Путь

      Весна в этом году запаздывает. Холодный воздух пропитан влагой, прошлогодняя трава смешивается под ногами с хлюпающей грязью и налипает на ботинки, стараясь стянуть их с ног.       Так, конечно, не везде. Хезур — всё-таки центр Европы. Здесь мощеные улочки, аккуратные тротуары, идеально выверенные водостоки и ливневые канализации.       Но только не в поле, куда они втроём приехали с самого утра.       — Ноги шире, локти ниже. Давай! — Хьюз стоит у Эммы за спиной, и как мантру повторяет все эти правила, которые разумом запомнить и понять совсем не сложно, но тело всё равно слушается неохотно.       Эмма щурит один глаз, еще раз проверяет свою позицию. Колени, локти, спина. В маленьком окошке прицела — черно-белый круг мишени с красным «яблочком» посередине. Курок тугой и, на удивление, приятный на ощупь.       Плавное давление пальца на металл, толчок отдачи, короткий треск, прорывающийся сквозь наушники, запах нагревшегося металла.       — Ого! Почти, Ниндзя! — Адам хлопает её по плечу и Эмма довольно улыбается. Почти в центр! Еще пара таких выездов и она точно попадет. Рич стоит в паре метров от них, тоже стреляет. Его мишень выглядит не так оптимистично — с полдюжины попаданий по краям, всё остальное ушло в молоко. А вот мишень Адама даже немного пугает — центральный красный круг изрешечен на подобии сита. Иногда Эмма думает, что с его умениями и интересами, пойти по наклонной — раз плюнуть.       — Да ну, — Рич смеется, снова не попав, и стягивает наушники, — Вообще-то, я пацифист, — подходит к друзьям, протягивает Адаму пистолет, — Предлагаю вернуться в город и позавтракать.       — Вот как рождаются пацифисты, а я-то всё гадал… — ворчит Хьюз, но забирает оружие и тоже начинает собираться. Они здесь уже несколько часов и перекусить, действительно, не мешает.       — Не замерзла? — Ричард подходит ближе к Эмме.       — Может немного, — она пожимает плечами, и они вместе наблюдают, как Адам идет на другой конец поля, забирать картонные круги.       — У тебя здорово получается.       — Не так хорошо, как у Варвара…       — Ну, у него это в крови. А ты всё-таки…       — М? — Эмма резко поворачивается к нему и подозрительно щурится, — Всё-таки что? Девчонка?       — Ну-у… — принц с хитрой улыбкой отступает на шаг, — Леди. Я хотел сказать — леди.       — И что же это, Ваше Высочество, выходит, леди должны только вышивать гладью, да ублажать взоры?       — Не то чтобы я именно это имел в виду, — Рич улыбается так издевательски, что хочется его немедленно поколотить, и Эмма решает не отказывать себе.       — Ауч, Эм, — принц хохочет и пытается уклониться, но маленькие кулачки вовсю барабанят по его куртке, — Не заставляй меня забирать обратно свои слова о том, что ты леди. Меня такому не учили! — он перехватывает её запястья одной рукой, и прижимает к себе, обездвиживая.       Эмма только фыркает, и, сдувая прядь со лба, с вызовом смотрит ему в глаза:       — Возможно, Ваше Высочество, вы сексист. Даже не знаю, — она добавляет в голос ироничной трагичности, — Куда это вас заведет.       — Возможно, — Ричард наклоняется чуть ближе и отвечает ей в тон, — Я сторонник культа Прекрасной Дамы.       — Тогда твоя судьба сложится незавидно, — Эмма насмешливо приподнимает бровь.       Все средневековые баллады о странствующих рыцарях и прекрасных дамах, они проходили еще пару лет назад. Суть их сводилась к тому, что Дама глубоко замужем, а Рыцарь совершает в ее честь подвиги, в надежде на благосклонность и возможность проникнуть к ней в окно при свете звезд. Спев, предварительно, пару лирических песен.       — Вы идёте? — Адам неожиданно появляется рядом, и Эмма с Ричем, не сговариваясь, отскакивают друг от друга. Только сейчас она понимает, что со стороны, должно быть, выглядели они… неоднозначно.       На самом деле, неоднозначность и внешняя и внутренняя продолжается уже давно. Эмма даже привыкла к ней, почти освоилась.        С тех пор, как она переехала во дворец, они все закономерно стали проводить больше времени вместе. И втроем и, всё чаще, вдвоем с Ричардом. В конце концов, их интересы были более схожи друг с другом, чем с увлечениями Адама, который хоть и благосклонно брал их иногда с собой на стрельбище, сам же готов был пропадать там целыми днями. А если не там, то в спортзале. А когда не в спортзале — с очередной хорошенькой девчонкой. Популярность Хьюза у женского пола росла в геометрической прогрессии и часто служила поводом для дружеских подколов. Эмма же с Ричем, в свободное время, обсуждали литературу и искусство, иногда — новости. А любимым видом досуга у обоих были конные прогулки. Адам только посмеивался над тем, что «аристократию из вас не вытравишь, как ни старайся», и копил на собственного коня, но железного.       А что до «неоднозначности» — словно невесомая шелковая паутинка она охватывала почти все взаимодействия Эммы и Ричарда. Взгляды, прикосновения, внезапно накатывающая неловкость… Они словно вальсировали на тонкой грани и оба боялись за неё заступить. Эмма пообещала себе не делать первого шага. Кстати, скорее всего, исходя из того, что она леди. Но с каждым днём всё больше боялась, что и Ричард пообещал себе нечто схожее.

