Путь

      Рядом с традиционным букетом ирисов — огромная охапка темно-красных роз. Они кажутся Эмме вопиющей безвкусицей. Между листьев вставлена записка. В ней что-то про «самой милой, чудесной и красивой».       К ирисам записка не прилагается.       Достаточно того, что он всё еще их дарит. Порой Эмме кажется, что если она уедет на полярную станцию, даже там, в середине сентября, ее найдет ваза с ярко-синими цветами.       Осень теплая, шуршащая первыми опавшими листьями, греющая ранними закатами.       Дворец полнится слухами. Дворец всегда будет полниться слухами. В этом сезоне самый актуальный — женитьба наследника престола. О ней до сих пор не было объявлено, но лица, особо приближенные к королевской семье, по секрету рассказали своим знакомым и друзьям, а те — своим знакомым и друзьям, что о свадьбе сообщат в ближайшие недели. Уж слишком плох Генри. А взойти на престол холостым не удалось еще ни одному королю.       Эмма — лицо, как раз таки, весьма приближенное к правящей семье. И ничего подобного ни от кого кроме кухарок она не слышала. Впрочем, ее отношения с Ричардом сейчас таковы, что спросить напрямую об этих планах она не может.       Что изменилось?       Она не очень-то может нащупать грань и указать точные отличия. Знает только, что некоторое охлаждение произошло примерно тогда же, когда о ее отношениях с Матсом узнал весь дворец.       Это, конечно, был фурор.       В худшем смысле.       «Выбываешь из гонки, подруга?» — подмигивает Леонард, — «Понимаю. Я тоже решил заняться живописью, а не политикой»       «Надеюсь, он хорош в постели», — между делом замечает Вильма, выразительно поводя бровями, — «Иначе ты просто дурочка. Конторский клерк после принца, серьёзно?»       «Ты хочешь обмануть себя, меня или Ричарда?» — очень вкрадчиво уточняет Джулия, улыбнувшись Эмме как любимой сестре.       «Обидит тебя — дай знать», — Адаму Матс не нравится, но ему хватает такта хотя бы пытаться это скрывать.       Ричард, разумеется, не говорит ничего.       Эмма проходит через все эти реплики с высоко поднятой головой и отчаянным героизмом, о котором сам виновник «торжества» — Матс ничего и не подозревает.       Он — не мужчина ее мечты, и никакой невероятной ошеломительной влюбленности Эмма не испытывает.       Но дело в том, что она уверена — такие влюбленности некоторым не выпадают и вовсе. А у нее уже была. Так стоит ли роптать? К тому же, Матс не глуп, с ним приятно беседовать. Достаточно романтичен, внимателен, заботлив.       Это неплохие вводные. А учитывая, как он был настойчив в ухаживаниях и оказании знаков внимания, де Гиз считает правильным дать ему шанс. Впрочем, есть ещё причины.       Матс — ее оберег. От всякого рода глупостей. От желания мимолетных прикосновений, улыбок, чуть более чем дружеских разговоров.       Невозможно играть с огнем всю жизнь.       И, если любовь она мистеру Брамсу дать пока не может, то дать уважение — точно в ее силах. Она не позволит себе ничего из перечисленного, хотя бы ради него. Если уж не смогла ради себя.       А раз вопрос с Ричардом решен, теперь она вполне может согласиться на работу, предлагаемую Генри.       Возможно, всё это достаточно цинично. Но, в конце концов, она провела в высшем свете большую часть жизни. Это на кого угодно наложит отпечаток.       «Ты помнишь о сегодняшнем ужине?»       Телефон неприятно жужжит, оповещая о пришедшем сообщении, и Эмма быстро отправляет «Да».       Быстро — чтобы не успеть понаписать всяких саркастических замечаний. А то так и зудит. Матс про этот чертов ужин ей говорил всю неделю. Разумеется, она не забыла. Однако, тем, кто собирается хорошо поужинать, следует сначала хорошо поработать.

