Кровавое молоко

быстрое начало — быстрый конец.

      Чёрные перья разлетаются в сторону. Под пальцами на ногах лёд. В глазах двоятся ели. Минхо опускает голову, и видит себя. Шелковая лавандовая ткань хаори Минхо сползает по спине. Золотистые узоры многогранны. Ветви на ткани расползаются, стекают. И приглядеться к ним стоит усилий, да, Хан бы рассматривал их вдоволь, мог бы.       Хаори чернеет. Джисон не успевает наглядеться. Плащ распадается в перья вокруг. Опадают. На спине прорисовывается алая полоса крови. Ли шипит от боли. Вторая полоса. Раз. Ащ. Лезвие будто скользит под кожу. На голубой лёд сочится алый фонтан.       Минхо тянет себя за корни волос, падает коленями. Полоса расширяется. В спине Минхо прорублена дыра. Розовато-белый корпус спины открывается и в худшую сторону. Джисон видит, как спина Минхо разрезается, словно замороженная сырая говядина. Красная плоть с белыми жирами кровоточит. Кап. Кровь. Белоснежный позвоночник сияет на фоне снега.        — Минхо! — доносится сзади голос Хана. — Что ты… — Джисон пытается подбежать, но не может. — Эй!       К Минхо ползёт белый змей. Хан останавливается, резко вдохнув. В горле застывает крик. Не может пробиться наружу. В горле ком. Рот открывается шире. Хан бежит к Минхо по льду. Ли болезненно падает на колени. Издыхает. Белый змей приползает на его колени. Чёрных перьев всё больше. Кровавый молочный лёд.       Хан бежит. Падает. Пытается подняться. Каждое движение даётся тяжело. Минхо жмурит глаза. Чешуя белой змеи опадает на ноги Минхо.        — Быстрое начало — быстрый конец, — шипит змей. И Хан это слышит. Змей вонзает клыки прямо в колено Минхо. Ли откидывает голову назад.        — Минхо, нет! — вопит Хан, наконец вскочив со льда.       Джисон открывает глаза. Маленькое тельце схоже с дрожащим бельчонком в траве. Только и способен, что поджать хвост к себе, и поскакать по травинкам дальше. Кажется, что одеяло трясётся настолько, что сейчас сползёт с парней. Но нет — это грудная клетка дрожит. Плохо, очень плохо. Взглянул бы Джисон сейчас в зеркало — увидел бы свои боязливые алые глазки. Поэтому и не стоит зеркало напротив кровати Джисона.

lana del rey — yes to heaven

       — Хани? — рука Минхо поднимается под телом Джисона.        — Минхо! — Джисон сжимает кулачки у груди, и спиной делает рывок назад. Поднимает алые глаза на Минхо. — Как спалось? — улыбается Джисон, пока Минхо лениво разлепляет ресницы.        — Ты всегда дёргаешься во сне? — сонный голос Минхо звучит, как мурлыканье.        — Ой… — Джисон поднимает голову над плечом Минхо, напрягая пальцы над грудью Ли. Неуютно. Отводит взгляд, приоткрыв рот. — Прости.        — Не извиняйся, — Минхо беззаботно улыбается, выпрямив локоть над головой Хана. Гладит по голове.       Пальцы Минхо ныряют прямо в шелковистые волосы Хана. Джисон часто моргает, приоткрыв рот. Ли довольно проводит линию взглядом от глаз Хана к его губам. Минхо достаточно приложить палец к подбородку Хана, чтобы последний покраснел. Приближается. Притягивает застывшего Джисона к себе, мягко впивается в его губы. Закрывает глаза. Всё хорошо. Джисон делает то же самое, только когда видит прикрытые глаза Ли. Плавно шевелит губами под движением чужих. И поддаётся, когда человеческие руки тянут Джисона на себя. Минхо растягивает процесс в прикусываниях. Язык медленно скользит между губами. Джисон улыбается, охотно приближается. Минхо укладывает Хана на себя, прямо как маленькую и послушную кошку. Он рядом. Минхо хочет пить, Джисон тоже осознанно отрывается.        — Доброе утро, — уголок губ Ли тянется вверх. Оставляет тёплый медовый поцелуй сквозь чёлку.       Проводит пальцами от волос до предплечья Джисона. Одеяло кажется лишним. А может, одновременно и нужным. Вставать совсем не хочется. Пролежать бы так весь день. Джисон улыбается тому, как Минхо прикусывает губу. Одеяло на Джисоне будто прилепляет парней намертво к кровати. Глаза Джисона постепенно приоретают вновь чёрный оттенок. И вновь — поцелуй. Губы Минхо действуют успокаивающе. Поглаживают. Забирают с собой всю боль, страхи. Губы не так сильно сжимают, не впиваются клыками, как парой секунд ранее. Расслабься.       Запах лаванды плавно обвивает Джисона, залезает руками за одежду. Проводит пальцами по костям Джисона, словно по струнам арфы — так чутко и нежно. Играет мелодию, спускается пальцами вниз по телу. Уходящее оранжевое солнце прорисовывает черты лица Минхо. Прищуренные в удовольствии глаза. И Хан отстраняется от этих губ — только чтобы посмотреть в черты лица Минхо. В то, как солнце отражается в его глазах. Запрещённое, тёплое.        — Ты больше не возбуждён? — пальцы путаются в волосах Хана, массируют голову, Джисон подаётся выше.        — А? — Джисон непонимающе наклоняет голову.        — Глаза, — нежно проводит Минхо по ресницам Хана. Джисон на секунду жмурится, дует нос.        — А, — Джисон на мгновение отводит взгляд, приоткрыв рот. Соврать или нет? Разве заслуживает он слушать ложь? И будет ли легче мне, скажу я правду? Нужно ли ему знать мои печали? — Мне снился сон. — прикуси себе язык! С какой целью ты это сказал?! — Ты знаешь… Вампиры как звери, когда эмоции наполняют с головой. Когда проявляются эмоции, неподвластные контролю нашему… — остановись! — Вожделение, страх, животный гнев, волчий голод, всё это… Это всё видно по глазам. — молчание. И зачем я это сделал? Минхо поднимает брови, закинув руку на Джисона. Задумчиво отводит взгляд. Хан открывает рот.        — Признаюсь честно — не знал, — Минхо отвечает быстрее. — И какую эмоцию ты испытал?        — Мне… — а вот тут точно заткнись! — Снился… Кошмар. — фыркает последнее слово Хан с ударом сердца. — Моё преимущество путешествовать по чужим снам иногда выходит мне… Боком. — с неуверенной улыбкой ставит точку в предложении Джисон. — Мне спокойно в чужих снах, но я не люблю свои сны.        — Оу, — проходится пальцами Минхо по телу Джисона, разминает кожу с мурашками. — И что было в том кошмаре, хочешь рассказать?       