Кровавое молоко

я кусаюсь в ответ

       — До-орогу-у! — ни сна в глазу. Сказал бы Феликс, был бы человеком. Был бы сон нужен. И не было бы кошмаров. Не будь у Феликса сомнений. Кажется, Феликс уже давно проснулся, но кошмары наяву всё ещё рядом. — Бан Кристофер Чан!       Их не увидишь невооруженным взглядом. Это невидимые монстры, которые плетутся, рычат, пачкают всё слюнями и пугают детей. Это хуже — невидимое игнорирование Чаном, невесомая параллель их взглядов, что никогда не пересечется. Кошмар стоит здесь, следует призраком за Феликсом. Поймёшь только по провожающему взгляду Феликса в сторону Чана.       Сначала нужно поцеловать подолы отца. Обязательно нужно выказать слова уважения. Тот стоит через три вампира от Феликса. Нужно закрыть глаза, опустить голову, скрестить вместе пальцы. Дышать, ровно дышать. Словно кошмары не сдавливали горло всю ночь. Ревность грубо не проходилась внутривенной иглой без спирта. Притворись. Вот бы себя загипнотизировать.        — Эй, — шепчет Хан Феликсу. — Ты в порядке? — глаза Джисона обеспокоенно округляются. Скулы Феликса обостряются.        — Да, спасибо, — Феликс оглядывается в половину оборота, скрепив руки вместе.       Семья стоит в ряд. Провожает повелителя в долгий кочевнический путь. Традиция. Чан проходит к родственникам — от родителей к братьям, от братьев к супругам, обращается к каждому лично. Поджигаются лавандовые благовония. Господин Джебом отмалчивается, лишь крепче и дольше захватывает руки Чана. Слуги стоят поодаль от своих вампиров. Рассвет близится. Отпускает только с кивком. Значит, поход обещан быть хорошим. Пора торопиться, пока Джебом не увидел в будущем ничего лишнего.        — Сын, — госпожа Ёндже протягивает перед собой руки. Чан приближается. Крис целует женщину в костяшки пальцев. — Ты не представляешь, как важен этот поход для нашей семьи. Не без помощи Хванов. — Феликс замечает, как йеджи довольно кланяется. — Мы собираемся расширять вампирскую территорию в пределах нашего мира. Попробуй разузнать всю ситуацию питания в пределах Румынии.        — Мам, — голос Чана звучит непринуждённо сладко. Тот устало, но так добродушно улыбается. — Мы это повторяли. — в блестящем глаженном чёрном пиджаке, с этими алыми подкладками.        — Тебе не будет вредным услышать ещё раз, — глубоко вдыхает Ёндже, касаясь кадыком бласти между ключицами. — Si vis pacem, para bellum. — Ёндже всегда великолепно одета, как на похороны важных личностей.        — Не беспокойтесь, матушка, — учтиво Чан скрепляет руки матери, проглотив её латинскую фразу. Ещё немного, и он подойдёт сюда. — Я обещаю, я буду… — Феликс приглядывается к деталям волос Чана. Непослушные кудри прилизаны на затылок, и такое бывает только во время походов. Потому что Чан не любит ни походы, ни лаки для волос, ни блестящие брюки, ни алые подкладки.        — Глаза, Чан, — до хруста женщина хватает его за руки.        — Мама, это мне решать… — мрачнеет лицо Чана. Тот двигается вправо.        — Глаза, Чан, — та его не отпускает, что тот дёргается назад, к маме.       И Чан не любит красные глаза. Настолько, что готов соврать каждому в этой комнате. Придумать легенду даже своей собственной матери, что он так не умеет. Был бы готов. Крис несдержанно фыркает. С усталостью вздыхает. Отходит назад. Закрывает веки. Стоит две секунды. Зрачки под веками двигаются. Три. Четыре секунды. Открывает глаза. Алая радужка глаза. Кровавый пигмент среди молочных белков. Ёндже удовлетворённо улыбается, подчеркнув свой взгляд кивком.        — Ханна, — девушка кланяется одновременно с братом. Крис совсем близко, через Хана. Нужно что-то сказать. Сестра и брат смеются.        — Брат, — та протягивает ему руку. Превращает в кулак свою ладонь, и он легонько стукает её в ответ. Та притягивает его за затылок к себе. Феликс старается не подслушивать, но правым ухом слышит её заботливый личный шёпот. — Будь аккуратнее.        — Постараюсь, — хлопает тот её по оголённой спине, прямо под высоким хвостом.       Тот отстраняется от неё, и очередь доходит до Джисона. И если на них взглянуть со стороны, так и захочется назвать близнецами. Парные чёрные костюмы, пиджаки:        — Брат мой, Хан, — а при объятиях и вовсе похожи на чёрные пятна.        — Крис, — Феликс не знает, насколько это прилично подсматривать за братьями. Оттого и смотрит вниз. — Жаль, тебя не будет сегодня.        — В мои же проводы? — Хан встречает насмешку брата с угрюмой, надутой, неудачно спрятанной улыбкой.        — Это в мою честь, — Чан в ответ лишь искренне улыбается.        — Мои проводы в твою честь, будь по-твоему, — Крис портит его приглаженные волосы своими руками, взъерошив голову.       Чан подходит ближе. Феликс несмело поднимает голову. С трескпетом в сердце кланяется. Чан близко, Чан смотрит на меня. Воск трескается в свечах. Тает под маленькими язычками пламени отовсюду. Свечи в канделябрах вот-вот потухнут, и настает тьма в королевских покоях. Феликс растает под взглядом Чана. Без пламени Криса станет темно. Шторы плотно закрыты. Никакого стороннего света. Весь свет лишь в глазах напротив, в тех бликах с канделябров. Ли кажется, что пламя горит в глазах Чана, когда он глядит на Феликса.        — Повелитель, — целует руку Криса. — Да добраться же тебе в здравии назад…        — Феликс, — слух обостряется. Ли поднимает голову. Щёки краснеют, и Чан улыбается. — Ты всё так же краснеешь. — и Феликс улыбается шире.       Крис с серыми глазами выглядит более искренне. Ближе жмётся плечом к плечу Феликса, тянет за затылок. Феликс раскрывает шире глаза. Неужели это всё правда? Несмело протягивает руку вверх, к телу Криса. Жмётся ближе, закрывает глаза. Боится, что сейчас это исчезнет. Чан произносит, совершенно неожиданно, глядя в прикрытые чёрные шторы позади Феликса. И неясно, почему. По-английски, Чан занижает голос, и произносит:        — Не натвори здесь ничего, Феликс.        — Хорошо, — отвечает на том же английском Феликс.       Ли обвивает руками Чана. Не успевает. Крис отстраняется. Феликс счастливо улыбается. Но Чан лишь бьёт того по плечу в дружеском жесте. Тянется губами вперёд, наплевав на устои. Чан отходит. Феликс не обращает на это внимания. Счастливо тянется на носочки, еле пытаясь себя удержать от эмоций. Чан его заметил. Назвал по имени. Прошептал на ухо. Хан поддерживающе улыбается.       Но это всего лишь игра света.        — Что же, — Сан, стоявший возле дверей, кланяется подошедшему Чану. — Запрягай карету, Сан. Мы отправляемся в путь.       Вампирская семья оборачивается к большим дверям, которые захлопываются за спинами уходящих. Феликс вытягивает шею вперёд, пытаясь опять и опять запечатлеть в разуме хотя бы немного из облика Чана. Хотя бы его спину в узкой щёлочке двери. Пока ничего не остаётся видно.        — Ты обо всём позаботился? — обращается Чан, отойдя чуть дальше от двери.        — Я обо всём позаботилась, — вспоминает Феликс слова Йеджи насчёт этой рабыни.        — Конечно, господин. Мы назначили ему наиболее талантливую наложницу, умную, порядочную, заботливую, — Чан доверчиво кивает отчёту Сана.        — Она будет полезна, — доверчиво ответил ей тогда Феликс.