***

      — Это полное, на хрен, безумие! — возглас Хьюза отрывает Эмму от составления плана встречи с исландскими дипломатами.       Она хмурится, выходит в коридор, откуда раздается шум.       — Полегче, майор, — Ричард отвечает так раздражённо, что по спине де Гиз бегут мурашки.       — Супер, Высочество. Давай, ещё скажи, что мое дело — выполнять приказы.       Друзья стоят друг на против друга метрах в трех от кабинета Эммы. Выглядят так, словно вот-вот подерутся.       — Кхм… — она обозначает своё присутствие, окончательно выходя из помещения, — Все нормально?       — Эмма! — Адам на удивление обрадован ее появлением, — Хотя бы ты скажи ему, что…       Принц резко обрывает Хьюза, глядя на него почти враждебно:       — Еще чего не хватало, — поворачивается к Эмме, — Леди де Гиз, будьте добры, возвращайтесь к своим обязанностям. Незамедлительно.       Ледяной комок оседает под диафрагмой. Эмма холодно кивает, задерживая на принце взгляд куда более долгий, чем положено. Выражение его лица меняется. Ярко проступает досада.       Эмма молча возвращается в кабинет.       Ледяной комок обрывается и летит в пустоту.       Никогда?       Да, пожалуй, никогда он не позволял себе такого тона.       Эмма делает несколько глубоких вдохов и выдохов.       Возвращается к документам и плану встречи.       Внутри все подрагивает от обиды.       Быть может, об этом говорят великие мудрецы, советующие не работать с друзьями?       А может это испорченность властью?       А может…       Работа довольно быстро перенаправляет мысли в нужное русло.       Когда Эмма осознает, что задачи на сегодня уже выполнены, за окном совсем темно. Она разминает шею, вытягивается на стуле, чувствуя движение мышц и хруст косточек. Телефон на столе светится непрочитанным сообщением.       Это Адам.       «Не бери в голову, он весь день не в себе».       Эмма хмурится.       Внутри нее шевелится и требует выхода черта, доставшаяся напрямую от матери. Непрощение ошибок.       Монарх не может быть не в себе, не так ли?       Особенно её любимый монарх.       Она замечает, что в телефоне осталось всего пара процентов батареи. Подключает его к розетке, чтобы хоть немного зарядить, прежде чем выходить в большой мир из своей заколдованной башни, пожирающей время.       Аналогия пришла в голову недавно и определенно ей нравится. Во всяком случае, точно описывает отношения Эммы с ее новыми обязанностями.       Дожидаясь, пока телефон немного зарядится, она убирает бумаги, ставит электрический чайник, и распахивает балконную дверь, запуская внутрь прохладный и сырой осенний воздух.       Несмотря ни на что, ей нравится проводить время в своей «башне». Особенно после окончания рабочего дня.       Порой ей кажется, что это способ свести к минимуму контакты с внешний миром. Настораживающий звоночек. Но еще не хватало забивать голову псевдо-психологией домашнего разлива.       Чайник со щелчком выключается, оповещая о достижении водой точки кипения.       В этот же момент раздается стук в дверь.       Сколько ни прячься от внешнего мира — он все равно тебя настигнет.       На мгновение мелькает идея не отвечать незваному визитеру. Однако, внешний мир настойчив, и дверь открывается сама, еще до приглашения.       Это Ричард.       Дневная обида с новой силой восстает внутри Эммы, и она подчеркнуто учтиво склоняет голову.       — Ваше Высочество, какая честь для меня.       — Леди де Гиз… — принц выглядит уставшим и рассеянным. Проходит внутрь, неловко оглядывая помещенье. Вновь возвращает взгляд к Эмме:       — Я хотел принести извинения за свою дневную резкость.       — Вам не за что просить прощения, Ваше Высочество, — она продолжает стоять с ровной спиной, слегка наклонив голову, — Вы не сделали ничего противоречащего правилам приличия и этикету.       — Чёрт… — ругательство вырывается вместе с выдохом, будто бы против его воли. Ричард вдруг оборачивается, подходит к, всё еще открытой, двери, беззвучно закрывает ее. Прислоняется спиной к стене. Он выглядит так, будто это у него, а не у телефона Эммы осталось всего два процента зарядки.       — Эм, я был не прав. Пожалуйста, не сердись. Если еще и ты… — он обрывает фразу, — У меня нет права разговаривать с тобой таким образом. И никакой этикет тут ни при чём.       Эмма не чувствует, что обида ушла. Но искренность Ричарда трогает. Настолько, что это почти больно.       Она делает вдох, расслабляется, вслед за принцем переключает регистр речи.       — Проехали, — видит, как внутри его глаз загораются такие знакомые искры. Предлагает на удачу, — Чай будешь?       Они не оставались наедине с того бурного отмечания ее возвращения в Сагар. И ни разу с тех пор даже не были к этому близки. Поэтому сейчас, такое обыденное когда-то предложение, кажется, одновременно и дерзким и неуместным и при этом невероятно важным. Таким, от ответа на которое зависит очень многое.       Ричард улыбается уголком рта:       — Только если у тебя есть «эрл грей».       Это любимый чай Эммы. Он есть у нее всегда. Она пытается укротить улыбку, стремящуюся растянуть ее губы до самых ушей:       — Кажется, завалялся. По чистой случайности.       Они пьют чай, почему-то стоя на балконе.       