Минута. Надутые губы Джисона. Солнце садится. Оранжевый свет в комнате тускнеет.        — Я не хочу пугать тебя, — не было ли это слишком грубо? А вдруг, он больше не придёт?        — Всё хорошо, — поцелуй в кончик носа. — Ты всегда можешь навестить мои сны. — Джисон кивает, утыкается губами в шею Минхо.       Глаза закрываются. И каждый раз открывая их — в комнате становится темнее. Солнце уходит от парней. Пускай они сияют сами, ради друг друга. Греют, как полуголый Хан на коленях Минхо. Освещают лучами, как Джисон держится за поясницу Минхо. Закрытыми глазами, без света солнца, находят губы друг друга. Твои глаза будут красными только при вожделении. Обещаю, милый.       Стук в дверь. Хан поправляет волосы, и пугливо отстраняется. Оглядывается на дверь, пока Минхо удерживает Джисона на себе.        — Войдите, — Джисон сам сползает с бёдер Минхо.       Каблуки. Йеджи заходит именно тогда, когда солнце уходит за горизонт. Минхо прекращает улыбаться. Хван на мгновение сияет алыми глазами.        — Что тебе здесь нужно? — сам напрягает спину Джисон.        — Господин, — кланяется Йеджи, скромно подложив руки на животе. — Минхо был вызван господином Феликсом. — ноздри Ли расширяются в напряжении. Щурятся глаза.        — Феликсом? — пару раз моргает Джисон. И переглядывается в недоверии с Минхо. — Это не может подождать?        — Нет, господин, это срочно, — не верь ей — Минхо настороженно смотрит на Джисона, приподнимает одеяло над грудью.       Джисон раздражённо вздыхает. Минхо смотрит на него со спины, и на его глазах пугливый вампирёныш превращается во взрослого человека. И неясно, что тому причиной. Волнение при объекте обожания? Тревога на пустом месте, чтобы взять всё в свои руки при экстренной ситуации? Хан лениво тянет кожу на переносице, и сгибает колени под одеялом.        — Подожди за дверью, — у Йеджи плохо получается скрыть удовлетворение, думает Минхо, когда та цокает каблучками из комнаты. И оглядывается на Минхо, думая, что победила.       Быстрое начало — быстрый конец.        — Мы ещё встретимся, — разворачивается Джисон к Минхо, и шёпот заканчивается поцелуем в угол скулы. Хан жмурится, пытаясь игнорировать всплывающую в мыслях цитату из кошмара. И будто вслух с ней спорит. — Это не конец, Минхо.        — Да, Ханни, — тянется руками к нему Минхо. И каждый прощальный поцелуй только тянет время до прощания.       А что, если он больше не придёт? Минхо не подозревает — тщательно обмякает в губах Джисона, пока не уходит. Вдруг, это наша последняя встреча? Он стал думать хуже обо мне? И увы, Хан, ты окажешься чертовски прав.

***

спустя несколько дней

      Глаза открывать больно. И дело далеко не в веках, нет, болят вовсе и не ресницы. Всё тело ноет, жалеет, что решило придти в себя. Чонин тоже жалеет, что просыпается. Вслух не говорит, зато, знает наверняка. Не успеет осознать, зато Сынмин и Ёсан над ним видят это. На языке вкус желчи. Сухо. Хочется пить.        — Очнулся! — и голова болит даже углубляться, кто же это выкрикнул прямо над золотой чашей чая. И выпьет это, разумеется, не крикун, не причина усиления мигрени Яна Чонина, разумеется, чаша врежется в губы самого Яна Чонина. — Он очнулся!        — Так, — Чонин узнаёт перед собой тётю Наён. Жену дяди, погибшую десятками лет назад. Моргает. Нет, не она, помнил бы он, как она выглядела. Тянет ему серебряную длинную ложечку, с которой обычно мешают кофе. А тут и не кофе — язык чувствует витамин. Нёбо щекочется. Хочется выплюнуть обратно, с остальным желудком. Нельзя.        — Как себя чувствуешь? — Сынмин дышит практически в лицо, Чонин прикрывает веки и закатывает глаза.        — Тошнить хочешь? — под кроватью слышится звон железа. Наён протягивает железный тазик, и Ян открывает глаза — видит на дне своё искажённое отражение.        — А… — Чонин бы хотел узнать, как он так быстро успевает встать и опереться на руки, жаль, и не спросишь.       А у кого спросить? Взгляд фокусируется. Взволнованный Сынмин всегда тут, как тут. И как уж без Ёсана? С другой стороны сидит, придавливает своим тазом одеяло. Сонхва, богу слава, хранит дистанцию — стоит у двери. Возможно, сделал пару слабых шажков в сторону кровати Чонина, после его пробуждения.        — Как вы, господин? — Чонин слышит над ухом слабый писклявый женский голосочек над ухом. Такое выдавливание, и попытка имитировать слащавость в голоске, Чонин узнаёт сразу. Выпрямляет спину резко, и выдыхает.        — Ты! — это первое, что выкрикивает Чонин, повернув голову. И жалеет об этом, раскашливается каплей витаминов. Юна, чёртова Юна. Вылезла будто из стены, ебучий призрак. Ян напрягает согнутое колено.       Он её совсем не заметил. Девушка сокрывает руки за спиной. Юна стоит в этом чёртовом платье, с оголёнными плечами. Наивно моргает, склонив голову. Чонину и вспоминать не приходится — пазл в голове сложился единой картинкой, без малейшей трещинки и ошибки. Только выпив с её рук, он начал задыхаться. Глядя на улыбку Феликса, и торжествующее лицо Хёнджина, тут и думать не пришлось долго. Её спокойствие, чёрт… Чонин движется ближе к Сынмину, стоящему с другой стороны от Юны. Ян широко открывает рот, и выставляет перед собой руки. Слишком много людей над кроватью. Наён слегка отходит в сторону от резкого движения Яна.        — Твоя служанка… — кашель Чонина кончается на строгом голосе Сонхва. Скрестив руки за спиной, Кан военной походкой движется к кровати. — Первой обнаружила тебя таким. И привела тебя в чувства. Ты был отравлен.        — Что?! — Ян глядит то на Юну, то на Сонхва. Вертит шеей, будто это и помогло бы.        — Злоумышленника мы уже нашли, — Наён звучит не менее холодно. Губы, прикрытые медицинской маской, будто не могут гласить ничего более оживлённого — чёткий тон, и устремлённый взгляд и близко не напоминают человека. — Это была Лиа.        — Что?! — повторяет Чонин, дёрнувшись спиной. — Нет!        — Я не ожидал от неё такого, — приговаривает Сынмин, наблюдая за реакцией Чонина.        — Нет! — голос осипает, приходится прочистить горло. — Нет, это какая-то ошибка!        — Мы уже её казнили, — произносит бесстрастно Сонхва.       Спина Чонина с ударом касается изголовья кровати. И даже мягчайший матрац не может смягчить удар. Ёсан, улюлюкающий «всё хорошо?» тоже уже не поможет. Лиа казнена. Это была Лиа. Она умерла из-за грязных игр над Чонином. Умерла, не успев пожить. Память означала её новую жизнь, и если это так, то она умерла младенцем. Жестоко задушенным, сброшенным со скалы. Ян широко открывает рот. Сынмин освобождает пространство у кровати, дёргает головой Ёсану, в знак сделать так же.        — Это-Это бред… — шепчет себе сам Чонин. — Они её подставили! — тишина в ответ.        — Чонин, — встаёт Сонхва напротив Чонина, привлекая общие взгляды. Тот щурит глаза, мимолётно пробегаясь по каждому. — Оставьте нас и Наён. — Ёсан и Сынмин кивают друг другу. Разворачиваются.        — Поправляйся! — улыбается напоследок Сынмин.        — Да, мы проведаем тебя, — поддакивает Ёсан через плечо. Чонин натянуто улыбается обоим, кивает.       Сонхва, не оборачиваясь, дожидается хлопка двери. Продолжает, лишь вскользь глянув назад:        — Юна, твоя спасительница…        — Нихрена! — Сонхва слегка дёргается от резкого крика Чонина. Тот энергично выползает с одеяла.        — Чонин, — успокаивающе выставляет перед собой руки в перчатках Сонхва. Чонин свирепо скрипит зубами, сжав в пальцах простыню. Наён шуршит аптечкой, пакетики и пилюли ударяются об стенки чемоданчика. — Ты можешь меня сначала послушать? — спокойный тон разъяряет сильнее. Вдох. Выдох. — Я расскажу тебе, потом все свои эмоции ты выразишь. — Сонхва сдерживает паузу, вздёрнув эполетами. — Ладно?       Глубокий вдох. Медленный выдох. Вдох. Выдох. Кивок.        — Я понимаю, ты не хочешь в это верить, но Лиа — предатель, — у человека без прошлого не может быть настоящего, и нет смысла на будущее. Чонин проглатывает недовольство, и готовится им тошнить через крики. — Лию видели с этой бутылью в руках, когда она подлила тебе яд…        — Лиа первая побежала мне помогать! — возражает Чонин, нахмурив брови. Наён встаёт рядом с Сонхва.        — Дослушай! — гаркает Сонхва, что Чонин скукоживается. Юна вздрагивает — слышно по шороху юбки. — Лию видели в сговоре с твоими непрителями из гарема. Те были казнены.        — Хёнджина и Феликса казнили? — Чонин не жалеет о своей излишней эмоциональности ничуть, резко выкрикивает.       Даже когда те замолкают. И даже когда Сонхва меняет оттенок взгляда с осуждающего на «непонимающий-осуждающий». И даже равнодушные глаза Наён, разбавляются еле заметными нотками удивления. Брови слабо приподнимаются, но вампирша отводит взгляд. Сонхва осторожно оглядывается, припрятав руки за спину. И понижает голос:        — А они тут причём?       Чонин слышит в голове звук проигрыша. Как из 3D-игры на приставке. Будто Чонин проиграл сейчас Уёну, когда они сидели в антикафе. И если Ян мог раньше с улыбкой закинуть шею назад, на скользкую спинку дивана, и протянуть жалостливое «не-е-е-т» под хохот Уёна, то сейчас нет. Сейчас это тотальное «Wasted». Никакого Уёна рядом, нет запаха пакетированного чая с виноградом. Чонин проиграл. И здесь не будет шанса перезапустить игру, потыкать снова вверх-вниз-удар. Ян не моргает, устремившись в одну пустую точку. Сонхва морщится, но продолжает:        — Я понимаю твой шок от предательства Лии, — говорит спокойным, ледяным тоном. Каждое дыхание даётся тяжелее предыдущего. — Но таков мир гарема. Мы стараемся сохранять порядок, пусть соперники и любят строить козни.        — Она! — дёргает рукой Чонин, тыча в Юну пальцем. Юна невинно ахает. — Она с ними в сговоре, и подставила Лию! — нвыпрыгивает из одеяла Чонин.        — Оу… — глупо хлопает ресницами Наён в сторону Пака. Чонин попускает воздух через зубы, обозлённо дёргая головой то на хрупкую Юну, то на непроницательного Сонхва, то на озабоченную Наён. И сложно себе признаться, что взор Наён не на Чонина, лишь разъяривает больше. — Видимо, он был отравлен особо тяжким ядом… — девушка на цыпочках подходит, и что-то шепчет Сонхва, прикрыв рот рукой. Сонхва не шевелится, и на мгновение его выражение лица меняется — нижние веки опускаются до подобия ужаса.        — Что? — нервно сглатывает Чонин, когда очередной крик отдаётся жаждой. Злость кипит в горячих кулаках. Переводит ненавидящий взгляд на Юну. — Чем ты меня отравила?!        — Господин, я… — мямлит Юна, опустив голову.        — Я понял, — Чонин переводит взгляд на господина, и видит снова охладевшее выражение лица. Пак выпрямляется, поправив чёлку.        — Что? — каждое слово сходно с тонкой струной.        — Чонин, я начну издалека, — всё тело Яна напрягается. Нельзя, нельзя, ни в коем случае нельзя кричать. Кипи внутри себя. Закрывает глаза, веками сжимает глазные яблоки. — Этот яд заварен из лепестков магнолии. И он очень сильный. Выпив его, ты, конечно, сначала очищаешь желудок. Пока ты был в отрубе, ты не осознавал даже, что тебя тошнило — ты быстро терял сознание вновь. — в голове сразу картинка — Чонин просыпается, выплёскивает рвоту, и закрывает вновь глаза. Ян скрипит зубами до утяжеления в дёснах. — Ты был в таком состоянии последние два дня.        — Я проспал два дня… — шепчет Чонин, слегка расслабив веки. Выдыхает. Сонхва кидает очередной зоркий взгляд, Яну остаётся лишь покорно кивнуть.        — И… — Сонхва хрипит на конце гласной. — Возможно, яд в тебе остался. Сейчас мы проводим всевозможную интоксикацию твоего организма. Поскольку, ты в сознании уже… — подглядывает в наручные часы Сонхва. — Десять минут! Ты должен помочь нам и себе вывести яд из организма. Пей лекарства. — Чонин глядит на Наён, и медсестра ему кивает. — И побольше ешь, пей, ходи в туалет, даже не смей оставить хоть крошку на тарелке — подохнешь сразу.        — Спасибо за заботу, — смягчается в движениях Чонин, расслабив пальцы рук. — Но Лиа здесь не причём.        — Видишь ли, — кажется, будто Сонхва игнорирует эту фразу, оставаясь на своём. — Этот яд — особо тяжкий. Он действует на психику. Своего рода алкоголь, но действует в обратную сторону. У тебя наблюдается повышенная возбудимость, бредовые мысли, излишняя потливость и чувствительность. — Чонин действительно чувствует мокроту в подмышках. Одежда гадко липнет, хочется вылезти из неё, да сил нет. — Скачки настроения — ты можешь хохотать до смерти, и через минуту бросаться на всех, как псина. Тебя могут преследовать галлюцинации, так действует магнолия на людей. Побольше спи сейчас. Не выходи пока из комнаты. Юна присмотрит. — под ладонью потеет простыня.        — Лиа. Здесь. Не. Причём. — Чонин трогает пальцами линии руки. Горячо, скользко. Отвратительно. Каждое слово будто назло бесит больше. — Эта гадина отравила меня! — слабый рассудок проигрывает хищному гневу. Злость ослепляет глаза — Чонин даже не глядит в сторону Юны, показывая на неё.        — Откуда же у обычных людей яд… — Наён подносит ко рту ногти, нервно проводя по области клыков через маску.        — Наён, — мгновенно осадил её Сонхва, лишь взглянув искоса. Сонхва, продолжая стоять как вкопанный, спокойно отвечает Чонину. — Юна помогла тебе, пока Лию видели с недоброжелателями. Это бредовые идеи… Когда ты придёшь в себя, ты поймёшь. Твоя агрессия — это не ты. Это яд.        — Вы хотите сказать, я сумасшедший?! — Чонин дёргается с кровати, и Сонхва делает шаг назад. Пак не пытается скрыть во взгляде равнодушие, пусто моргая в сторону Чонина. — Я спятил, да?        — Юна, запри его, чтобы он не причинил никому вреда, — кажется, будто лик Чонина в глазах Пака исчез.        — Какой «запереть»… — Чонин кривит челюстью, схватившись за матрац. — Вы думаете, я чокнутый?! Решили избавиться?        — Наён, побудь с ним, — кивает Сонхва девушке. Тот бесстрастно отворачивается, и идёт к двери. Не смотрит на Чонина. Медсестра чутко подсаживается рядом.        — Так вы с ними заодно, да?! — Наён обречённо глядит в сторону Пака.        — Усыпи его, — Сонхва подходит вплотную к медсестре.        — Себя усыпи! — читает Чонин по губам Пака.       Сонхва пропускает это мимо ушей. Ян видит, как руки вампиров соприкасаются. Сжатые пальцы Наён быстро прячутся за спину. Между пальцами проскальзывает блик железной ручка. Ключ. Чонин вскакивает, и начинает казаться, что он уже не первый. И если его усыпят здесь и сейчас, далеко не последний. Дёргается. Хочет сбежать. Почти выпрыгивает из кровати. Сонхва захлопывает дверь.        — Нет! Выпустите меня, пожалуйста! — Чонин бежит к двери.        — Чонин… — Наён не кажется серьёзной преградой, однако, её приближение замедляется. И сбивает с толку. Чонин оступается назад. Сердце бешено колотится. Ударь. — Мы хотим, как лучше… — кажется, эту фразу Чонин уже слышал в избитом ужастике про психически больных. Это бесит. Ударь. Глаза на лоб лезут, зубы скрипят. — Ты сейчас выпьешь кое-что, и поспишь. В тебе сейчас избыток норадреналина… — ударь. Она разводит руками плавно, не прерывая зрительный контакт. — Ты можешь навредить себе или окружающим. Ты попьёшь… — Наён наклоняет голову, сжимает всё пространство вокруг. Чонин неосознанно движется назад, спотыкается о свои собственные ноги. — И ляжешь спать. Хорошо?        — Нет… — ногти впиваются в кожу ладони. — Я не болен… — мотает головой Ян. — Пустите меня! — резкий рывок — Юна хватает за запястья сзади, запрокидывает их на уровень шеи. — Отпусти! — горланит Ян.        — Господин… — Юна пищит, как бездомный котёнок в чьих-то сильных руках. Так жалко, что хочется затопить. Мямлит, и слова полного сказать не может. — Ложитесь, пожалуйста, выпейте сейчас успокоительное…        — Пусти, сука! — вырывается Чонин руками вперёд. Слюни со злости каплями летят в стороны. Оборачивается, слепо кричит, сгорбив спину. — Это ты должна была сдохнуть! Ты! — показывает на неё пальцем Чонин. Юна терпеливо кивает, прячет глаза за веками. Она совершенно никакая. Не имеет личности, мнения. Тень, глупая и бесполезная тень, так и может за тобой волочиться и повторять твои движения. Жестоко. Нет. Продолжай.        — Ты сейчас ляжешь, — Наён говорит с успокаивающей монотонностью. Ян замечает, как её руки скользят в карман. Ключи. — Я сделаю тебе укол. Не больно. Ты уснёшь. — слова Наён напоминают прерывистую рацию.        — Вы убить меня хотите! — кричит навзрыд Чонин. Горло начинает болеть, но Чонин этого уже не замечает. — Убийц…       Где же ты, Чан? Ты так нужен, где же ты сейчас? Девушки с обеих сторон идут вперёд, прямо на Чонина. Окружают. Глупо. Такие мелкие, их легко сейчас избить, ударить, положить, победить. Маленькие преграды, совершенно невесомые, превращаются в туманную дымную западню. Чонин сам не замечает, как садится на кровать.        — Уйдите! — чужая рука хватается за предплечье Чонина. Крис… Где ты? Чонин дёргает рукой, безуспешно — он обездвижен.       Жёлтый круглый свет в люстре переливается белым, ослепляет до черноты. Это не тебе повезёт, если ты будешь в покоях повелителя. Повелителю повезёт быть в твоих покоях. Чонин приоткрывает рот. Наён присаживается около него. Рука Яна ослабляется. Затекает. Лию казнили. Из-за меня.        — Держишь его?        — Держу.       Крик перетекает в частое дыхание. Диафрагма дёргается, спиной импульсивно подпрыгивает от кровати. Это похоже на конвульсии. Летающие мушки в глазах меняют направление и размеры. Не хочется глядеть куда-то, кроме потолка. Наён удерживает руку. Злость прозрачным туманом рассеивается в голове Чонина. Выжимает из Яна весь нектар, оставляя от его подобия тела только кожуру. Проезжается по фрукту, превращает тело Чонина в жухлую и гнилую, безвкусную кожуру. Что-то холодное растирается по руке Чонина. Стоны ослабляются до охов. Игла входит в вену. Наён давит на шприц, разглядывая Чонина. Поникший взгляд. Шея расслабляется, откидывается назад. Охи затихают. Юна отпускает его руку. Тело обмякает в кровати, и веки Чонина слипаются сами.