***

      — Ладно, я пошел. До вечера, — Адам поднимается из-за стола, подхватывая поднос с пустыми тарелками. Они часто завтракают в столовой для служащих дворца — здесь уютно, вкусно кормят, а главное, никто не падает в обморок, завидев наследника престола.       — Кто сегодня? — Эмма не может сдержать усмешку и ехидный взгляд поверх чашки кофе.       — Не знаю, за кого ты меня принимаешь, но всё еще Мэри, — Хьюз изображает возмущение подозрениями в собственной ветрености.       — Всё еще — это две недели? — Ричард тоже не может остаться в стороне.       — Я бы вам ответил, да здесь приличное общество, — Адам кивает в сторону остальных столов и, оставив последнее слово за собой, гордо удаляется.       — Везет ему, — неожиданно произносит принц, и Эмма чуть не давится пенкой от капучино.       — Что? Завидуешь, что не меняешь девчонок каждые полмесяца? Серьезно? — особенно сильно её возмущает, что этим он решил поделиться именно с ней.       — Да нет, я вообще… Допила? Давай тоже пойдём.       Столовая расположена в другом конце дворцового парка, и к замку они бредут по шуршащей влажным гравием дорожке между еще голыми черными стволами деревьев. Воздух пахнет неумолимо приближающейся весной, тишина и пустота спящего леса действуют на Эмму гипнотически. Может поэтому, а может из-за того, что любая неоднозначность рано или поздно начинает раздражать, она решается:       — Так что ты имел в виду? Почему везёт Адаму?       Ричард идет, сунув руки в карманы, мрачно разглядывает камушки под ногами. Услышав вопрос, он хмурится еще больше, и Эмма думает, что не ответит. Как-нибудь по-королевски изысканно не ответит, как бывает всякий раз, когда обратиться к шаблону легче, чем быть искренним.       Но он вдруг переводит на нее взгляд, полный какой-то неожиданной печальной задумчивости, и тут же напоминает ей всех странствующих рыцарей, борющихся за руку прекрасной дамы, которые знают, что цели, скорее всего не достичь никогда, но не отступают, потому что не могут иначе.        Или потому, что менестрелю стало бы не о чем петь.       — Помнишь, мы говорили о свободе?       — М?       — Тогда, на крыше. Когда ты вернулась из Франции.       — Да. Ты говорил, что свободы больше не будет…       — Именно. Так вот, её больше и нет, — он снова возвращает взгляд к дороге и расправляет плечи, видимо, сам себе, напомнив о королевской осанке. — И особенно это видно на контрасте с Адамом. Если бы я… М-м-м… Вступил в отношения с таким же количеством девушек, что он за последние полгода, сначала бы меня растерзала пресса, а потом, непременно, отец. «Негоже» и всё в этом духе. Но… — он бросает короткий взгляд на притихшую Эмму, — Ты не думай, мне не нужно столько…       — Я и не думаю, — быстро отзывается она, не очень понимая, куда вообще идёт этот разговор.       — Я, в общем-то, и с одной единственной, но выбранной самостоятельно, ни в какие отношения вступать не могу без одобрения её кандидатуры на роль будущей королевы. А аудиенция с моим отцом — не самое романтичное начало.       — Но… — Эмма пытается найти слова, звучащие не как личная заинтересованность, а просто поддержание дружеской беседы, и это дается нелегко, — Наверное, не обязательно прямо с порога идти за благословением… Если быть достаточно аккуратным, довольно долго можно держать отношения в тайне, — максимально безразличный тон, — Ну, я так думаю.       Тропинка заворачивает к старому пруду и Эмма с облегчением отворачивается к рябящей темной воде, делая вид, что ничего на свете сейчас интереснее нет.       Поэтому она не видит, а только чувствует, как Ричард, молча, не меняя темп шага, берет её за руку. Сердце подпрыгивает к горлу, и по телу тут же растекается тепло. Уютное и невесомо-хрупкое. Они идут молча, и Эмма никак не решается посмотреть на его лицо. А потом понимает, что этого и не нужно. Слегка сжимает его ладонь и тут же чувствует ответное аккуратное пожатие.       Она не сразу замечает, что улыбается. Глупо и совершенно счастливо. Воздух пахнет весной. И она уже знает, что эта весна будет лучше всех предыдущих.

