Broken Anna

      Не помню, что было в ближайшее время до того дня, так что никакого плавного перехода не будет. Да и подобные случаи всегда неожиданны.       В тот день Тарт снова оставил мне Ноанса, который снова притих, только завидев меня, а за мной ещё и Церера увязалась. Эти дети совсем не ладили, но при этом девочка никак не отходила от меня, а я не могла понять, то ли она так пыталась подружиться с мальчиком, то ли пыталась его разозлить. Подопечная всё упрашивала меня пойти к чёрным кроликам, и в итоге я согласилась, хотя и не разделяла её энтузиазма.       – Правда, милые? – ярко улыбаясь в темноте, пропела Церера, сидящая на корточках. Мы были в длинном коридоре, по обе стороны которого располагались клетки с кроликами-демонами. Позади меня стоял Ноанс и хмурился.       – Они опасны, – строго отчеканила я, но девочка и не слушала меня. Она протиснула палец внутрь и задёргала им, а я тут же выкрикнула: – Демоном хочешь стать?!       Подопечная резко одёрнулась, выпрямилась и снова посмотрела на зверьков, прыгающих внутри клеток.       – Неужели так просто проиграть им? – неловко спросила она, склонив голову.       – Во-первых, да, одного касания достаточно – и ты уже демон. Во-вторых, не «проиграть»: это не игра. Относись к врагам человечества серьёзнее.       – А мне кажется, ты страх нагоняешь, а на деле всё не так плохо, – тихо произнесла Церера, сжав край юбки. В темноте чёрная форма сливалась с окружением, и только светлая кожа девочки выделялась на этом фоне.       – Слушай, – начала подопечная, сузив глаза и вглядываясь мне за спину, – Ноанс ушёл?       Я обернулась, оглядела помещение пару раз и остановила свой уставший взгляд на силуэте мальчика.       – Вот же он... – оторопело выдавила я, начиная задыхаться, хотя до меня ещё не дошло осознание происходящего.       Я никак не могла понять, стоит ли мальчик к нам спиной или лицом, – очертаний чёрного силуэта было недостаточно. Мне пришлось напрячь глаза, чтобы отделить контуры его фигуры от окружения, но никаких усилий не хватало, чтобы разглядеть что-то в черноте внутри этого контура. Будто осталась одна лишь тень.       Она сначала стояла неподвижно, потом подняла руку, качнула головой и сделала шаг в мою сторону.       – Беги.       Я толкнула локтем Цереру, она не шелохнулась, я снова крикнула «беги», развернулась сама, подтолкнула девочку к выходу, она выбежала, а свет рванул внутрь. Я уже схватилась за дверь, чтобы тоже вырваться из темноты, но тут же во мне что-то переключилось и я своим весом захлопнула дверь, защемив себе пальцы правой руки и тут же вытащив их из щели и накинув замок. Пропала тонкая полоса света на полу.       В конце коридора висела швабра, под ней стояло ведро с водой, я рванула к ним, еле сняла петлю с гвоздя, схватила палку и опустила в воду конец с тряпкой. По полу расплескались капли, намокли мои ноги, но я уже выставила мокрую часть швабры перед собой, почувствовав, как она утыкается во что-то мягкое.       Я не знала, что делать дальше.       Можно попробовать освятить воду на тряпке или воду в ведре, но для этого мне надо освободить руки, которыми сейчас я удерживала демона.       Коридор довольно узкий, швабра поперёк не встанет, надо поднимать под углом, если придётся бежать на другой конец коридора, где тоже есть ведро с водой. Если повезёт, я смогу выиграть себе время.       Времени на раздумья нет.       Первым делом подумала, что легче освятить воду на тряпке, тут же потянулась к ней, прижав другой конец палки к животу, но вовремя одёрнула руки – руки демона тянулись навстречу.       Я попыталась опуститься ниже, чтобы руками дотянуться до ведра, но почувствовала, как смещается швабра, как вот-вот съедет и освободит путь демону. Я крепче схватилась за палку и начала подниматься обратно.       Может, получится освятить ногами? Я встала на одну ногу, пытаясь снять ботинок с другой, чуть не потеряла равновесие и случайно опрокинула ведро с водой.       – Чёрт.       По полу разливалась грязная вода, впитывалась в дерево на полу, а в воздухе стоял всё тот же удушающий смрад.       Одной рукой я дотянулась до накинутого ранее замка на двери, скинула его и потянула ручку на себя. Если оттолкнуть демона, то я смогу сбежать и удерживать демона внутри крольчатника, пока не придут взрослые. Надо было так делать с самого начала, но нет – я подумала, что смогу разобраться с демоном сама, что это мой долг как выпускника!       Однако дверь не открывалась. Видимо, кто-то закрыл снаружи. Вероятно, взрослые или ученики, решившие, что со мной покончено, и дожидающиеся подмоги.       – Чёрт!       Я толкнула швабру от себя, шагнула навстречу, а демон отступил назад. Между нами сохранялись полтора метра.       – Откройте, чёрт возьми, дверь! – закричала я. – Выпустите меня! Выпустите!       Почему-то я не могла разобрать голоса, но понимала, что там, снаружи, снаружи, снаружи, спорят. Дверь дёрнулась один раз, я попыталась снова открыть, открыть, открыть её, но безуспешно.       – Сволочи!       И тогда я заметила, что всё размыто, что щёки мокрые, а губы дрожат.       Почему же...       Я резко отскочила вправо, ударившись в клетку, а шваброй прижала демона к противоположной стене, но палка начала соскальзывать, а демон освобождаться от препятствия. Я опустилась вниз вместе с одним концом швабры, другим дважды ударила чёрный силуэт, вжала тряпку в живот и рванула к другому концу коридора. Демон тут же освободился и последовал за мной неосторожными шагами.       Я упала к ведру, расплескала часть воды, воды, воды и заулыбалась, безумно подняв уголки губ. Освятить, освятить, освятить...       А за спиной слышны шаги, шаги, шаги...       Наконец, я смогла закончить освящение, которое прерывалось несколько раз из-за моей нервозности, развернулась, тут же увидела чёрный силуэт во всех его чёрных деталях, и опрокинула ведро, не сумев его поднять должным образом. Ноги демона зашипели, зашипели, зашипели, а я дрожащими руками подняла ведро с остатками воды и брызнула вверх.       Шипение сменилось странным звуком, словно лопались пузыри, а потом на меня упало тело мальчика.       Уже не чёрное, зато ярко-алое, покрытое волдырями, лопнувшей кожей и кровью.       Я тяжело вздохнула.       Спасибо.       Успокоившись, я сосредоточилась и поднесла руку к носу мальчика. Дышит.       Жаль.       Я поднялась на ноги, отступила от начинающей чернеть лужи крови и сделала глубокий вдох. Так. Точно. Ещё не всё. Я сняла с пояса юбки небольшой нож в футляре и обнажила его. В темноте плохо видно, но с него соскользнула капля святой воды. Я снова приблизилась к лежащему на полу мальчику и наклонилась над ним, обхватив рукоять ножа двумя руками. Тело подо мной было неподвижно и казалось совершенно чёрным. Мягко надавив, я опустила лезвие в грудь демона. Вонзила по самую рукоять. Осторожно вытащила. С сомнением сняла футляр с пояса и подлила святой воды в щель в груди ребёнка. Наверно, этого достаточно.       Какое-то время я безучастно смотрела на лицо Ноанса, но никак не могла разобрать его выражения. Однако в голове застряла лишь одна мысль: последнее действие было лишним – проколотого сердца вполне хватило бы, чтобы умертвить тело.       Если говорить начистоту, то экзорцизм бесполезен. Мы хоть и изучаем его, но всё равно полагаемся на убийство. А экзорцизм лишь для защиты годится. Если же цель – избавиться от демона, то надо сделать тело непригодным носителем, то есть неживым. А идеальный способ, конечно, существует, но только в теории: каждую клеточку тела соприкоснуть со святой водой, например. И это, разумеется, невозможно.       Тем не менее, экзорцизм подают детям как изгнание демонов, опуская часть про убийство. И нам, соответственно, запрещается упоминать эту часть правды. Остаётся лишь говорить, что по какой-то неясной причине тело умирает вместе с демоном при изгнании. И мы, как дураки, “исследуем эту проблему”. Как же глупо.       