***

      Дни без Джисона превращаются в одну бесконечную рутинную резину. Минхо поглядывает на дверь рядом с покоями Хёнджина. Сонхва неустанно стоит, охраняя дверь на балконе. Хван что-то лепечет спереди, пускай и его голос сливается в единый белый шум для Минхо. Когда же мы вновь встретимся? Девушки в гареме изредка шепчутся. Шея болит задираться к верху. Хани, я хочу тебя.       Полные коридоры без Джисона пусты, как никогда. Минхо и сам себе поражён — как, как бывает такое, что скучаешь по чужим клыкам и рукам? Хочется мысли сдержать при Сонхва, да льются потоком воспоминания. Заставляют остановиться посреди ходьбы, смущённо и радостно опустить голову. А потом вспомнить. Вспомнить.       Не избалуй себя одной ночкой, ты же человек. Нахальный оскал Йеджи, когда та вела его по коридору, увела, нагло выхватила из объятий Хана. Минхо, ты это, не привязывайся, одного раза тебе хватит. Вынужденный и привычный кивок Хёнджина, с болью в спине от постоянных поклонов. Забудь о нём. Навязчивый гипноз Феликса. Который не помог, увы. Я понимаю его, как вампира. Ты паренёк смазливый, всего-то. воспринимай это, как знаешь, м-м-м, одноразовое удовольствие. Два раза будет тебе жирно, надо же ему с чем-то сравнивать. Хёнджин и то без гипноза звучит правдоподобнее. И это бесит. Каждое слово свежо хранится в воспоминаниях.       Осуждающий взгляд Сынмина с тёмных углов коек парней. Минхо быстро отворачивается к Хёнджину. Кажется, будто к бутыли яда Чонину, касалась и рука Ли. Минхо будто бы прикоснулся к смерти Чонина тем, что ничего не сделал. Не отпрянул руку, не отговорил Хёнджина. Своими безучастными, апатичными, подвисшими руками мог ласкать Хана Джисона, одновременно убивая ими Чонина.        — Ты зачем ворон считаешь? — резко отбирает Хёнджин у Минхо все его мысли. — Ты вообще меня слушаешь?        — Да… — лжёт Минхо, рассматривая пол.        — И что последнее я сказал?! — в последние дни, Хёнджин стал всё более невыносимым. Никакого времени наедине с собой, тебе нельзя думать о себе. Ты вникаешь в мою личность, иначе у тебя не будет своей. Выбирай: или ты, или я. Или Джисон, или я. — Минхо, разве я многого прошу у тебя? Разве ли я надоедаю тебе? — повышает голос Хёнджин, и коридор вокруг сужается.       Люди похожи на силуэт, маленькие и безликие фигурки. Их безучастные улыбки только подавляют. Минхо глядит на Хёнджина, и эту напряжённую паузу. Гарем живёт, как жил вчера. Вечные разговоры, еле доносимые до ушей. Хёнджин осуждающе смотрит. Ёсан осуждающе смотрит. Вешают чужие грехи на тонкую шею Минхо. Надоело. В чём прок от моих советов, раз я сам веду себя, как терпила? Застывший уничижающий взгляд, беготня зрачков от одного к другому. Страх застревает в жилах. Минхо сжимает потные кулаки, что пальцы сами скользко липнут к ладони.        — Да, надоедаешь, — кричит Минхо. Все в гареме разворачиваются. Порядок нарушен. Нейтральный Сонхва, всегда хранящий положенный ему нейтралитет, даже проявляет интерес. Смотрит за всем с балкона. — Я не твоя игрушка! — Хёнджин вздрагивает. Минхо активно жестикулирует, разводя руками. — Я живой человек, чего тебе никогда не понять. — Минхо выражает вслух все свои крикливые, нецензурные мысли. — Блять, отъебись от меня! Я буду, блять, с Ханом встречаться, и вы и ваши ебанные игры мне не помешают! — переводит воздух. — Ты, блять, бросишь меня, как свой очередной трофей, когда тебе надоест со мной играть! Как с Сынмином, да?! — Сынмин тоже поворачивает голову, удивлённо открыв рот. Минхо, наконец, открывает рот, даёт воздух горлу, и кричит. Громко, чтобы слышали все.       В своих мечтах, разумеется.        — Последним, что ты сказал, было то, что Чан скоро возвращается, как передали тебе твои родственники. Для достижения больших земель ему требуется больше ресурсов, и вполне возможно, что он привезёт государя Румынии, для более компромиссного деления пищи и передачи ресурсов и информации, — уныло проговаривает Минхо, проглотив весь свой гнев большим куском мяса.       Кусок застревает в горле. Поперхнуться, подавиться, раскашляться, потерять воздух, и умереть глупейшей смертью. Агрессия еле-еле глотается. Нет. Сегодня, со всеми сожалениями и ненавистью, Минхо будет жить. И никто его не спросит, хотел бы он действительно выжить сегодня.        — Верно-о, — Минхо всегда узнает по голосу, когда Хёнджин улыбается, даже если тот уже отвернулся. — Хм, как думаешь, этот сорняк успеет помереть до приезда повелителя? — поднимает голову Хёнджин к этажу фаворитов.        — Ты, — резко подходит Сынмин к Хвану. Хёнджин напрягает спину, двигаясь вперёд. Ужас застывает в глазах Хёнджина. Минхо и сам удивлённо поддёргивает плечами. — Твоих рук дело. — это и малюсеньким намёком не звучало похожим на интонацию вопроса.       И никто. Никто кроме Сынмина в этом помещении не посмеет обратиться к Хёнджину на «ты». Здесь ни одна живая душа, мечтающая прожить хотя бы до вскармливания, ни за что не посмеет так резко подойти к Хёнджину. Даже Минхо, в жизни никогда не вызовет такой взгляд, полный ужаса.        — Ты… — оглядывается по сторонам Хёнджин. Все вокруг будто смотрят на него — взгляд падает на каждого в комнате, и все они просекают его неудачу. Хёнджин выпрямляется. Глаза становятся алыми, как волосы. — Не в твоей компетенции так говорить со мной, сосуд. — процеживает клыками Хван.        — М-м, — Сынмин не теряет уверенности, и это пугает. В такой бедняцкой кофте и обыкновенных замшевых брюках, Ким должен казаться более жалким. Не наоборот. — Ты просто его боишься. Человек забрал твоё место. — и каждое новое слово заставляет Хвана ощериться. Скрип напоминает рык. Хёнджин щурит глаза в сторону Сынмина. Ноздри становятся шире. — А ты? — Хёнджин перемещается за спину Сынмина, но Ким быстро оборачивается. — Так и будешь дальше телепортироваться? — Ким звучит абсолютно равнодушно, что до ужаса пугает даже Минхо. Улыбчивость и приветливость остальным новеньким гарема улетучивается в единое мгновение.        — Минхо, пошли, — опустив голову, из-за спины бормочет Хёнджин. Минхо даже не шевелится с места.        — Тебя даже сосуд пугает, — никто в гареме будто бы не слышит фразы в диалогах парней. — А ты до сих пор боишься признать, что проиграл.        — Я не проиграл, — Хёнджин исчезает с глаз Кима, и оказывается за спиной у Сынмина. Леденящий голос до мурашек. Сынмин резко выдыхает, когда Хёнджин касается его талии, и вплотную к уху произносит. — Мне только чужие глаза мешают свернуть тебе шею прямо сейчас. Я могу в любой момент убить тебя, как только они перестанут смотреть, Минни.        — Ты не сможешь убить меня, — Минхо продолжает только лишь наблюдать за тем, как Сынмин отходит от Хвана на приличное расстояние. Ким уверенно мотает головой, бесстрашно глядя в красные глаза Хвана.        — Не бери меня на слабо, — придвигается ближе Хёнджин. — То, что было, является не помехой, а стимулом.        — Мне недорога моя жизнь, но ты слишком слаб, чтобы её отобрать. Даже обидно, — Сынмин продолжает шагать назад, скрестив руки за спиной. — Хванни. — Минхо в ужасе открывает рот.       Сынмину не жить. И Хёнджин, глядя алыми глазами на Кима, напоминает себе хищника. Пухлые губы упрямо вместе сжаты до побеления. Клыки вот-вот сломаются друг о друга.       Хёнджин исчезает. Оказывается на балконе фаворитов. Сынмин пускает саркастичную и победную усмешку. Хван дёргает головой в сторону двери, глядя на Минхо. Сонхва оборачивается на Хвана, уложив руки поверх балкона, двигаясь корпусом назад. Хёнджин напоследок смотрит на Сынмина. Мальчишка вздёрнул на него шею, пристально смотрит, знает от и до каждую нечеловеческую слабость. Сломать легко, так легко. И ничего, вовсе ничего не получить за это. Минхо несмело обходит Сынмина, и к счастью для самого Ли, остаётся проигнорированным. Поднимается по лестнице, пока Хёнджин застревает в дверях. Обмен взглядов никогда не будет понятен ни всем вокруг, ни им самим. Не несущие никакого смысла переглядывания затыкают пробкой всплывающие слова о любви прошедших дней. Минхо оказывается у Хёнджина, пока тот задирает шею назад, внимательно прожигая взглядом фигуру Сынмина внизу. Что бы там Минхо ни говорил, неважно. К Сынмину подходит Ёсан, и сейчас бы Хван, подобно Паку, хотел бы услышать этот диалог:        — Это точно сделал он, — а если быть вернее, монолог. — Проследи за ним.       Сынмин, в это же время, читает по губам Хёнджина. Минхо не слышит, лишь остаётся ему строить догадки о беззвучном шевелении губ. Но Сынмин чётко понимает, что Хёнджин говорит, не произнося ни звука. Сонхва же, почему-то, ничего не слышит, ни у себя в голове, ни снаружи. А Сынмин бы с точностью ответил, что сказал сейчас Хёнджин. И это:        — Я убью тебя.