***

      Факультатив по углубленному изучению Платона проходит после обеда в западном крыле замка, где всегда тихо и безлюдно.       Пожилой философ, влюбленный в своё дело, вдохновенно рассказывает об утопичном Государстве, и его голос отражается эхом от стен, приобретая звучание могущественное и слегка потустороннее. Впрочем, в другие дни Эмма бы поспорила с ним, с Платоном и вообще со всем светом, но сегодня она только лениво следит за желтым лучом света, скользящим по стене и полу, а мыслями находится очень далеко.       События, произошедшие вчера, вызывают бурю противоречивых чувств, и под её натиском отступают и врожденная тяга к знаниям, и приобретенная любовь к спорам.       — Мы видим, как основные четыре свойства идеального государства, обнаруживаются и в человеческой душе…

***

      Эмма встречается с Ричардом уже два месяца.       Май вступает в свои права, ночи наполнены звездным светом, теплом, пением соловьев и каким-то необъятным торжеством жизни, в очередной раз победившей зиму и смерть. Всё поёт и цветёт и внутри Эммы. Хочется носить платья, звонко смеяться, ходить босиком по траве и, конечно, как можно чаще быть рядом с Ричем. О том, что они теперь вместе, знает только Адам, и обоих это устраивает. Но и сложностей, конечно, добавляет. У принца с каждым днем становится всё меньше свободного времени, а чтобы проводить его вместе, не боясь лишний раз друг до друга дотронуться, идти приходится на немыслимые ухищрения.       Например — конная прогулка вчерашней ночью.       Чистой воды безумие, конечно. Начиная с того, что конюх, громко храпящий после обильных возлияний, может проснуться в любой момент, и заканчивая банальной опасностью езды в темноте.       Но об этом всём не думается совершенно.       — А когда мы будем смотреть на звезды в телескоп? — Эмма лежит на вязаном пледе, брошенном на траву, положив голову на грудь Ричарда, и смотрита на распахнувшееся над ними необъятное небо.       — А тебе интересно? — он аккуратно перебирает её волосы, голос звучит тихо и безмятежно-спокойно.       — Ну, конечно. Ты так и не показал.       — На крыше снова сменили замки… Но я что-нибудь придумаю. Слушай… — на мгновение его пальцы замирают, но потом вновь возобновиляют движение, — Тогда осенью… Адам мне сказал, из-за чего вы поссорились с матерью.       — Ну, я, вроде, тебе тоже говорила…       — Ты говорила, что из-за её планов о твоем замужестве.       — Точно.       — Но не говорила, что это замужество со мной.       Не чувствуя подвоха, Эмма фыркает:       — А как бы я тебе это сказала? Да это же бред. Какая разница вообще. Главное, что она больше меня почти не трогает…       — Ну, тогда я просто не очень понимаю…       — Что не понимаешь? — она перекаывается на живот, чтоб посмотреть на него.       Ричард лежит, закинув одну руку под голову, и его лицо в лунном свете такое красивое и немного неземное, что все эти разговоры о браках и чаяниях её маменьки кажутся полнейшей нелепицей. Какое им до этого сейчас дело?       — Я принц, Эм. Мне придется когда-нибудь жениться, — он говорит это твердо, уверенно, так, что никаких сомнений в том, что он действительно принц возникнуть не может. Поймав себя на этой мысли, Эмма улыбается:       — Ну да, — она всё еще не понимает о чем речь.       — И если ты так сильно была против нашей помолвки, что решила сбежать сначала с бала, а потом из дома, то я просто не понимаю, что за это время изменилось.       — Подожди. — Эмма хмурится, и, подобрав ноги под себя, садится. Ричард тоже.       — Ничего не изменилось. Сейчас бы я так же была против того, что мама запросто распоряжается моей судьбой.       — Дело только в этом?       — А в чем еще?       — То есть, если бы я завтра всё рассказал отцу и получил его благословение, ты бы согласилась?       — Завтра? — Эмма смотрит на него в полном непонимании, — Это же на всю жизнь, ты не забыл? Ты не простой смертный, Рич, у тебя нет права на ошибку.       — Я не забыл, — он резко мрачнеет и поднимается с пледа, — Давай вернемся во дворец. Становится холодно.       Коней они отвязывают в гнетущем неприятном молчании. В нём же проходит и дорога до замка. Внутри Эммы всё бурлит негодованием и какой-то не сформулированной невнятной обидой. То есть, обидно очень. Но не понятно из-за чего.       