Наконец усмирив свои нескончаемые мысли, я спрятала нож в футляр и повесила на пояс. Теперь мне нужно выбраться отсюда. Я дёрнула за ручку двери и крикнула, что от демона избавилась. Ко мне подошёл один из учителей, я ещё раз пять объяснила, что к чему и что всё уладилось, и мне наконец открыли.       Яркий свет ударил в глаза, я зажмурилась и прослезилась. Ко мне никого не подпускали, и только преподаватель в метре от меня с подозрением осматривал меня.       А дальше туман памяти скрыл от меня детали, так что я плохо помню, что было после. Вроде отчиталась, вроде отругали, наказали, но вот Ирье похвалил меня одним тихим словом и стало тяжелее. Почему-то точно помню только его печально сведённые брови и криво приподнятые уголки губ.       Я не видела Цереру до следующего дня, когда утром она собирала свои короткие волосы в маленький хвостик с жёлтой ленточкой. Она как-то неестественно выпрямила спину и подняла руки. Так и не сказав мне ни слова, она покинула нашу комнату, и я снова осталась одна. Возможно, именно это мне и нужно было.       Я была отстранена от практики и ведения занятий, так что заняться было нечем. Действительно наказание. Вообще, мне поручили вымыть полы в общежитии, но начинать это дело не было никакого желания. Тем не менее, надо.       Я заплела волосы в простую косу и закрепила на затылке в пучок. Кроме формы и пижамы, из одежды у меня были только льняная рубашка и длинная серая юбка, которую я носила очень редко. Смотрится ужасно, но меня всё равно никто не увидит. Надеюсь. И с каких пор мне не всё равно?..       В общем, выглядела я как жалкая прислуга, и ведро со шваброй окончательно сделали меня на десять лет старше. Почему это выглядит как шутка?       Мне надо было отмыть и женское, и мужское общежитие, все три этажа, включая комнаты. Почему я должна убираться ещё и в чужих комнатах? Конечно, личного пространства здесь, считай, нет, но всё же неправильно это. Только представлю этот беспорядок на полу, что мне придётся разгребать… ещё и мужские комнаты… вряд ли они сильно отличаются от наших, да и парни сейчас на занятиях, но…       Это действительно наказание.       Я начала с первого этажа левого крыла, потому что тащить ведро с водой на третий было тяжело. Деревянные полы с щелями между досок совсем не впитывали воду, видимо, потому что были покрыты каким-то веществом, и спустя пару часов в воздухе стояла сырость. Снаружи было прохладно, и поэтому мне пришлось надеть потрёпанное пальто, когда я открыла двери на проветривание. В нём было как-то непривычно, возможно, потому что раньше я почти не пользовалась им. Надеюсь, меня не отругают за то, что внутри будет холодно…       Закончив со вторым этажом, я сменила воду ещё раз и поднялась на третий этаж. Часы отбили полдень. Обеденное время, так что кто-то вполне может вернуться в общежитие. Как же не хочется с кем-то пересекаться…       Я продолжала мыть полы, а проходившие мимо ученицы посмеивались надо мной, а кто-то пожаловался на холод. Если вам так холодно, стойте у печи, угрюмо ответила я. К счастью, в час дня в общежитии уже никого не осталось, и я приступила к мужскому крылу. С первыми двумя этажами проблем не возникло, исключая вонь в комнатах, но на третьем всё было не так просто.       Начнём с того, что в одной из комнат кто-то всё же был, причём девушка и парень, так что мне было слишком неловко, чтобы просто стоять на том же этаже. Я сидела на ступеньках и ждала, когда же всё закончится и они покинут общежитие. Спустя полчаса там раздались недовольные крики, а спустя ещё минуту девушка вышла, громко хлопнув дверью. К моему и её несчастью, спускаться она решила именно по той лестнице, где пряталась я.       – Э? – только и вырвалось из уст незнакомки. Её лицо резко сменилось со злобного на растерянное, потом на недовольное, а я безучастно уставилась в окно. Девушка сжала зубы и сбежала вниз тяжёлыми шагами.       