***

      Каждое пробуждение будто хуже предыдущего. Во рту суше и суше, вкус кислоты приумножается с каждым вдохом. Чонин тянет затёкшую руку вперёд. Хочется по привычке взять в руки телефон, но пальцы лишь разминают воздух. Похмелье. Он только что проснулся после ночи в клубе с Уёном, сейчас захочется выпить пару таблеток и лечь спать обратно, проснуться от звонка Уёна. Вот-вот, через секунду, нахлынут воспоминания прошедшей вечеринки. Сейчас…       Нет. Он всё ещё здесь. Проснётся здесь, один. И уснёт, один. Потно. Снял бы кто футболку. Чан бы снял. А где Чан? Чонин принюхивается к запаху тела, и кривится — срочно, очень срочно нужно встать под струйки воды.        — Крис… — полусонным голосом тянет Ян. — Где ты…       Жмурит глаза. Вертит затёкшей шеей. Приподнимается на больных руках. Одеяло помято под ним. Простынь такая жёсткая. Стакан на тумбочке только с парой капелек воды на донышке. Дверь открыта. Наконец-то. И никого нет. Замечательно. Вскакивает с кровати, еле влезая в кроссовки. Пятки почти как тапочками топчут пол. Спотыкается об тазик, со звоном роняя его. Тазик с грохотом катится по комнате, пока Чонин выбегает из-за двери.        — Чонин! — приглушённо доносится до слуха голос Сонхва. Тяжёлая рука ложится тому на плечо, и Чонин резво дёргается. — Иди обратно… Я же говорил… — Чонина пошатывает, Сонхва двоится, троится, чёрт, сколько его здесь?! — Я вам говорил, дверь закрыть! Наён! Юна! Где ты была?!        — Я-я несла воды господину! — опять мямлит. Уши вянут это слушать. — Господин, вам лучше… — слух до головокружения обостряется, когда пальцы Юны пролезают сквозь согнутый локоть Чонина.        — Пошла нахуй, — а тот отдёргивается.       Графин с водой в её руках падает. Льётся вода, по которой вниз бежит Чонин. Чудо. Даже не поскользнулся ни разу. С бешеным ритмом сердцебиения, перепрыгивает ступени.        — Чонин! — кто это сказал?       Зрение портится. Чёрт, нет-нет, остановись. Они сейчас подумают, что ты ненормальный. Одышка. Стой трезво. Будто ты не пил. Ты и так не пил, но будь трезв. Руки по бокам. Облизывает верхнюю губу, будто бы это избавило от жажды. В горле хрипит. Нет. Не кричи. Спокойно. Колотится сердце до звона крови в ушах.        — Чонин! Вернись в покои! — кричит Сонхва с балкона. — Ёсан, останови его!        — Чонин! — хватается рукой Кан за локоть Яна. Чонин ударяет того локтём в рёбра, и отбегает под его болезненный стон.        — Сегодня у нас будет ужин… Сегодня у нас будет ужин… Ужин… — Хёнджин выходит из покоев. И он точно не повторил это несколько раз. Беззаботно оглядываясь на Минхо. Нет. Он явно не троится сейчас. Ловит взгляд Чонина. Задерживается. Останавливается. Надевает маску, обращаясь к сзади идущему Минхо. — С ним всё нормально?        — Это ты сделал! — разъярённо кричит Чонин, смотря наверх. Оголяет дёсны. Процеживает зубами. — Ты меня таким сделал! Ты-ы!       Хёнджин обводит взглядом толпу. Вынужденно кривит губы. Закатывает глаза. Со вздохом идёт вниз по лестнице, волоча за собой Минхо. Ли не сводит испуганного взгляда с Чонина. Со стороны это выглядит ещё хуже — с растрёпанными волосами, тот сжимает зубы, стоит в боевой позиции. Глаза в бешенстве растопырены, кажется, в них сосуды вот-вот лопнут. Любой, кто двинется к нему хоть на сантиметр, будет избит. И ему будет плевать, кто именно.        — Сумасшедший! — со всех сторон летят чужие слова.        — Что он опять творит… — смазанные, приглушённые.        — Господи… — корпусом Чонин вращается туда-сюда.        — Что произошло? — рот Хёнджина будто превращается в заглавную букву «о». — Что с ним? — Хёнджин на секунду сам верит своей притворной озадаченности.        — А тебе-ли не знать?! Что ты со мной сделал?! — ноги ватные. В глазах только Хван, вставший ровно на второй ступени. Чонин мгновенно срывается с места, бежит к вампиру. Ничего не видно. Туманно. Устранить. Бей его.       Сонхва мгновенно удерживает его локти, не давая шевельнуться. Руки Чонина больно ударяют воздух. Течёт слюна, но в горле всё ещё сухо. Сгибаются колени. Пятка вздирается к верху. На лице искажён нечеловеческий ужас. Яд возвращает к животной природе. В нёбе будто привкус магнолии. Ужасно. Отвратительно.        — Пусти! — кричит. Болезненно согнутый локоть. — Пусти, говорю! — слюни летят от брекетов. Пинок сзади. Локти болят от сильной хватки. — Это он убил Лию, не понимаешь?!        — Чонин, идём наверх, пожалуйста, — приговаривает сзади Пак, но это не действует успокаивающе. — Стража! Чего вы стоите?!        — Всем оставаться на своих местах! — бегут к Чонину Юнхо и Минки, и какая-то ещё парочка тупоголовой охраны.        — Хёнджин, это уже слишком… — это минимум того, что он хочет сказать Хвану и максимум того, что он действительно может сказать Хвану. Минхо встревожился — видеть Чонина таким неестественным чувствуется отвратительно.        — Дорогу-у! Госпожа Ёндже! — охранники открывают шире двери.        — О, — именно в этот момент Хёнджин поднимается на одну ступень выше, к Минхо. — Не слишком, как раз. — Чонин будто не слышит этого, с кряхтением дёргает головой.        — Нет-нет-нет… — Сонхва чувствует, как человеческая кожа выделяет пот с чужих волос. В голове слышен чужой белый шум. Почему я. Отпустите меня. — Я прошу, Чонин, хотя бы… — госпожа приближается, волоча за собой подол синего бархатного платья, приподнимая юбку. — Хотя бы притворись, пожалуйста. — кажется, до Чонина доходит. И тот опускает голову, хотя, начинает дрожать, как банный лист.        — Что здесь происходит? — глаза в пол. Минки и Юнхо совершают поклон, встают спиной к Чонину. Тот болезненно сгибается, скрючивается. Часто дышит. Пытается хотя бы пол под ногами увидеть.        — Госпожа, у него жа… Жар! У нашего мальчишки жар! — под смытый голос Юнхо Чонин прикладывает язык к нёбу. Никаких слюней, только магнолии. Будто лепестки во рту. Нет. Показалось. Это было бы слишком. На всякий случай кашляет.        — Да! Мы как раз вели его в отдельную палату! Не надо беспокоиться, госпожа! — Сонхва облегчённо вздыхает, когда Минки продолжает тараторить. Отпусти меня, мне плохо. Я хочу в душ, пожалуйста.        — У него бешенство, — резко произносит Хёнджин. Чонин поднимает затуманенный взгляд. Сонхва мотает головой. От руки Пака становится даже жарче. — Нападает здесь на всех.        — Неправда! — кричит сзади Сынмин. Хёнджин вежливо сохраняет паузу молчания, слегка приоткрыв рот. Снова делает наивное лицо, и ему все верят. Безучастно улыбается, применяет актёрскую игру. Как надо сделать, чтобы показать испуг? Поднять брови, привести лёгкие в частую работу. — Он…        — А что только что было? Кидается на всех, — Хван видит, как госпожа непонимающе вертит короной. Ловит её взгляд. — Госпожа, я бы вам не советовал подходить близко. — да что ты, блять, несёшь… Чонин поднимает дрожащую голову на шее. Кажется, будто голова перевешивает остальное туловище. Руки дрожат. Я хочу почистить зубы. В зубах будто желтизна, липкая, неприятная. Оттуда будто и несёт смрадом.        — Минхо, скажи им! — Ли шарахается, как слышит своё имя.        — Минхо, — строго подмечает Хёнджин, говоря сквозь зубы.        — Ты… — Чонин понимает по опущенному взгляду.        — Позвольте, госпожа, — делает шаг вперёд Чонха. — Я проверю его.        — Отпусти! — не выдерживает Чонин, и дёргает руку. Опускает голову, когда Чонха подходит к нему вплотную. Видит только её белое, слепящее короткое платье. Пайетки больно отражают свет, ударяют по глазам.       К ноздрям Чонина приближается запах терпкой душицы с примесью мяты. От излишне сильного запаха кружится голова. Больше тошнит. Поднимает голову на Чонху. Её красные глаза вдумчиво рассматривают каждую черту лица Чонина. И видит та, мягко говоря, не лучшую картину. Похожий на изголодалого мученика. Болезненно-бледного, как будто вампира. Хуже — больного вампира. Впалые глаза апатично смотрят на неё. Яд действует, распространяется по всей крови. Чонха аккуратно касается его лба, пробирается пальцами сквозь чёлку. Горячий.        — У него жар, — рассматривает его сухие корки на щеках. Губы бледно впадают, синеют. — От него нельзя отходить.        — Он в таком состоянии уже три дн… — сообщает сзади Сонхва.        — Меня отравили! — хватается тот ей за локти. Та охает, отдёргивается. — Вы не понимаете, он! Хёнджин меня отравил!        — У него бред. Разве ли безопасно оставаться в гареме с такими людьми? — продолжает сладко говорить Хёнджин, словив взгляд госпожи. Оказывается возле него. — Вы уж не обессудьте, но он кидается на обычных людей… Совсем слава в голову ударила?        — Я убью тебя! — срывается с места, как с оков, Чонин, и движется в сторону Хёнджина. Мгновенный и общий стон со всех сторон. Ёндже испуганно охает, на шаг отойдя назад.        — Э-э, стой! — выступает руки перед собой Минки, ограждая госпожу.        — Застынь! — слышен голос Йеджи. И действительно — одно сияние её красных глаз, и тот будто замораживается на месте. Йеджи подбегает, пока Феликс спокойной походкой идёт позади. — Я еле успела, госпожа! — Йеджи останавливается возле брата.        — Фуф! — резко вздыхает Юнхо.        — Боже…        — Чонин… — с жалостью произносит Ёсан.       Ян так и застывает в позе, после которой однозначно рухнет на пол. Согнутое колено, расставленные по сторонам локти. Приподнятая левая пятка, правое высоко задёрнутое бедро. Даже рот нельзя открыть. В глазах темнеет. Сухо. Пальцы не могут шевельнуться даже на ногах. Всего лишь двигает зрачками.        — Видите? — Хёнджин даже не дёргается. Встаёт рядом с Ёндже, осуждающе смотрит на Яна.        — Госпожа, это недоразумение, — начинает спокойным бархатистым голосом Сонхва, подойдя ближе к Ёндже. Та неверяще смотрит на него, сужая свои подведённые глаза. — Е-ему нужно отлежаться и вылечиться! — заканчивает он менее спокойной интонацией.        — Госпожа, Вы в порядке? — подходит к ней Феликс, взволнованно вертит головой. — Дракула, какой невежливый сосуд! — только тебя тут ещё не хватало.        — Ужас… — Ёндже в шоке складывает ладони на линии груди. — Какой ужас… А если бы это была не я, а кто-нибудь из гарема?! — как будто тебе не всё равно на людей. Та хватается за сердце, в страхе дышит. К той подходит Чонха. — Сонхва! Твоё дело хранить покой и порядок в гареме! Почему ты нарушаешь свои обязанности и позволяешь таким больным людям здесь быть?        — Госпожа… — Юнхо с сочувствием смотрит на Пака.        — Сумасшедший… — однажды этот гомон в гареме утихнет.        — Его что, выгонят сейчас?        — А вы помолчите! Не стыдно шептаться при госпоже?! — гаркает на них Минки. Даже не глядя на прислужников, Чонин знает, что те покорно опустили головы.        — Я отныне не желаю его здесь видеть! Мало ли, заразит ещё кого-нибудь! Пускай не пугает здоровых людей и вампиров! Стража! — Ян слышит и видит, как сзади и спереди стражники идут с дверей. — В темницу его!        — Нет… — первое, что произносит Чонин, когда язык может шевелиться вновь. Только язык. — Не-ет! — остальное тело парализовано.        — Госпожа! Но если…        — Не желаю слышать ничего о нём! — разворачивается Ёндже, и идёт вместе с Чонхой. — Стража, увести! Продолжаем заниматься своими делами! — с этими словами, Ёндже покидает гарем.       Сонхва вынужден отойти, когда стража так легко берёт под руки Яна. Ни сопротивляется, ни дёргается. Три сильных человека уводят, хватают, скручивают запястья.        — Нет-нет-нет! Пожалуйста, нет! — Йеджи с клыками улыбается, сияет алыми глазами. — Оставьте меня! — и тот, наконец, может шевелиться. Только толку от этого не будет. Хоть рыпаться будет, хоть пинаться, хоть кусаться. Три человека будут сильнее, чем он, больной. Силы покидают его с каждой минутой всё больше. — Оставьте меня! — крики отдаляются за дверь. — Меня отравили! Я не сумасшедший!        — Боже, бедный… — выдыхает Юнхо, проводя того взглядом.        — Ужас…        — Его судьба так и наказала.        — Мне страшно.        — Эй-чщ! — шипит Минки, обернувшись на бубнящих девушек. — Что вам было сказано?! — размахивает тот рукой. Девушки закатывают глаза и отворачиваются. — Продолжайте дела свои! Ужас, сплетницы! Мало вам всыпать плетей?       И кажется, будто ничего только что и не было. Гарем всё так же вечно бубнит. Минхо всё ещё прилипает к Хёнджину не по своей воле. Йеджи и Феликс, хихикая, обсуждают что-то свое, вдали от всех. Всё точно так же. Сонхва в ужасе смотрит на эту четвёрку. И сколько ещё будет длиться эта безнаказанность?        — Ты чего? — похлопывает его по плечу Минки. — Выглядишь белее обычного, котик.        — Сколько ещё людей должно умереть из-за них? — Сонхва несколько раз моргает, совершенно не глядя на своего собеседника. Тот выдыхает. — Ладно, иди пока на кухню, разберись, что там с ужином.       Минхо сжимает себе предплечье. Это всё неправильно. Неверно. Удар по костям сердцем изнутри. Ещё. Ещё. Чонина больше нет в живых. Того мальчика, на пару классов младше, его больше нет. Блять, он убит. Руками Минхо. Безучастием. Ли оглядывается на замертво открытую дверь покоев Чонина. Пустую комнатушку, из которой Ян больше не выйдет. И по вине Минхо.        — И так будет с каждым, кто встанет на моём пути, — с лёгкой улыбкой проговаривает Хван.