Белый конь Рича, отливающий серебром, несется стрелой по полю так быстро, и уже так далеко впереди, что Эмму это злит еще больше. Она намеренно переводит свою гнедую на рысь. Хочет ехать за километр от неё — пожалуйста. В чем его проблема вообще? Что за дурацкие странные разговоры? Зачем портить момент? Эту ночь, эту весну… Да почему всё так вообще?       Когда она, наконец, добирается до задних ворот дворца, охраняющихся из рук вон плохо, чем они с Ричардом и пользуются, принц уже ждет ее, спустившись с коня и облокотившись на фонарный столб. Сейчас он снова выглядит очень взрослым и… злым? Серьезным? Такие эмоции у него Эмма наблюдает впервые, а потому не знает, как их трактовать. Но к этому моменту, у нее уже и свои бьют через край.       — Знаешь что, — она на ходу спрыгивает с кобылы, и почти подлетает к наследнику престола, — Иди ты к черту!       — Что? — атака оказывается для него неожиданностью.       — К черту, Ричард! Ты такой же как они все, — Эмма не решается повысить голос в ночной тишине, окружившей дворец, зато старается вложить в свой шепот всё разочарование и обиду, которые испытывает, — Какое, прости Господи, благословение отца? Мне семнадцать, напоминаю! Да и тебе еще можно точно несколько лет гулять и ни о чем не думать. Впереди столько всего, Ричард!       — Эм… — он хочет что-то вставить, но вовремя понимает, что момент не подходящий.       — Королевский брак — это кабала. Неужели ты не хочешь посмотреть мир без свиты придворных? Не давать каждую неделю интервью о своей семейной жизни и том, сколько детишек планируешь? Да и вообще… Неужели тебе самому не противно, что мы вынуждены жить традициями двухсотлетней давности? Оглянись вокруг! Человек, черт возьми, в космосе побывал, интернет изобрел и оспу победил, а вы всё со своими браками в двадцать и ворохом младенцев в двадцать пять, — по щеке скользнула слезинка, и Эмма раздраженно стирает ее костяшкой указательного пальца, — Ну как, как ты-то можешь?..— она понимает, что сейчас расплачется и резко отворачиывается от него, отступая на шаг.       — Эмма, — он подходит к ней, дотрагивается до плеча. Де Гиз отдергивает руку, неожиданно для самой себя громко шмыгая носом — Перестань, — Рич притягивает ее к себе сильным властным движением, прижимает к груди, — Перестань, слышишь?        Предприняв пару попыток сопротивления, Эмма прислоняется лбом к его ключице плачет уже всерьез, удивляясь самой себе.       — Ч-ш-ш, — он гладит ее по спине и волосам, аккуратно, но всё так же безапелляционно пресекая попытки отстраниться. — Наверное, я в чём-то не прав. Хоть убей, не понимаю в чем. Но мы с этим позже разберемся, хорошо?       — Угу, — Эмма последний раз хлюпает носом и поднимает голову. Остается только надеяться, что фонарь не слишком безжалостно освещает её лицо.       Рич аккуратно стирает слезинку с её щеки.       — Я не думал, что ты так отреагируешь. Прости.       — Ты не виноват, — она смущенно улыбается, и опускает взгляд. Скорее всего, у Ричарда поводов для обиды ничуть не меньше. А совершенно неприличные истерики устраивает она. Стыдно. Как какая-нибудь банальная девица из тех, что вьются вокруг их друга.       Принц наклоняется к ней ближе, ласково и примирительно дотагивается носом до кончика её носа. Эмма судорожно вздыхает, восстанавливая дыхание после недавних слез и, обняв его за шею, тянется вверх.        Поцелуй выходит долгий, нежный, немного соленый. У нее быстро начинает кружится голова, а всё внутри взрывается фейерверком разноцветных искр, словно тянущих её куда-то в ночное небо, делая легкой и невесомой.        Его руки на талии, тепло губ и тела, невыносимой силы желание продлить этот момент так долго, как только это возможно…       Ричард отстраняется и, не выпуская Эмму из объятий, тревожно смотрит куда-то в сторону дворца.       — Что такое? — она тоже вглядывается в подсвеченную иллюминацией громаду.       — Не знаю, что-то…       Эмма вдруг видит движение в одном из окон и вздрагивает от неожиданности и накатившей жути.       — Вот черт.       Ричард тяжело вздыхает:       — Пойдем, отведем лошадей на конюшню.       — Нас кто-то видел, да?       — Похоже на то.

***

      — Леди де Гиз, — голос преподавателя вырывает её из задумчивости, — Может, ответите?       — Ой… Прошу прощения, я не расслышала вопрос.       — Какое четвертое свойство? Я перечислил их в начале урока.       — Да, конечно… — она же читала, она должна вспомнить, но как угадать, что именно четвертое… — Рассудительность.       — Рассудительность я уже назвал, юная леди. Стоит быть повнимательнее. Правильный ответ — мужество.