Чёрт, да я вляпалась.       Вообще, такая связь у нас под запретом, хотя и не редкость, а учителя не замечают всего. Так что эта девчонка сама нарвалась на проблемы, не знаю, что у них там случилось. Тем не менее, парень не торопился выходить из своей комнаты.       Когда же он наконец вышел, мне удалось не попасться ему на глаза, а затем вымыть полы на этаже. Про беспорядок и грязь в той самой комнате лучше не знать. Девчонка явно постаралась отомстить парню. Хотя я ничего и не знаю.              Закончив с полами, я отправилась в столовую, голодная. Села как всегда одна и медленно черпала жиденький суп ложкой. При виде его аппетит совсем пропал, но пустота в животе осталась. И день бы закончился прекрасно, если бы на выходе меня не остановили.       – Энн, – прозвучал низкий голос, – поговорим?       Тарт слабо улыбнулся и, развернувшись, пошёл вдоль стены. Я понимала, что больше он не улыбается.       Я молча шла за ним, предвкушая горький разговор о Ноансе, но почему-то его наставник казался мне слишком спокойным. Спина была всё так же пряма, плечи – так же ровны. Шаги не длинные, не короткие, голова смотрела прямо.       Наконец, мы остановились на маленьком пустыре за зданием столовой, где я никогда не ходила и где всегда было пусто. Мне стало страшно, а не собирается ли Тарт меня наказать.       Он повернулся ко мне боком, снова нацепил улыбку и прислонился спиной к стене. Его взгляд быстро прошёлся по небу и остановился на мне. Я всё ещё боялась этого молчания.       – Ты о Ноансе? – бросила я, невольно обхватив плечи руками. Стало холодно.       – Так ты поняла, – легко скользнули слова, уносимые ветром прочь.       – Как тут не понять! – Мой голос стал резче. – Ты ведь доверил мне его, а я!..       А я осознала, что злюсь на себя. Именно сейчас.       – Энн, – снова позвал меня парень. Его голос был мягок и слаб. – Не в этом дело.       Мне захотелось накричать на Тарта за то, что он ничего не объясняет, но я сдержалась. Этим молчанием, подумала я, можно добиться ответа.       – Чего ты дуешься? – смеясь, проговорил Тачер, спустившись по стене на пару сантиметров ниже. – Прости, что нагружаю этим разговором, но боюсь, без него нам обоим будет хуже.       Я ничего не отвечала. Мне нечего было сказать на такие слова. Я всё так же стояла чуть в стороне и сжималась от холода.       – Понимаешь, – в который раз начал парень, – я не виню тебя ни в чём, – и снова замолчал. – Мне не хочется, чтобы ты несла это бремя. Его никто нести не должен. Ноанс, прежде всего, сам виноват, а уже потом я за него отвечаю, и только после меня – ты. Мне не хочется знать, его это выбор или случайность. Мне ничего не хочется знать об этом случае.       Тарт слабо улыбался, будто ему было приятно говорить на эту тему. По моему лицу тоже прошлась ухмылка, и стало больно.       – Не надо передо мной извиняться. Со мной всё нормально. Я жил с этим парнем меньше двух месяцев. Я даже толком его не знал.       – А мне казалось, ты со всеми ладишь, – съязвила я, не сдержав злобы, взявшейся из ниоткуда.       – Ладить со всеми и знать – разные понятия.       Тачер перестал улыбаться и серьёзными до помутнения глазами упёрся в меня.       – Кем ты меня видишь, Энн?       Он не был возмущён или зол. С настоящим интересом, огранённым стойкой уверенностью, парень ждал ответа. Я не знала, что сказать на такой вопрос. Был бы пример, был бы образец…       – Что для тебя люди? – продолжал напор Тарт. – То же, что и ты? Или нечто неизвестное, что нужно изучать? Что-то, что к тебе отношения не имеет? Надо знать, Энн, надо хотя бы чувствовать!       – Да какая разница! – почти крикнула я и шагнула назад. Парень выпрямился, отошёл от стены, всё не сводя с меня пристального взгляда.       – Ты собираешься так жить? – спросил он тихо, еле слышно, и это стало последней каплей.       – Да, буду жить так хоть вечность!       Оставив эти слова, я бросилась прочь. Уже не чувствовала холода – одну лишь злость.       Почему мою жизнь считают неправильной? Почему жизнь вообще бывает правильной и неправильной? Почему люди это решают?       Кому какое дело до моего мнения? Кому какое дело, что я вижу? Почему я должна думать определённым образом?       Кто в праве решать, что мне надо, что я должна и что я?       Я запыхалась и остановилась за часовней, откуда видно аллею. Мне не хотелось идти туда, не хотелось возвращаться в общежитие или идти в академию – там были люди. Мне хотелось остаться одной и никого не видеть, но им это не было ясно. Они продолжали быть везде, куда ни посмотри, продолжали проходить мимо меня, не закрывая рта.       Что для меня люди? Безликая толпа, которой до меня нет дела и до которой мне нет дела.       “Тогда почему продолжаешь цепляться за неё, а она – за тебя?” – спросил голос внутри, а я не ответила.       Говорят, человек не может быть человеком вне общества. Значит, и я остаюсь самой собой благодаря этой толпе. Но как эта самая толпа, которая со мной не связана напрямую, может из меня делать меня? Я не могу это понять. Это нелогично. Тарт говорит, неправильно так жить. Что именно неправильно? Неправильно ограничивать себя от толпы или неправильно считать толпу толпой? Разве должна я выделять каждого человека из толпы, разве должна знать каждого лично? Я запуталась.       Пусть катится всё к чертям. Пусть Тарт катится к чертям. И всё остальное тоже.       Мне стало жутко обидно. Я смотрела на аллею, на небо, и становилось спокойнее. Потом я видела людей и снова злилась. В итоге ушла от часовни, и ноги привели меня в комнату общежития – видно, некуда мне больше идти. Внутри уже была Церера. Она сидела на своей кровати, прижав колени к груди и обнажив ноги. Я думала, при виде меня девочка что-нибудь скажет или начнёт расспросы, но она не произнесла ни слова. Так и молчала с пустым взглядом. Мне стало страшно, что сейчас эти глаза поднимутся на меня и я тоже исчезну в пустоте, однако Церера оставалась неподвижной.       Все мои переживания вдруг ушли на второй план, и я думала лишь о том, что случилось с моей подопечной, почему потухла искра её голоса, а жёлтая ленточка не придерживала чёрные волосы. Я села напротив, потом решила переодеться в форму, а после этого села за стол. Солнце начинало опускаться к горизонту. В маленьком зеркальце в углу отражалась моя половина комнаты, к оправе была привязана голубая ленточка с распустившимся концом, платочка рядом уже не было. Я думала, чем бы занять себя. Пока Ирье ведёт занятия, его кабинет закрыт и я не могу почитать книги, а больше занятий у меня не было. Пытаясь вспомнить, чем же занимались обычно остальные, пришла к выводу, что разговаривали друг с другом. А я даже рассказы подопечной послушать не могу. Возможно, во мне действительно что-то изменилось, раз я решила сама заговорить с девочкой.       – Что случилось? – тихо спросила я, не сумев даже позвать Цереру по имени. Она никак не отреагировала. Меня это даже немного разозлило. – Почему молчишь?       Я приблизилась к ней, присела и заглянула в это ещё детское личико. Церера даже не плакала. Она просто смотрела в одну точку, её губы пересохли, а кожа совсем побледнела. Тогда меня по-настоящему охватила тревога. Мне больше нравилась прежняя весёлая девочка, которая не раз предлагала заплести мне волосы “как-нибудь красиво”, по вечерам рассказывала сплетни, постоянно где-нибудь пропадала и никогда не пыталась вовлечь меня в свои дела. Мне не хотелось видеть её поникшей, опустевшей и неживой. Я боялась даже представить, что теперь мне придётся жить именно с такой подопечной.       – Я могу как-то помочь? – я впервые предложила свою помощь кому-то кроме учителей. От этого мне стало ужасно неловко, но даже так девочка лишь устало посмотрела на меня, ничего не произнося. Мне начинало надоедать.       – Я всегда готова выслушать тебя, – произнесла я, не зная почему. Мне сложно было определить, правда это или нет, но я считала нужным так сказать, пусть мне этого никто и не говорил. Никто?..       – Я могу даже отвернуться! Могу и уши закрыть. Хочешь, я позволю тебе сделать мне причёску? – Я отвернулась и села поудобнее, подставив свою голову подопечной. – Сегодня тебе всё разрешаю! Мне и самой делать нечего, так что можешь не торопиться.       Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. Ничего не работает на Церере. Я даже маленького ребёнка утешить не могу. Жалкая я в общении. Вот что я сейчас несла? Как это может подбодрить человека?       Я услышала за спиной всхлипывания, а потом неожиданно к моим волосам прикоснулись пальцы девочки. Она начинала что-то плести, а я терпела боль и слушала тихий плач. Мне уже не нужно было знать, отчего Церера такая, не нужно было слышать её объяснения – я знала, что теперь всё будет хорошо.              Примерно в те же дни я оказалась в аллее, не помню, по какой причине, возможно, от скуки и безделья. Может, пыталась сбежать в другой мир, от которого всегда отказывалась. Аллея была небольшой, всего сотня метров в длину, с четырьмя лавками по сторонам от каменной дорожки. Деревья уже теряли свою листву бурого цвета, и только одно из них пестрило красным.       Я пришла туда в первой половине дня, потому что всё ещё была отстранена от учёбы, а в это время аллея пустовала. Сидя на одной из скамеек и разглядывая небо с облаками, я позволяла времени течь вперёд со всеми возможными сожалениями, и мне это не надоедало.       Где-то в обед, когда часы пробили полдень или час, аллея заполнилась учениками. Они шумно болтали, грызлись между собой, а я безучастно наблюдала за ними, и мне было даже интересно. Словно пьеса, поставленная на этой вытянутой сцене, действие казалось далёким и нереальным. Среди девушек я заметила молодого учителя, видимо, популярного благодаря именно возрасту. Немного старше, но увереннее и статнее, чем наши одногодки. Меня, наверное, тоже это привлекло бы.       По истечении часа толпа учениц рассеялась, и Ирье остался один. Расставив ноги, откинувшись на спину скамейки и сложив руки на животе, парень запрокинул голову вверх и долго так сидел, совершенно неподвижно. Он точно знал, что я с ним, по диагонали, сидела в этой аллее, видела его, но не решалась подойти. Я просто не знала, о чём с ним говорить, хоть мне и очень хотелось произнести хотя бы приветствие.       Несколько минут прошло без изменений, а потом Ирье встал и пошёл ко мне. С каждым исчезающим метром между нами мне становилось всё беспокойнее и беспокойнее. А потом он рухнул на другом конце скамьи, одну руку запрокинул за её спину и неловко улыбнулся мне, склонив голову.       – Как там Церера?       – Почему Вы спрашиваете?       Я почувствовала, как что-то сжалось внутри. Мне казалось неправильным выдавать состояние подопечной. Хотелось, чтобы другие не видели её слабости. Это личное. Даже мне, наверное, не стоило лезть к девочке…       – Что за вопрос, Энн? – Улыбка исчезла с лица учителя. – Ей ведь хуже всех от этого случая.       “Хуже всех”... почему? Я застыла в попытках найти объяснение сказанным словам, но Ирье меня опередил.       – Она ведь, наверняка, винит себя во всём… Подробностей не знаю, но это ведь она предложила пойти к чёрным кроликам? Не хочу её обвинять, но факты… даже сердце прогибается под ними. Вот и Церера сейчас… понимаешь…       Он замолчал, и тогда я услышала, как стучат его пальцы по спинке скамьи, и заметила, как поглаживает угол сиденья правая рука. Мне стало больно.       – Прости за вопрос, – начал парень с глубоких вдохом, – но винишь ли себя ты? Мне просто интересно...       – Всё же виню, – признала я, закусив губу. – Тарт сказал, это не моя вина, но всё же… всё же виню.       – Ясно.       Мы молчали. Учитель смотрел на небо, я – на землю.       – Подними глаза.       Мне не хватало сил ни на одно движение. Что-то давило на голову, на шею, и меня тянуло вниз, вниз… под эту каменную кладку.       – Подними глаза, – повторил голос. – Небо сегодня такое красивое.       Я вспомнила небо с белыми перьевыми облаками, на которое сегодня уже насмотрелась.       – Я уже видела. Это просто небо.       – Оно ведь меняется каждую секунду. Незаметно, совсем чуть-чуть, но меняется. То, что ты видела час назад, уже далеко… и уже не то…       Я, наконец, подняла свой взгляд вверх. Там, меж бурых листьев и чёрных веток, голубое небо, покрытое белоснежными волнами облаков, словно поднималось выше и выше…       – Как будто море… – прошептал Ирье. Слабый ветер растрепал его слегка длинноватые, ярко-каштановые волосы. Мне стало смешно.       – А Вы видели море?       – Конечно! Далеко отсюда, ехать целую вечность! Я там родился. Когда тётушки не стало, я попал вглубь страны, бежал за границу, там – в приют заволокли. Ну а оттуда – сюда. Здесь зимы холодные, со снегом. Ну, я уже привык.       – Хотела бы я тоже море увидеть!       – Когда-нибудь, если сильно пожелать… А чего это ты повеселела? Небо, что ли…       – Небо, небо… что Вы так на нём помешаны, профессор Ирье Байтер?       – Ничего я не помешан!.. Да и профессором называть… как-то не очень…       – Только так и буду! Профессор!..       Я не могла уже сдерживать смех, а улыбка совсем не сходила с лица. Сверкающие глаза парня напротив, вздёрнутые кверху волосинки, пылающие огнём на солнце, кривая улыбка… Это молодое лицо, ещё не лишившееся детских черт, и звонкий голос, полный бодрости… Я вспомнила… Ирье было девятнадцать, когда он стал здесь учителем. Тогда он был напряжённее, строже к себе. Это было года три назад. Сейчас ему двадцать два, наверно… старше меня совсем немного, но как же я его уважаю!.. И почему же?.. И почему сейчас я смеюсь вместе с ним, несмотря на столько противоречивых чувств внутри?       – Ты надо мной смеёшься, да, Энн? – вздохнул парень, протерев рукой лоб. – Редкое зрелище.       – Неужели я первая осмелилась на такое?       – Нет же, я не об этом. Впервые слышу твой смех.       Я оторопела. Стало так неловко, сбежать потянуло.       – Тебе бы научиться радоваться мелочам, – продолжал Байтер, посматривая на меня из-под ладони. – Тогда твой смех стал бы красивее.       Мне захотелось возразить ему, воскликнуть, что он назвал мой смех ужасным, но Ирье продолжал, не позволяя мне и слова вставить. Продолжал своим спокойным, добрым голосом.       – Красивый смех, знаешь, он важнее красивой внешности. Красивый смех очаровывает… Чувствую, меня если кто и убьёт, то человек с красивым смехом… иному не поддамся. Так что чаще улыбайся, чаще смейся, научись жить, красиво смеясь! Тогда и легче будет…       – Да чему радоваться… в такой-то жизни?       На глаза навернулись слёзы, снова плечи опустились под давлением.       – Чему угодно, – кратко ответил парень и ненадолго замолчал. – Смотри, листопад. Действительно, бурые листья плавно опускались на каменную дорожку, ветер гонял их и вихрил.       – Ты знаешь, как называются эти деревья? – спросил Ирье, кивнув в их сторону. Я молчала.       – Дубы. Глупо не знать, но здесь этому совсем не учат. Думают лишь об экзорцизме, которого и нет… Если б я мог, я бы столько всего рассказал вам!.. Не люблю я дубы. Всегда коричневые, унылые, но крепкие и стойкие. Смотри, видишь, там есть другое дерево. Красное, с красивыми листьями, это клён. Один он тут скрашивает осень. Я знаю, какой красивой может быть осень. Но здесь… совсем грустно. Даже в ближайшем городке, деревушке этой, больше ярких цветов! А вы растёте здесь… а потом вас отправят куда-нибудь подальше, мира и не увидите. А то ещё оставят здесь же, в учителях, как меня, и всё – считай жизнь пустая…       Он продолжал бормотать что-то, и я уже не могла разобрать этих слов, но зато я знала, что красные листья – кленовые.