***

      Каждое пробуждение всё более ненавистно. Встаёт, еле шевелится. В глазах темно. Показалось, что не открыл глаза до конца. Здесь тесно. Напротив грязная ржавая стена, по которой будут продолжать течь проточные канализационные капли. Сгибает пальцы под ладонью. Пальцы еле вздрагивают. Локоть выпрямляется с хрустом. Конечности тянутся. Ян лениво мычит. В руках закипают волдыри. Холодок тюремной камеры пробегается по потной коже. Еле на руках стоит.       Стража где-то вдали, за решётками хохочет. Давай поедим! Запах еды. Жареная индейка. В брусничном соусе. Доносится до ноздрей Чонина. Никогда не хотелось есть, как сейчас. Капля слюны падает на пол.       Сколько Чонин уже здесь лежит? Прошло дней сколько, пять? Уже еле цифры в голове варятся. Нет. Ничего подобного. Он бы давно уже умер без еды, без воды? Сколько дней назад он жил нормально? Без этой вампирятины, серьёзных угроз и подстав? Разве жизнь с родителями хуже, чем гниение в камере?        — Чан… — шепчет бледными губами Чонин. — Где ты… Крис… Как же… — сплюнуть с сухих губ слюну.       Прокашляться. И снова. Лужа кислой рвоты приземляется у коленей. Кашель. Одышка. Трясутся конечности. В глазах темнеет. Сейчас точно. Точно всё. Ничего не видно и без того. Так и хуже. Холодный грязный кафель морозит тело Чонина. Костяшки пальцев болят. Маленькие лапки крыски топчутся в уголку. Капает с потолка. Холодная проточная капля разбивается об лоб Чонина. Глаза приоткрываются. Ресницы закрывают взор. В горле сушит. Вдыхает. Ян высовывает язык, облизывает губы.        — Не спи… Нет… Нельзя… — голос Чонина сипит с каждым новым словом.       Рана на пальцах краснеет. Корка зеленеет. Алые губы бледнеют. Во рту до нёба сухо. Губы мнутся. Чёрт, подали бы воды напоследок. Руки дрожат. Пить. Хочется пить.       Мурашки изнутри душат, бьют током, вьются холодной проволокой. Ресницы почти закрывают взор. Чонин дышит. Пытается. Походит на кролика своим отчаянным рвением дышать. Кролика у шестерёнки мясорубки. Лапками взбираться на вершину Эвереста. Подниматься по другим скелетам мёртвых альпинистов. Нельзя стать таким же скелетом. Сердце уже не так сильно и слышится. Ржавая решётка издевается своей потрескавшейся серой краской.       Так я и умру? Глупо, бессмысленно, в тюрьме? Они так просто меня победили? Я тоже буду в коллекции убитых рабов? А я ведь так и не дал Чану себя потрогать. Ведь я ждал. Он обещал меня оберегать. Где. Где же.        — Где же ты, Чан? — шея Чонина тянется с хрустом. Пальцы болезненно сгибаются.       Нельзя спать. Нельзя. Чонин уже сам себя не слышит. Ослушивается. Уже не может. Крыса победно пищит в уголке. Слышны маленькие ножки тараканов. Хватается, жадно хватается за воздух. Издаёт последний стон. Пожалуйста. Я не хочу умирать. Не так. И не сейчас. Тело сводится. Ноет, болезненно тянет.       Веки захлопываются.       Хёнджин довольно потирает ладони. Платиновый бокал отражает удовлетворённую ухмылку. Тёплые покои, повсюду обвитые золотом, буквально кричали о своей импозантности. Свечи Греющий камин не нужен был хладнокровию вампиров. Их мертвецкой коже уже не был мягок шёлк. Ни в коем случае не умерли бы они, не вкусив сегодня королевских лангустин. И жажда их обойдёт, обязательно обойдёт, но они выбирают выпивать алое вино. Из бокалов с рубиновыми отделками. Потому что обычные стаканы будет подбирать Минхо. И, о, ковры! Прекрасные ковры с высоким ворсом и алмазной отделкой и золотыми узорами! Конечно же, их отсутствие бы никак не помешало вампирам. И кто бы спрашивал? Мягкие подушки согревают колени Феликса. Греет и то, что Чонин сейчас умирает прямо под ними.       Хван прикасается губами, обхватывает край стакана. Феликс только с Хёнджином не сомневается в содеянном. С Хёнджином тени не сгущаются позади — они становятся единой сущностью с Феликсом. Йеджи аппетитно облизывает выступившие струйки крови с губ. Застолье вкусное, действительно, Йеджи сделает комплимент сегодня. Никто не замечает, как Минхо свирепо щурит глаза на каждого в этих покоях. Хёнджин заставит Минхо в это поверить. Сияет красными глазами:        — Сегодня мы спим спокойно, Ликси?       А Феликс, не задумавшись, посмотрит в своё отражение. Увидит свои красные глаза. И улыбнувшись алым ягодкам рассыпавшегося граната, скажет:        — Да, Хванни. Ты думаешь, пора позвать летучую мышь?        — Не ожидал, что ты поразительно умён, Феликс, — Хёнджин глядит на Йеджи напротив.       Согнутый палец кровоточит между губами. Йеджи улыбается рабу победной ухмылкой, осушая бокал вина. Минхо напрягает спину. Всё невыносимее становятся вечера при свечах. Липкий сахар на языке. Минхо должен сымитировать, что всё вкусно. Под кожей Ли будто ползёт белая змея. Тревожность вонзает клыки в шею, что Минхо вздрагивает. Закричал бы, но тревожно вздохнул. Хёнджин поволновался бы, но притворяется, что не замечает. Минхо правда хочет защитить границы, умоляет себя попросить уйти. Язык так и застревает в ужасе. Феликс, сидящий посередине стола, выжидающе глядит на Хвана, сложив у носа ладони.        — Да. Пришла пора пригласить в игру Чанбина.       Минхо ужасается. Как и Ёсан, подслушивающий за дверью.