***

      Ян просыпается с чётким ощущением пустоты. И нет, это не потому что он лежал на спине, что с большей вероятностью могло спровоцировать сонный паралич. Ян поворачивается направо. Тревога щипает душу. Хотя он и в своих покоях, под тёплым одеялом, на мягком матрасе с пушистыми перинами — нет, тут определённо что-то не то. И явно, дело не в горошине под матрасом, не в булавке под подушкой, не в змеях- Хванах ползущих по стенам. Нет. Это было бы слишком просто. Сейчас и есть то самое мгновение, когда осознаётся дерьмовость наступающего дня во всех её аспектах. И сюда не подойдёт выражение «встал не с той ноги», когда даже под одеялом плохо.        — Девушки-и, встаём! — ещё и голос Сонхва за дверью. Чонин удручённо мычит, накинув на себя одеяло. Может, Чан не уехал? Это всё сон? Эта мысль заставляет Яна приоткрыть глаз, слегка вылезти из-под одеяла. — Встаём! — а голос Сонхва, приближающийся к двери, заставляет нырнуть в одеяло обратно. И уж стук в дверь тем более. — Чонин, вставай! Мы подобрали тебе рабыню!        — Вы… Что? — ладно, это явно был не сон, и Чан уже точно уехал. Даже не зашёл попрощаться — Чонин недовольно цокает. Ян сбрасывает с себя одеяло, и себя не помнит, как открывает дверь Сонхва. Опомнившись, трет сонно глаза. — А, ой… — и поклоняется. В глазах Сонхва читается мимолётное вампирское презрение, и Ян трясёт головой, пытаясь развеять остатки сна. Чонин встаёт в пороге двери, пытаясь преградить спиной одеяло на полу.        — Юна, — и Сонхва, конечно же, «совсем этого не замечает». А Чонин удивлённо рот открывает, заметив за спиной Кана девушку. Сонхва отходит в сторону. Девушка с низким хвостом, которую Чонин уже видел прежде внизу, поклоняется Чонину. Как странно видеть, что ему поклоняются. — Юна специально пораньше встала, рабыня действительно трудоспособная. Сам хранитель покоев тебе её выбрал.        — Юна? — уточняет Чонин, сощурив глаза.        — Да, Шин Юна, Чонин-хён, — спасибо, что не господин. Чонин почти давится слюной от окончания «хён». В длинных рукавах становится холодно. Хоть та и не глядит ему в глаза, поклонившись. На жеманном этаже видеть бедняжку в лохмотьях даже непривычно. Чонин ещё раз оценивает её взглядом, и наклоняет голову в сторону своей комнаты. Приглашающе дёргает макушкой.        — Не буду мешать вам знакомиться. Если будут какие-то пожелания — обращайтесь, — Сонхва понимающе отходит назад. Понимая, что Чонин никогда сам к нему не обратится.       Ян смущённо смотрит на Юну, вошедшую за ним в покои. И что мне с тобой делать? Чонин смотрит в правую стену — нет, он не будет относиться к ней тем же образом, что и его сосед за стенкой. Юна несмело осматривает потолок, бегая лишь зрачками по комнате. Даже никаких телодвижений не совершает. А как на Чонина взгляд падает случайно, так и вовсе — пол рассматривает.        — Так, — прочищает горло Чонин, иначе разговор точно не состоится. — Откуда ты, и как сюда попала?        — Сувон, столица Кёнгидо, — чётко проговаривает Юна, по команде подняв голову. Чонин протягивает ладонь вперёд в просьбе продолжить. — Мой отец раньше владел крупной фирмой холодильников в пределах Южной Кореи, и моя семья была богатой. Но мы разорились, и я не была самостоятельной, я не знала, как распоряжаться деньгами. Было тяжело, и меня сюда отправили намеренно, чтобы я хоть гроша в семью прибавила.        — Оу, — Чонин себя чувствует крайне отвратительным человеком. Её надо поддержать? Она хочет поговорить дальше об этом? — Печально. — конечно, печально, придурок. — Ну-у-у… Кхм… — и кто тебя говорить учил? — Ты сейчас здесь… — чешет макушку Чонин, взглянув на кровать. — Поэтому… Тебе я буду платить? — я нихрена не знаю, как это делается. Чонин неуютно топчется на месте перед Юной. Быстро вдыхает. — А знаешь… — выпрямив спину, начинает Чонин. — А почему ты здесь? Почему именно ты решила помочь мне?        — Так никто больше и не хотел, — кротко пожимает плечами Шин.        — А…       Молчание. Пауза. Чонин сейчас вспоминает Уёна. Кажется, у Уёна вообще таких случаев в жизни не происходило. Ведь стоило замолчать ему в разговорах всего на секунду, Уён продолжал говорить. И исходя из любого контекста никогда не было ясно, на это стоило что-то отвечать или Уён просто убивал собой тишину? Яну даже вздохнуть напряжно. А вот Уён бы заболтал её до смерти.        — Как прямолинейно, — но Чонин — не Уён. Чонин глупо моргает. — Ну, хорошо. И что делают рабы?        — Прислуживают своим вамп… — та глядит сквозь Чонина. Быстро кусает язык. — Ой, простите, то есть, я хотела сказать, своим… Господ…        — Я понял, благодарю, — Чонин сконфуженно размахивает руками. — Э-э… — не похож я на господина, раз считаю это поводом тебя выпроводить отсюда. — Иди, оденься во что-нибудь поприличнее. — Чонин понимает, как меркантильно звучит, но внутреннего критика он тут же выключает. Иначе от вида одинаковых серых платьев ему тут же поплохеет. — И сходи пока к себе… — Уён бы назвал этот случай «да вы пока друг друга не знаете, сблизитесь ещё». — Я позову, когда будешь нужна. — а Чонин никогда не спешит на встречу к «своим» собеседникам.        — Хорошо, господин. Я лишь хотела сказать… — Юна явно не обладает эмпатией. Вряд ли бы эмпат проигнорировал закаченные глаза Чонина. — Сегодня будет праздник по всему гарему, и вы… — Чонин кривит губы, закрыв глаза. — Вы должны позавтракать, подготовиться к вечеру. — тот мотает головой, скрестив руки на груди. Хотя, какие-то жесты она всё же замечает — её голос становится тише и менее уверенно с каждым словом. — Я принесу вам поесть, и приготовлю ваши лучшие одеяния, господин…        — Прошу, не называй меня так.

