моему приходу» — сам принеси. И ещё тысячу фраз, на которые Минхо придумал две тысячи ответов. Ли скрипит зубами, сжав кулаки. Ничего из этого вслух он не скажет. Ли закатывает глаза, и вновь кланяется каждому вампиру. Опять. Это уже вечная участь. Стоять с приклонённой головой перед каждым вампиром. Минхо, сродни Чонину, сам от этого устаёт. И в чём-то завидует. Ян уже не станет чьим-то слугой, будучи фаворитом. А Минхо от слуги до фаворита идти куда дольше, чем по этой лестнице от покоев до кухни. Куда выше и тяжелее подниматься, если бы было куда подниматься. — Дорогу! — Минхо останавливается, скрепив руки вместе. — Господин Хан Джисон! — Этого мне ещё не хватало, — бормочет Минхо. И с поклоном громко говорит, чтобы заглушить прошлые слова. — Господин! Запах крови. Снова смотреть в пол, в свои ботинки. Аура снежная, ледяная. Хан пытается поймать взгляд Минхо. Поднять глаза нельзя. Ли чувствует, как Хан встаёт напротив. Джисон прикусывает губу, еле подбирая слова. Чеён тоже стоит рядом. Видит, как оба друг друга боятся. Чеён незаметно локтем подталкивает Джисона к рабу. Вся охрана слепа. Минхо не смеет и глядеть в глаза им обоим. Или. Чувствует пальцы Хана на своём подбородке. Минхо издаёт удивлённый вздох. Хан вбирает в свой голос столько строгости, сколько может: — Уберись в моих покоях, — и не хватает всё ещё, голос надламывается. — У тебя же нет никаких дел, хм? — Джисон так недовольно сгибает бровь, что даже сам себе верит. — Господин, я должен Хёнджину… — дрожит у Минхо голос, и тут он уже себе не верит. И почему перед Ханом волнения столько? — А меня не волнует, — Хан фыркает так дерзко, что через секунду прибавляет. — Успеешь ещё, пойдём… Пожалуйста. Минхо улыбку сдержать решает. До подрагивающего кадыка, до пробирающей дрожи, до чувствительности к его кончикам пальцев. В конце концов, до искринок в глазах. Наконец-то. Минхо на него смотрит. Джисон ловит на себе этот взгляд. Пугливой снежинки, запутанной в ветре. Её стоит только поймать, приютить. И она расстает прямо на ладони. — Хорошо, господин. Когда они доходят до покоев, Чеён остаётся снаружи. И Минхо понимает почему. Осознаёт, что только из формальности Минхо отвернулся к покоям. Рассматривает, на какой огромной кровати он мог быть. Хан подходит сзади. Кладёт тому руки на спину. Минхо вздрагивает, но лопатками поддаётся назад, к Хану. Джисон водит носом по его позвоночнику через одежду. Хан тихо спрашивает: — Почему ты не пришёл? — Вы были с другой наложницей, господин, — можно и на ты. Не осмеливается повернуться, осматривая серебристость кровати. — А я хотел, чтобы пришёл ты, — вдыхает тому в шею Хан. — Если тебе некомфортно, то… — Я тоже хотел придти, повелитель, — улыбается Минхо, в конце концов, повернувшись. — Но всё же… В тот раз, в Ваши покои… — Это я решаю, кто сюда приходит, а кто нет, — Минхо прикусывает губу смущённо, стоя рядом с Ханом так близко. Как во сне. — Минхо. — говорит тише Хан. — Завтра по всему гарему будет праздник, в мою честь. И я хочу… — Хан подходит почти под нос Минхо. — Чтобы и ты пришёл. — интимная тьма сгущается над парнями, даже если здесь и светло. — Я приду, повелитель, — Минхо делает голос тише, пускай и выходит это неспециально. — Надеюсь, Хёнджин не будет снова против… — Ты об этом не думай, — бесстыдно глядит Хан в губы Минхо. Словив себя на этом, Джисон смущённо отворачивается. — Чёрт. — Ханни, — Минхо на секунду думает, что позволяет себе вольность. Увидев, как Хан поддаётся пальцу на подбородке, Минхо сам приближается к его губам. — Ханни. — повторяет томным шёпотом. — Мы не только во снах… — губы покрываются мурашками. — Будем видеться. — М-м, — судя по улыбке Хана, Минхо всё делает правильно. Джисон берёт за руку Минхо, и тянется вперёд. Минхо прикрывает глаза. Дыхания соединяются в одно. Это уже не сон. Руки Минхо в руках Хана. Минхо рядом с Ханом, неформально. Без «господин». Ханни. — Шухер! — шипит Чеён. Парни отстраняются друг от друга, как ошпаренные. Сон даже не успевает разглядеть происходящее. — Чан скоро будет здесь.***
— Почему ты мне ничего не сказал?! — влетает в покои с такими словами Чонин. — Стой… — Чан моргает. Явно удивлённый, что больше злит Чонина. — О чём ты? — Ты в поход! — Ян готов метаться на месте, хоть Чан и предплечья поглаживает. — Почему я не знаю?! — Ну, потому что я сам об этом сегодня узнал, — Чонин перестаёт дышать. А Крис не прекращает того гладить. — Только странно, что ты об этом узнал до того, как я об этом заикнулся. — дыхание Яна размеренно успокаивается. — А ты сам откуда это узнал-то? — до чего же Чан прост. Руки Яна падают с плеч, и Крис сжимает его предплечья. Пусть и стоит с уложенными волосами, в чёрной рубашке с засученными рукавами. И выглядит чертовски сногсшибательно. Любое сказанное им слово, пусть и звучит со стороны, как