Потом Эмма никак не сможет вспомнить, как они там оказались и что это вообще за идея такая — холодной осенней ночью стоять на ветру. Чашки дымятся, когда они их поочередно ставят на парапет. С блюдцами, конечно, это всё-таки королевский дворец, а не притон.       — Расскажешь?       Раньше она часто спрашивала так, без всякого контекста. Привычка. Такая же твердая ось мира, как ирисы на День Рождения. Ричард какое-то время молчит, глядя перед собой. Внизу, в сквере перед замком, светятся теплые оранжевые фонари. Вокруг них собираются небольшие ореолы из моросящих мелких капель.       — Я еще не надел корону, а она уже дьявольски тяжела, — усмехается, — Вот и срываюсь. На Адаме, теперь на тебе. Это не оправдание, ни в коем случае, — его голос звучит негромко, слегка хрипловато. Голос человека, который говорил весь день. И далеко не всегда то, что хотел.       — Наверное, нужно больше делегировать? — Эмма делает глоток горячего чая, смотрит на его профиль. Упругие темные кудри блестят каплями дождя.       — Не всё можно делегировать.       — Например?       — Отец не поправится, — это звучит так твердо, что Эмма понимает — он проговорил эту фразу про себя уже сотню раз, — Время еще есть. Врачи дают два-три года. При хорошем уходе — пять лет.       — У него точно будет хороший уход, — мягко замечает она.       — Да.       Какое-то время молчат.       Холодный воздух снаружи сталкивается с горячим чаем, который, кажется, теперь течет по венам.       Рядом с Ричардом всё так же хорошо, спокойно и правильно. Как восемь лет назад, или пять или пятнадцать. Наверное, твердая ось мира — это он сам, а вовсе не ирисы. Ее мира. И с этим миром все будет в порядке, пока они могут просто разговаривать, стоя рядом. Если из их отношений убрать щепотку влюбленности, так измучившую обоих когда-то, станут ли эти отношения хуже? Эмма искренне полагает, что нет. И дружбы, теплой дружбы и горячего чая, ей вполне может быть достаточно.       — А Адам? — прерывает она тишину, — Кажется, он был чем-то очень… Озадачен.       Рич смеется, качая головой:       — Озадачен — хорошая характеристика. Но его можно понять. Я планирую путешествие.       — Что? — Эмма потрясена так, что действительно не может сформулировать вопрос более развернуто.       — Путешествие. Небольшое. Просто проветрить голову.       — Хм… — на язык так и просится замечание о том, что когда-то они мечтали путешествовать вместе. Даже не замечание — грустная констатация. Эмма, разумеется, ее ни за что не произнесет. Но с выводами о том, что ей достаточно дружбы, наверное, спешить не стоит.       — А почему Адам так против?       — Я хочу поехать один. Инкогнито, — Ричард допивает чай, пустая чашка негромко звякает о блюдце.       — Как это один? Но ты же…       — Я знаю.       Действительно нелепо; Ричард и правда лучше всех знает, кто он, и почему так делать не рекомендуется.       — И когда? — Эмма ежится на холодном ветру.       — Надеюсь, что скоро… Пока не уверен, — он делает едва уловимое, машинальное движение в ее сторону, такое, будто собирается ее обнять, защитить от холода. Обрывает себя на полпути, — Пойдем внутрь?       — Да… — Эмма старается сделать вид, что ничего не заметила. Грань, с которой можно сорваться в пропасть, снова слишком тонка.       Когда они заходят внутрь, оказывается, что ее телефон, поставленный на зарядку в беззвучном режиме, разрывается настойчивым жужжанием.       — О нет! — Эмма совсем не аристократично хлопает себя по лбу и подлетает к трубке.       Пока она объясняется с Матсом относительно ужина, о котором — ну просто невероятно! — совершенно забыла, Ричард молчаливо остается в кабинете, делая вид, что изучает картины на стенах. Он видел их десятки раз. Да и приличнее было бы уйти.       Когда Эмма, наконец, завершает разговор, от досады кусая губы, он оборачивается к ней и выглядит просто непростительно довольным. Пытается это скрыть, конечно. Но что можно спрятать от человека, ближе которого у тебя никогда никого не было?       — Перестань, — Эмма морщится, не скрывая, что раскусила его.       — Что перестать?       — Радоваться, что у меня отменилось свидание.       — О, ни в коем случае, я совсем не рад.       Он рад.       Эмма неодобрительно качает головой.       — Прости, — Ричард быстро капитулирует, — Просто он мне не нравится.       — Интересно, чем это, — она отсоединяет телефон от провода, выключает настольную лампу и кивает в сторону двери, — Пойдем. Кажется, мы и так засиделись.       — Ну, очевидно же, — Ричард пожимает плечами и галантно открывает перед Эммой дверь. Она готова поклясться, что уже очень давно не видела принца в таком приподнятом настроении, — Ты достойна лучшего.       — Ха, — это больно, хотя и весело, — Серьезно? Полагаешь?       Они выходят из кабинета, Эмма запирает дверь на ключ.       Поворачивается к принцу. Он стоит близко. На непротокольном расстоянии близкого друга. Хотя и не ближе этого. Смотрит на нее очень серьезно. Видимо, понял всю неуютную нелепость сказанного.       — Как бы там ни было, я надеюсь, ты счастлива.       Она не может соврать. Не может выдержать взгляд.       Но может двинуться вперед, усмехнувшись почти беспечно:       — Тоже на это надеюсь.