***

       — Прикрой меня.        — Что? — выползает Чонин из-под пунцового покрывала, когда Минхо без стука врывается сюда.        — Не говори Хёнджину, что я здесь, — тихо закрывает Минхо за собой дверь. В его руках целая блестящая косметичка с розовой кожей, и непринужденно выглядывающей белой кисточкой. Минхо проходит прямо, как к себе в покои. Ещё раз оглядывается в двери. Чонин сгибает колени, прижав к груди раскрытые страницы. — Что читаешь?        — «Божественная комедия». Такая же, как и идея того, что я вообще собираюсь говорить с Хёнджином добровольно, — Минхо сдержанно хохочет, будто еле себе разрешает. — И в чём дело?        — «Оставь надежду всяк сюда входящий», — подходит Минхо к туалетному столику, и присаживается напротив, утыкаясь спиной в ушитые золотистые подушки. Чонин лишь наблюдает, прошуршав простынями. — Я не займу много времени. — раскладывает косметику вокруг округлого настенного зеркала. — И места. При желании — я буду молчать. И только при своём собственном. — быстро скрежещет молния на косметичке. — Для начала вопрос — что это за девушка в дверях?        — А, — на спонж льётся тональный крем. — Это… — глядит Чонин в дверь. Минхо, разглядывая своё лицо, подбивает спонжем лицо. — Юна. Моя-я-я-а-а… Прислуга-а-а? — поглядывает Чонин на каждый изгиб золотистой шторки над кроватью, будто бы они ему помогли.        — Ого, — подносит спонж Минхо к левой щеке, на том и остановившись. — Ты же не вампир. — видимо, Минхо будет первым и последним, кто сказал это полностью, не заикаясь.        — Я о том же, — Минхо продолжает подбивать влажным спонжем кожу. Минхо опускает спонж в косметичку снова. — Вампиры выбирают рабов сами?        — Ну-у-у, — Минхо отводит взгляд вверх, не прекращая копошиться в косметичке. Приходится, так или иначе, прикрыть глаза ресницами, чтобы золотой свет не бил в глаза так ярко. — Да. — кивает Минхо зеркалу, взяв в руки гель для бровей. — Хёнджин выбрал меня сам. — липкий гель блестяще оседает на тёмных густых волосках.        — Меня тоже выбрали, — Чонин наблюдает за тем, как Минхо складывает гель обратно. Затихает голос. Кисточка ударяется об палетку. — Я ей не доверяю.        — Вы знакомы меньше суток, — монотонно соглашается Минхо, проводя кистью по изгибу верхнего века. — Любой здоровый человек бы не доверял. — заменяет плоскую кисть на тушующую. — Она тебе столько же, уверен.        — Я никому здесь не доверяю, — говорит Чонин будто самому себе, подытоживая прошлую мысль. Поглядывает на Минхо. — Ну, кроме теб…        — Даже мне не надо, я уже говорил, — строго перебивает того Минхо, смотрит в глаза, не поворачиваясь. — В целом, правильно делаешь. — отвечает Минхо, пожав плечами. — Тебе не нужно ждать, пока тебя кто-то утешит, поддержит, выслушает. — в голосе Минхо слышится сталь. Ровная, без единой царапины сталь. Пушистая кисть затемняет коричную складку над веком, расширяет глаз. Острая, холодная, режущая металлическая правда. Ян поднимает на него голову, и, честно говоря, хочет услышать что-то более радушное. И промолчит об этом. — Зачем тебе искать того, кому ты хочешь довериться? — набирает чистой кистью песчаные блестки для век. — Будь для себя самого опорой и поддержкой, а остальные там как-нибудь разберутся.        — Я не хочу вечно быть… — звон серёжек Минхо. Вскинутая голова парня. Ян сглатывает последние капли слюны, и продолжает. — Отшельником. Но кажется, что это наиболее верный вариант… — свешивает ноги Чонин с кровати.        — Готовься к тому, чего больше всего не хочешь, — язык Чонина готов закатиться в кадык. Чонин уже начинает сомневаться в реальности бытия Минхо, иначе и не объяснить, как Минхо находит ответ на любую фразу.       Минхо продолжает краситься, и тут замолкает. И неясно, решает ли он молчанием в разговоре точку поставить, или сейчас он вот-вот снова что-то выдвинет. Вроде, подводит губы тинтом. Тайно поглядывая через зеркало на задумчивого Чонина, как в воду опущенного. Минхо прихлопывает губами, и вздыхает:        — Знаешь… — макияж не окончен. — Иногда полезно оставаться одному. — на последней гласной, он, по привычке, поддёргивает головой. — Ты можешь быть в кучке людей, что сзади тебя обсуждают. — его голос пробегается по Чонину мурашками. Пока копошится в косметичке, тщательно рыская в ней до шорохов. — Или идти впереди, один, зато верен себе, и не поддаешься словам позади. Сплошные плюсы! О! — радостно останавливается он. — Стразы нашлись! — лепит маленькие золотистые камушки на палец.       Рядом с Минхо, Чонин себя чувствует маленьким мальчиком. И пусть ростом те примерно одинаковы, каждое его слово повышает Минхо на сантиметр. Яну только и остаётся глупо моргать, глядя на него. Ли Минхо был бы хорошим, одновременно, худшим психологом. Со стразами под глазами. Может быть, одна терапия бы излечила кого-то, а может, заставила бы сказать «а вы точно психолог?».        — Откуда у тебя… Так много опыта? — и иногда, зачёркнуто, всегда, Чонин корит себя за то, что не может ответить столь же информативно, как его собеседник.        — Горе от ума, — быстро слетает с языка Минхо, и тот ещё раз проходится подушечками пальцев по камушкам. — Не так уж и много, мы оба с тобой школьники из херовых семей. — тот вздыхает на последнем слове, засунув руки по карманам. Задумывается, явно. Глотает, словно жалеет о последних словах. — Иногда хочется забыться, и выкинуть эту хрень. — стучит тот по лбу указательным пальцем. И не глядит Чонину в глаза, печально смотрит на ботинки. Заразительно. Поворачивается на Чонина, приоткрывает рот. Голос остаётся ровным. — Но увы, я сижу здесь.        — Я тоже, — тихо, но решительно отвечаю я.       Минхо кивает. С долей понимания какой-то, что ли. Ян не отрывает взгляда от него. И кажется, на этом его речь иссякает. Язык не поворачивается сказать «спасибо». Потому что и без слов оба это и понимают. Тот опирается поясницей об стену, сложив руки вместе. Глядит сквозь Чонина с неким сочувствием, всё же. Ян сдерживает неясный порыв подойти к нему ближе, обнять. На выдохе это желание проходит. Свеча сзади Чонина скоро погаснет. В комнате стало явно темнее, чем при выходе Юны отсюда. И сколько прошло часов? Чонин переводит взгляд на дверь. Голоса за ней становятся громче. Праздник скоро начнётся.        — Тебе пора, — напрягаются руки за спиной.        — Да, — поднимает тот брови, с кивком пройдя дальше. — Спасибо за комнату. — с медленным и скрипучим лязгом закрывает косметичку. Минхо встаёт, напрягая горло. Глядит на Чонина снова, останавливается. Отводит взгляд. Резко подходит ближе, и снижает голос над ухом. — Будь аккуратнее сегодня. Хёнджин не хочет, чтобы я…        — Минхо, — врывается в покои Юна. Чонин понимает, что будет явно тираническим господином-нет-придумайте-другое-название. Каждое новое действие рабыни начинает раздражать. — Тебя потерял твой господин.       Ли сжимает локтем мешочек косметики. До того, что всё внутри одновременно стукнуло друг об друга. Глотает, проходит мимо Чонина. Кидает опрометчивый взгляд на Юну. Чонин на другом конце комнаты чувствует напряжённость Минхо. И так и не спрашивает, куда Минхо сейчас накрасился.

***

ashnikko — daisy

       — И где ты был? — мгновенно оказывается Хёнджин перед носом Минхо. Минхо даже дверь за собой закрыть не успевает. Он был за спиной. Старый трюк.        — Простите, господин, — бормочет Минхо, не глядя в глаза. — Я помогал Чонину… Вх — резко Хёнджин поднимает Минхо за подбородок. Взяв двумя пальцами, грубо вертит его лицо в руках. Лицо Хёнджина остаётся бесстрастным, а насмешливая улыбка считается расслабленным лицом.        — К нему так напудрился? — Минхо открывает рот в возражении, но Хёнджин даже не слушает. Ухватывает за запястье, ведёт в свои покои. Минхо пытается высвободить руку. Хлопает дверью за собой. Вампир мгновенно впечатывает Минхо к этой же двери. — И что это ты тут за дружбочки водишь? — голубые глаза становятся красными.        — Отпусти меня! — особенно становится страшно, когда Хван хватает за шею Минхо.        — Это он тебе дал всё то, что ты имеешь? — Хёнджин пытается не давить на сонную артерию так сильно. Наклоняет голову, так легко, словно в руках держит не чужую жизнь, а плюшевую игрушку. Минхо отворачивается, когда Хёнджин тыкает когтем ему в щеку. — Он тебя всему обучил, правда?        — Ты не посмеешь его отравлять, — рычит в ответ Минхо, пытаясь убрать руку Хвана. Слабо получается — похоже лишь на ползающие пальцы в конвульсиях. — Я не Юна. — уверенно хмурит брови Минхо, выпрямив шею. Кряхтит. — Кх-х… Я тебя не боюсь, и манипулировать мной не надо.        — Мне плевать на его жизнь, и что с ним будет, — процеживает Хёнджин, сжав шею Минхо до покраснений. Минхо жмурится, и Хёнджин только и ждёт, пока тот глаза откроет. Только чтобы сказать. — Запомни одно. Ты — мой. Ли Минхо, блять, ты живёшь потому что я тебе позволяю жить. И ешь ты, потому что я тебе разрешаю есть. Пьёшь, потому что позволено тебе. Мной. — на этом моменте, весь свет затухает. Сердце Минхо бьётся чаще. Темно. Хван затих. И его рука всё ещё на шее Минхо. Ударяет затылком стену. Ли ужасается, когда видит красные глаза напротив. Шёпот. — И к Хану ты пойдёшь, потому что я разрешаю.        — Как ты… — Минхо слышит в ушах звон собственного сердца. Как колоколами. Прежний взгляд трескается. Маска бесстрашия и равнодушия рассыпается. — Он меня позвал… — у Минхо отчаянные попытки выпрямиться, хлопнуть Хёнджина по руке.        — Только вот, что же ты выберешь? — Хван будто пропускает это мимо ушей. — Ослушаться меня, моё разрешение, так уж и быть, добровольно вести дружбочки с этим сосудом? — Минхо ничего не видит кроме алых глаз напротив. И места злости нет — страх вместо неё давит каждую клеточку. — Или пойти к Хану?        — Что… — шевелится кадык Минхо в руках Хёнджина.        — Выбирай. Предлагаю тебе сделку, — ослабляет хватку Хёнджин, блеснув алыми глазами. — Или ты идёшь к Хану, проводишь самую лучшую ночь, становишься его фаворитом, я рекомендую тебя ему, и ты живёшь под богатым покровом. Или ничего у тебя в жизни не меняется, ты-ы опять зря потратил косметику. — пожимает плечами Хёнджин. — Зато как! — отпускает его на этом моменте Хван. — Ты честно дружишь с этим мальчишкой с твоей школы! — Минхо хватается за колени, пытаясь восстановить дыхание. — Нужно время подумать? Это всего одна ночь, брось ты… — Минхо ненавистно глядит на то, как Хёнджин снова включает свет в покоях. Ли пытается выпрямить спину, но Хван будто намеренно кладёт согнутую руку ему на позвоночник, будто опираясь об стол. — А ты подумай… — как мечтательно отводит взгляд Хван в потолок! — Как у тебя изменится жизнь… Или не изменится.        — Ты… — отталкивает того Минхо, полностью выпрямившись. Кидает затравленный взгляд на голубые глаза вампира, и едкую улыбочку. — Не смей впутывать меня в свои игры. — пахнет погасшим ладаном. Как же Минхо ненавидит этот запах. И Хёнджин всегда врёт, что забывает.        — Ты — моя собственность, — подчёркивает Хёнджин, отдёрнув руку. Его глаза снова приобретают кровавый оттенок. — И я буду впутывать тебя куда хочу. Мы решили это, или я должен подойти к Хану, заставить его передумать?        — Нет, — встаёт Минхо в дверях. Тяжело вздыхает, потерянно взглянув в стену, за которой сидит Чонин. Сердце болит. Напрягаются предплечья. — Я… Хочу приодеться к этому вечеру.        — Как хорошо! — подлетает Хёнджин к Минхо, похлопав в ладони. Крепко обвивает руками, удушающие объятия снова. В них нет любви, руки Минхо безучастно висят в воздухе. — Ты только мой. — и нельзя здесь спорить. — Запомни это. — нашёптывает, будто колдует. Уверяет, программирует. — И сегодня ты будешь с Ханом. А твой бывший друг, увы, скучно будет сегодня давиться кровью… Ты же того для себя не хочешь?        — Прости… — беззвучно бормочет Минхо, глядя в стену. Глаза у Минхо блестят. И, возможно, это игра света.

***

       — И к чему все эти праздники? — недоумевающе спрашивает Чонин у Ёсана. Кан тому кивает, пристально поглядывая на Юну. — Чан уехал, а им бы праздники. И кстати, где Минхо?        — Не забывай, чему я тебя учил, — Минхо боязливо идёт в покои Хана под ручку с Хёнджином. Кажется, что их шаги — единственное, что издаёт звук в этом коридоре. Вернее, Хван тащит его за руку, как щенка за поводок. Факелы трескают по стенам. Всё равно темно. Какой ценой он получил это место. И сколько стоит эта дурацкая колючая белая рубашка с глубоким вырезом. Минхо так и хочет развернуться и уйти. Латексные джинсы жмут хуже прежних.       «Не забывай, что я тебе говорил» — проносится в голове Юны, когда те останавливаются у застолья фаворитов. Та сжимает в кармане пузырёк. В гареме начинаются музыка и танцы. Чонин с интересом поворачивается к девушкам-фавориткам. Каждая из них ухожена, и все хихикают над какой-то пустой темой.       В покоях Хана играет музыка. Каждая нота тревожит Минхо всё сильнее. Хёнджин останавливается возле дверей. Минхо поглядывает на него. Вампир с указом наклоняет шею в сторону двери.        — Удачи.        — Госп… Ян Чонин, не желаете ли вы поесть? — Юна выглядит уже лучше, чем днём. В алмазном платье в пол, с аккуратным хвостом и заколками-бабочками. Рабыня, походящая на госпожу, вполне могла бы слиться с этими хихикающими дурочками. Демонстрирующая тонкость своей шеи в колье на нём. — Я могу предложить Вам десерты, приготовленные лично для Вас. Либо же Вы хотите что-то более съестное?        — Хан Джис… — Минхо замолкает. Глядит на Джисона. — Господин. — Хан сидит на троне единственный, при буро-золотом свете. Чёрные глаза изучают всего Минхо. Неважно, сколько здесь стоит красавиц. Как открыты их декольте. Насколько громко здесь играют бубенцы и барабаны. Хан смотрит на двери. Потому что в них стоит Ли Минхо.       Чонин поднимает голову к потолку. Узоры цветов скачут в глазах. Манерность из каждого угла шипит пузырьками в бокалах шампанского. Золотые монеты разбросаны по коридору гарема. Блестят, в глаз бьют светом.       Минхо скромно проходит вперёд. По золотой дорожке. Взгляд падает на Йеджи, среди девушек. Та высокомерно поднимает голову, сощурив глаза. Минхо опускает веки, и проходит мимо этого взгляда. Сливается с кучей девушек в красивых платьях. Хан так никуда и не смотрит, кроме него.       Чонин вдыхает запах шоколадного шёлка, турецких одеяний. Ян заглядывается в отражения золотистых чайников-ламп. Тянет руку к фруктовнице, вкушает ягоду клубники. Кивает рабыне.       Хан прокусывает ягоду тёмного винограда в клыках, еле улыбаясь. Чеён кивает девушкам. И Минхо без единой репетиции, без каких-либо договоров, становится одним целым с этим цветком из девушек. В темноте, под единым теплом свечей. Девушки поднимают руки, вращают телом, обвивают запястья вокруг друг друга. Плавные движения, кроткие, скромные, тонкие запястья, худые босые лодыжки, ступающие пальчиками по ковру.       Девушки хихикают, дурачатся под современную музыку. Парни хлопают им, присоединяются. Это больше похоже на вечер для них самих. Чонин замечает в дверях Сонхва, что пристально смотрит за процессом. Юнхо бьёт локтем Минки, подшучивая над чем-то. Юна удаляется.       Минхо оказывается в центре. Каждая улыбка здесь сияет ярче бриллиантов. В темноте не видно уверенный взгляд Минхо, строжайше направленный на Хана. Свечи по разным углам комнаты приглушают завистливый взгляд Йеджи. Ей белое платье сегодня уже не поможет. Потому что Хан смотрит на белую рубаху Минхо.       Чонин замечает, как Хёнджин своевольно входит в гарем под музыку. Без Минхо. Ян морщит нос. Девушки звенят своими монистами на платьях. Хван проходится, как модель по подиуму.       Девушки плавно расходятся, за руки, как бутоны нежных цветков разлетаются по комнате. Отходят к барабанщикам, к гитаристам. Остаётся один лишь Минхо.        Сонхва знает, почему Сынмин и Хёнджин перестают улыбаться на мгновение, глядя друг на друга. Ёсан, несмотря на очередную возникшую игру, продолжает смотреть назад — на Кана Сонхва.       Йеджи не верит, пытается вернуться к центру комнаты, но одна из девиц упорно ведёт её за руку.