идеал с рекламы духов, однако же, Чан до ужаса… — А откуда ты это знаешь? — повторяет тот. — Что случилось? Ты выглядишь… — Ян прикладывает все пять пальцев к губам Криса. Прост. Чан до ужаса прост. Ян кладёт голову тому на плечо, крепко прижимает к себе за затылок. Чан чуть ниже. Это даже мило. Чонин уже даже не глядя чувствует, как улыбается Чан. Крис на груди чувствует сердцебиение Яна. Скрещивает руки за плечами Чана. Ресницы мокро водят по ключицам Криса. Слёзы орошают его косточки плеч. Чан водит по волосам Яна мягкими, круговыми движениями. — Твоя мама ненавидит меня. Никто не любит меня в этом дворце, — Чан напрягает руки на теле Чонина. — Они не хотят, чтобы мы были вместе. Но в чём тогда суть гарема?! — Когда же они уже угомонятся, — фыркает Чан, закатив к верху глаза. Ян видит, что Криса самого это бесит. — Пусть тебя только попробуют, я… Чонин открывает рот. Лови момент. Чонин тянет руки к лицу Чана. Поглаживает по скулам Криса. Тянет к своим губам. Целует Криса во все его невзгоды, заводит руку в волосы, прикусывает губу, затыкая все его волнения. Чонин с улыбкой отстраняется, и с глубоким вздохом произносит: — Неважно. Ты — всё в этом дворце. Эти покои — единственный ночлег моего сердца, — Чонин глядит в глаза Крису. Медленно, схватив за обе руки партнёра. — Чан, разлука с тобой — мой ад. — Ян ведёт за руки партнёра на кровать. — Они погубят меня за нас, если ты меня оставишь. — Я рядом, ясно? — прижимает к себе парня Чан. Чонин закрывает глаза. Усталость бежать. Тяжесть в веках и на душе. Укутаться в Чана. Запереться с ним под одеялом. Тревога пусть стоит за дверью. Когда Чонин закрывает глаза, хочется верить, что всё это исчезло. И когда Чонин открывает глаза, хочется их больше не закрывать. Улыбка Чана светит ярко. Руки накрывают волосы. Губы накрывают губы. Жаться всем телом. Молчать, восхищаясь глазами напротив. Сливаться телами с шёлковой простынёй. Прежняя тревога призрачно разлетается. Чану остаётся только поглаживать щёку Чонина. — Знаешь, — тишина плавно тает под полушёпотом Чана. — Я еду в поход на встречу с другими вампирами. Пусть и идёт второе тысячелетие, поделить земли и ресурсы, почему-то, не можем. — Это война? — Крис мотает головой. — Помолимся, что нет, — Чонин, прикусив язык, кивает, шурша под собой подушкой. — Так вы ещё какими-то делами занимаетесь, а не трахаете разбитую молодёжь? — Чан хмурит брови, ущипнув Чонина за нос. Ян игриво улыбается, потянувшись за губами Чана. — Между прочим, — Крис приподнимается над Чонином, прижав его к кровати. — Очень много полезных дел, и ты их даже застал! — И что же? — теперь, когда Чан нависает над Чонином, это воспринимается куда более уютно. — Я работал на ноутбуке, пока ты спал, — Чонин молча сгибает бровь. — Да. Вампирам не нужен сон. — Ян напоминает Крису сейчас непонимающего ребёнка. — Можно сказать, что я спал с тобой из приличия. — Хреново прозвучало, — кривит губы Чонин. — Ты лучше тоже поспи… А то это нечестно. — Так уж и быть, перед отъездом, — Чонин отводит взгляд, и задумывается над фразой «помолимся, что нет». Значит, война вероятна. Ян грустно глядит на Чана. — Что, лисёнок? «Используй свои навыки обольщения». — Если ты вернёшься с успехами, — это то, как Минхо учил? Взять за подбородок, мягко притянуть к себе? Снизить тембр голоса? Прошептать в губы. — Я хочу подарить тебе себя. — Чан выдерживает паузу. Яну еле получается не дёргать верхними веками, чтобы вышло правдоподобно. — Вау… — Чан отвечает тем же шёпотом. — Уже хочу вернуться… — меньше и меньше хочется, чтобы в этих покоях они говорили об этом. Поход, возвращения неясно когда. Чан читает по глазам неозвученные недовольства Чонина. Вдыхает в губы его запах. Не сейчас. Закрывает за веками красные глаза. Нельзя. Открывает вновь серые глаза Чонину. Глядит снова на Чонина. В глазах собирается этот образ воедино. Хитрые лисьи глаза. Милый? В своей сексуальности. Прямой нос, боже, почему Чонин не видит себя глазами Чана? Искусанные губы губам Чана. Бан мотает головой, рассеивая возбуждение. Чёрт, мелкий… — Сан! — приподнимается с Чонина Крис. Чонин непонимающе поворачивается, и напрягает конечности. Дверь открывается, Ян заметно скукоживается в теле. Вампир старается даже на Яна не глядеть. Вошедший Сан кивает, и Чонина пугает, что он всё это время был за дверью. — Назначьте Чонину охранника, — Чан мгновенно меняет тональность голоса. Держит спину ровно, и глядит на Сана бесстрастно. — Но повелитель, он же чело… — Сан начинает испуганно мямлить. — Ты меня не слышал? — мгновенно опускает голову Сан после холодного вопроса Чана. — Кто-то очень хороший из гарема будет его личным слугой. Чтоб никто не притронулся к Чонину в моё отсутствие. Волосок с него спадёт — с тебя спрошу. — К-Как прикажете, господин, — отрывистыми движениями кланяется Сан.