Swan Lake, Op. 20, Act 2: Scene (Moderato),

by Pyotr Ilyich Tchaikovsky

       — Ваши жареные перепёлки, Ян Чонин, — сервировочный столик на колесиках катится прямо к Чонину. Юна складывает тарелку с поджаристым мясом перед Чонином. Аромат жареного птичьего мяса пробуждает в Чонине голод, золотистые ножки смотрят вверх, и Ян в удовольствии тянется к мясу.       Минхо в центре всего. Внимания, взглядов. Девушки рассыпались вокруг него. Удивлённо поглядывают на Ли. Этого не было в их планах. Но было в планах Минхо. Тот плавно тянет руки вверх. Невесомо проводит левой рукой по правому запястью. Медленно спускается к предплечью.        — Предлагаю пунш. — ставит та перед ним золотой бокал. Чонин заглядывает в розовую жидкость. Чонин, заглатывая первый кусок птицы благодарно кивает ей.       Руки спускаются по телу. Тот резко сгибает колени. Вытягивает руку вперёд. Пластично гладит себя, с ключиц до груди. Раздвигает шире бёдра. Прикусывает язык. Хан хочет включить свет, лишь бы видеть всего Минхо перед собой. Вытягивает спину, прихлопывает рукой по той же области. Приближается к Хану, вытягивая руки перед собой, как бы маня к себе, по невидимой верёвке.       Хёнджин присаживается прямо напротив Чонина. Девицы двигаются, освобождают место. Он шепчет им показное «спасибо». Ян недоверчиво сжимает ноги вместе. Хван гнетёт одним присутствием. Хёнджин замечает на себе презрительный взгляд. Улыбчиво поднимает свой бокал шампанского. Приподнимает брови, жестом предлагает выпить.       Минхо будто лежит на воздухе, пластично двигаясь всем корпусом под музыку. Рука плавно переходит к шее, и Минхо сгибает колени вместе. Движения колен то вперёд, то назад. То влево, то вправо. Хан раскрывает рот. Это сексуально, и, скорее всего, незаконно.        — Выпьешь? — слишком неожиданно произносит Хёнджин. — Или ты несовершеннолетний?        — Вау, — несдержанно шепчет Хан. Так не хочется отрывать взгляд, а придётся — обращается к Чеён шёпотом. — Он точно совершеннолетний…?        — Иди к чёрту, — шикает Чонин, и тянется к бокалу.       Минхо приближается. Хан уже коснуться его может. Да и хочет. Минхо вытягивает перед собой ладонь, прикрывая ею ладонь. И — резкое движение. Минхо двигает плечи в стороны, двигая корпус с бёдрами вперёд. Эти телодвижения заставляют выпрямиться Хана. Минхо подмигивает. Блять, он подмигивает.       Капля напитка попадает Чонину прямо в горло. Приторность тянет мёдом от кончика языка до горла. Хмурятся брови. Чонин с кашлем переводит взгляд на Юну. Что-то тут явно не то. Вдох глубже. Ян открывает рот.       Все смотрят только на Минхо. Тот вновь крутит телом, вращая руками. И переползает по воздуху на пол. Колени разрезают воздух, и тот отворачивается. Плавно, грациозно держа спину прямо, оказывается на полу. Минхо отпадает на спину перед повелителем, будто бы отворачиваясь от него. Почти падает, но упирается руками в пол.        — А вода есть? — шумные басы сбивают голос с поля слуха.       Хан ничего перед собой не видит. Кроме Минхо, вытянувшего затылок на него.        — Сейчас, — уже её замедленная реакция не начинает напрягать.       У Минхо голова кружится от танца, тот намеренно открывает рот шире, медленно облизывая пересохшие губы.       В горле сушит. Тянется за бокалом. Юна бежит к графину с водой. Идёт, да, она идёт к нему. Выпивает остатки пунша на дне. Сладость душит язык. Иссушает всю жидкость. Да, всё-таки это было плохим решением. Ян опирается об столб позади себя.       В глазах Минхо Хан перевёрнутый. Можно понизить головокружение, выпрямить шею. Но Ли терпит боль, смотрит сквозь пятна в глазах, как Хан убирает руку с подбородка. И тянется к карману.       Мысли эхом отстают друг от друга. Дублируют каждое прошедшее слово. «Чёрт». Ян потирает переносицу. «Чёрт». Чонин поднимает глаза на Хёнджина. «Чёрт». Вампир на ковре, как и Чонин. «Чёрт».       Хан бросает Минхо платок. Маленькая, фиолетовая лоскутная тряпочка приземляется на колено Минхо.       Хёнджин задумчиво глядит в свою тарелку, сжав в клыках согнутый указательный палец. Как только тот замечает взгляд Чонина, обращённый к нему, Ян мигом отворачивается. И жалеет об этом. Было резко. «Какого чёрта голова так болит?!».        — Какого чёрта… — бормочет Йеджи, оставаясь на ковре.       Хваджон в тарелках умножается еще на четыре штуки. Розовые звёздочки из варенья растекаются в вязкую жижу. И это дело явно не в пекаре, а в затуманенных глазах Чонина.        — Девушки! — хлопает Чеён в ладони. — Праздник окончен! Все расходитесь в гарем!       Виноград. Запах винограда кажется слаще, чем всегда. Проникает будто в каждую стенку ноздри. Приторный запах ягодного желе щекочет язык и горло до тошноты. Лучше даже не смотреть на эту липкую массу. Чонин сам готов сплавиться и разболтаться в тарелке под блеском огненной люстры. Белые блики сводят с ума. «И где там Юна?». Ян поднимает взгляд на Хёнджина вновь. Прищур украшен улыбкой.       Покои Хана пустеют с поклонами. Минхо остаётся на полу. Дыхание замедляется, пока полностью не нормализуется. Тихо. Спокойно. Минхо выпрямляется. Берёт с колен платочек. Улыбается, разглядывая узоры.       Праздник не остановился. Те девицы всё ещё танцуют. Вращаются, словно куколки фарфоровые в шкатулке. Быстрее.       Хан смущённо спускается с трона. Минхо выпрямляется. У вампиров не бьётся сердце. У Хана бы билось сейчас при виде Минхо. И он отворачивается.        — Всё нормально? — мнётся ковёр около Чонина. Сынмин так резко подсел к Яну. Ян смотрит на зелёные ягодки вновь.        — Тебе комфортно? — не поворачиваясь к Минхо, с Ли беседует силуэт Хана. — Я имею ввиду, ты… — сразу лепечет Хан. — Ты точно хочешь… Быть здесь? Если нет, то скажи, я не обижусь. — Хан будто репетирует.        — Что с ним?! — Чонин слышит это приглушённо. Конечности немеют. Понять бы, почему Ёсан это спрашивает.       «Что с ним?» — думает Минхо, подойдя ближе к Хану. Всё ближе и ближе, невинным лебедем подлетая к Хану. Джисон мнётся на месте, словно подросток. Прочищает горло, краснеет.       Хёнджин, сидя на полу, лукаво улыбается действу. Ворсы ковра мнутся в кулаках Чонина. Мутно. Разве здесь было два графина? Ян жмурится. Пухлые виноградинки рассыпаются по ковру. И Ян не понимает, какая из них настоящая. А какая двоится в глазах. Музыка в ушах звенит. Удары барабанов. Струны рвутся. Бомгю смеётся. В кругу сидящих девиц и парней душно. Лиа одёргивает Чонина. Поднимает на неё глаза. Всё плывёт. Её длинные волосы размахиваются туда-сюда. Девушки подпевают какой-то песне.        — Посмотри на меня, — кладёт Минхо руки на плечи Хана. Холодное тело вздрагивает, но поддаётся. Минхо не любит прикосновения, ненавидит всей душой подбирать слова. Но плавно поглаживает предплечья Джисона. Разворачивает к себе. — Хани. Расслабься. Положи на меня руки. — одна из трёх свечей потухает. Пламя поддерживает их разговор. Джисон нерешительно кладёт руки на его грудь. — Для меня честь быть здесь.        — Вот, господин, ваша вода, — тянет Юна стакан воды под нос.        — И не только честь, — Минхо шепчет тому на ухо. Хан чувствует на ключицах человеческое, тёплое сердце.        — Где тебя носит… — Чонин быстро хватается за ребристость стекла, и пьёт. Кажется, Ян так давно не пил. — Ещё… — Юна не реагирует. — Ещё!        — Я хочу тебя, Ханни. А ты меня?        — Д-Да! — тут же она и выливает воду в стакан. Капельки падают и мокро разбиваются о кожу Чонина.        — Д-Да… — расслабляется Хан полностью в руках Минхо. — Я хочу тебя. — гаснет свеча.       На языке пустуют барханы. В горле застряла жажда. Хёнджин улыбается не сцене. Вампир, с противоположной стороны гарема, улыбается Чонину.       Минхо отстраняется от Хана, и смотрит прямо на его улыбку. Минхо не может не улыбнуться в ответ. Хотя, когда глядит на его губы — улыбка спадает. Минхо сосредотачивает взгляд на его губах. И Джисон это чувствует.       Пустая, бессмысленная жажда. Согнув колени около еды, Хёнджин тянется к плоду граната. Не расчищает по ветвям. Прокусывает вместе с кожурой. Каждая маленькая ягодка гранатовым алым нектаром стекает прямо по клыкам. Из пасти, по подбородку и ладоням. По рукавам пиджака, стекает гранатовый сок. Его прищур. Алые губы.       И неясно, кто из них потянулся первым. Минхо прижимает Хана к себе ближе, что Хан тянется на носочках к его лицу. Прикосновение губ бьёт током. Движения искрятся. Укусы, причмокивания сливаются воедино. Мурашки ударяются по телу Минхо, и рассыпаются по всей груди. Линия сосков чётко прочерчивается в рубашке Ли. В закрытых веках Хана взрываются салюты. Джисон почти назад падает от наплыва чувств. Сейчас-сейчас… Мы оторвёмся друг от друга… Хрена с два, не сейчас.       Они бьют ладони друг об друга. Восторженно кричат. Смеются. Аплодисменты.       Жажда поселяется в губах Хана. Но у языка Минхо больше жадности.        — А следующая песня… — стакан воды опрокидывается на футболку Чонина.       Губы Минхо похожи на его танец — и плавно, и резко двигаются от губ Хана к изгибу его шеи.        — Чонин!        — М-Минхо… — сгибаются колени Хана, пока Минхо кусает его, облизывает.        — Что с тобой…       Минхо горячо дышит в прохладную кожу вампира. Джисон закатывает глаза за область век.        — Было славно! — веки закрываются. Девушки хлопают.        — У тебя-я-х… — Минхо поглаживает бёдра Хана. Джисон дышит чаще. — Ноги дрожат, а я ничего даже… Не сделал…        — Что я здесь делаю… — бьются стёкла бокалов друг об друга. — Чонин! — Юна хватается за затылок, но Чонин этого уже не видит. — Что же… — и уже не слышит, как бегает на месте Юна.       Хан ничего не отвечает, лишь хватает Минхо за запястье, и ведёт к себе на кровать.        — Дорогу! — кричит охранник у двери. — Господин Феликс!       Минхо садится на кровать прежде, чем до неё доходит Джисон. Ещё одна свеча гаснет. Ли притягивает к себе Хана за ягодицы. Джисон смущённо улыбается, и усаживается на колени Минхо. Горячие руки мнут ягодицы       Всё переворачивается. Чонин еле ухватывается всеми конечностями за кислород. Дыхание не сочетается со зрачками. Зрачки бегают туда-сюда. Феликс.        — Минхо… — Ли залезает прямо под его блузку, сжимая всё тело под руками. Живот сладко сводится в узел, бурлит сахарным коктейлем. Минхо вздыхает, возбуждённо глядя в глаза Хана. Лицо Минхо при оранжевом свете кажется, нет, является сексуальным. — Я… Тебя не смутит… — Минхо закатывает глаза и утешающе целует Джисона в уголок губ. Свеча гаснет. Темнеет. Хан прикусывает нижнюю губу, и несмело, быстро выдаёт. — Если я буду снизу… — жмурится Джисон, лишь бы не смотреть на реакцию Минхо. — Если… Чёрт, если ты в меня войдёшь?       Феликс глядит прямо перед собой.       Хан смотрит прямо на Минхо.       Никого более. Хотя, толпою душат. Музыка продолжает играть. Вампиры и люди никуда не расходятся. Лишь встают в ряды перед Феликсом. Медленно-медленно копошатся. Феликс уверенно идёт вперёд. Йеджи волочится за ним на каблуках. Единственное, что может разглядеть Чонин в её силуэте. Уже нет. Смазывается чёрным призраком. Улетучивается в воздухе. Блики. Они становятся цветастыми бликами. Нет, они не похожи на людей.        — Хани… — усмехается Минхо. Джисон чувствует, как усаживается на что-то очень-очень твёрдое. Предпоследняя свеча сдувается его дыханием. Минхо обвивает руками пояс Хана. Джисон сбивчиво дышит в лицо Минхо. И не может поверить тому, что видит. — Я хочу этого.        — Это карма, — бормочет Хёнджин, но к нему повернуться уже невозможно. Шея парализована. Пальцы уже не дёргаются. Тело становится единым тюфяком, липнет к полу.       Ли Минхо. Красивый парень из сна. С глазами — бам, носом — бам, и очень кусачими губами. Горячими, манящими. Даже до трёх Хан не сосчитает, как потянется к его губам снова. Окажется на нём сверху. А потом — снизу, под его горячим телом, они же договорились. Хан правда только мечтать боялся. Как будет прижат к кровати всей широкой грудью Минхо. Облизывает язык. Язык Минхо всюду. Шея, ключицы. Рубашка летит к чертям. Укусы тёплые, зубки людей лишь щекочут кожу. Блять, и брюки у него пусть полетят к чёрту. Хан на секунду торопеет. И принимает язык Минхо в своё горло. Последняя свеча гаснет. Глядя на того с красными глазами, которые видны Минхо, даже если свеча и погасла. Минхо прикусывает верхнюю губу Хана.        — Это ты… — Чонин никого не видит кроме Феликса перед собой. Довольной ухмылки. — С-Сука…        — Я так давно… — Минхо сжимает коленную чашечку Хана, с силой двинув его ногу в сторону. Красные глаза Хана подтверждают: да, это то, что нужно.        — Этого хотел, — бормочет Хёнджин, оказавшись у Феликса. Все паникующим ульем жужжат вокруг Чонина. — Ты так давно этого хотел, Ликси. Молодец… — нашёптывает Хёнджин тому на ухо. Облизывает. Проходится острым языком по хрящику.       Штаны Хана со звуком расстёжки с него медленно сползают. Ноги напрягаются, покрываются мурашками. Пальцы Минхо плавно переползают с коленей Джисона к его внутренней стороне бёдер. Ли сильно сжимает его ягодицу, и шлёпает по ней. Джисон хихикает. Минхо хитро приближается к Хану. Пальцы импульсивно бегают по области трусов Хана, и щекотливо стягивают боксеры в сторону.        — На помощь! Скорее, зовите лекаря! — словив взгляд Сынмина, Хёнджин быстро надевает обеспокоенную маску. От прежнего праздника не остаётся и следа.       Горячие поцелуи ложатся на Джисона снова. Каждый новый поцелуй провоцирует умножение мурашек. Провоцирует бесконечность поцелуев. Мягкие поглаживания внутренних бёдер. Медово-мягкие. И ползущие пальцы в область разгоряченного кольца простаты. Хан ахает прямо в язык Минхо.        — Я ещё… — улыбается Минхо, пытаясь взмахом распрямить волосы. — Ничего. — палец двигается дальше. — Не. — Хан ахает в ладонь, прикусив палец. Жмурится, в бровях возникают морщинки. — Сделал. — палец Минхо, второй, начинает двигаться в Джисоне.        — Чего вы медлите! — Сынмин грозно смотрит на Юну.        — Боюсь, я сейчас… — мычит в ладонь Хан, напрягая ноги. Длинные пальцы Минхо почти-почти касаются простаты.       Ли ехидно наблюдает за тем, как вампир изгибается вперёд от одних лишь пальцев. И продолжает. Пальцы горячо, узко, тесно шевелятся в стенках Джисона.        — Расслабься, — играючи мотает головой Минхо, поглаживая колени Хана. — Ты же хочешь большего?       Шлепок ладони Минхо. Джисон действительно расслабляется. Упругость ягодиц почти тает в руке Ли.        — Он мой, — Чонин читает по губам Феликса.        — Я хочу… Тебя, — Минхо читает по губам Хана. Джисон обхватывает его пах своими бёдрами. И тянет к себе.