Путь

      — Ты ее видел? — Эмма знает, как ужасно это звучит. Как будто она ревнует. Нет, хуже. Как будто она ревнует и не скрывает это. Нет, еще хуже. Как будто считает, что у нее есть на это право.       Эмме плевать, как это звучит. Она сидит в кресле-мешке в комнате Адама и смотрит, как тот подтягивается на турнике.       Сделав упражнение еще несколько раз, он спрыгивает вниз. Вытирает лоб лежащим рядом полотенцем.       — Я тебе говорил уже. Нет, не видел. Он ходил на этот конкурс один.       — Ну, может вы ее уже нашли… Насколько я поняла, вчера Рич занимался именно этим.       — С чего ты взяла? — Адам садится на подоконник, открывает бутылку воды. Косится на Эмму с опаской и легкой тревогой. Ей приходит в голову ассоциация с конём, что-то подозревающим о приближающемся уколе.       Она фыркает, отмахивается от него вялым движением кисти:       — Я же не дура. У него были открыты групповые снимки студентов какого-то университета. Видимо, он решил просмотреть фотографии всех студенток Штатов, — она едко улыбается пришедшей в голову мысли, — Ну совсем как в «Золушке», представляешь? Прекрасный принц потерял в толпе незнакомку и…       — Прекращай, — Адам пьет воду, кадык ходит вверх и вниз.       — А, ну, да… — де Гиз морщит нос, глядя мимо Хьюза на розовеющее закатное небо за окном, — Ты же поддерживаешь его в этом… Увлечении.       — Послушай, — Адам вдруг становится очень серьёзным. Сверлит Эмму темным внимательным взглядом, в глубине которого как всегда бушует неистребимый огонь. Ей даже становится неловко за свою расслабленную полулежачую позу, — Я действительно не вижу ничего плохого в том, что Ричарду понравилась какая-то девушка.       Эмма чувствует, как кровь, текущая по венам, остывает.       — Что? — она садится прямее, подтягивает ноги ближе. Смотрит на Адама снизу вверх и чувствует себя висельником на оглашении приговора.       — Сама посуди, — Хьюз явно старается говорить мягче, но его слова все равно вбиваются раскаленными гвоздями в ее заледеневшую душу, — Джулия будет плохой королевой. Я не желал бы ее в правительницы ни этой стране, ни самому себе.       — Продолжай.       — А главное, я не желал бы провести Ричарду всю жизнь… Нет, Эм, ты только подумай: всю жизнь!.. С таким человеком как она. Поэтому, да, я был бы рад, если бы наш дорогой друг выбрал бы кого-то иного.       — Ясно, — не особо контролируя себя, Эмма встает с места. Закат уже почти догорел за окном, и комната утопает в голубых сумерках, в которых белая футболка Адама превращает его в приведение. В приведение, которое несет полную ахинею.       — Ты сама много раз отказалась быть королевой, — он спокойно разводит руками, — Серьезно, а сколько раз ты его бросала? Я никогда в это не лез, Эм, это ваши дела, но нельзя же быть такой эгоисткой.       — Ясно, — повторяет она, и голос почему-то дрожит. Что-то внутри рушится, складывается карточным домиком, стремительным движением цепочки домино: самообладание, уверенность в друге, чувство защищенности, ощущение дома в этом треклятом дворце. Удивительно: Адам всего лишь развел руками, а у нее мир рухнул, — А как же… — Фраза звучит неровно, так, будто ее говорит кто-то другой, — А как же его долг перед Джулией? Перед отцом? Все эти, мать их, обязательство перед чертовой Короной?       — Эмма… — Хьюз удивлен. Она сама удивлена. Он поднимается с места, медленно, как к опасному зверю делает шаг в ее сторону.       — Что с ними, Адам? Я тебя спрашиваю!       — Я… Эм, успокойся. Но… Ты ведь, кажется, сама научила его плевать на все эти обязательства. Он же почти поехал с тобой в Америку. Для двора, короны и Джулии это было бы покруче любых привезенных оттуда слухов, разве нет?       Она замирает, пораженная услышанным.

***

      Садовая дорожка, фонарь. Ветки. Чертовы ветки. Цепляются за платье, царапают тело.       Эмма не помнит, послала ли она Адама к черту, или еще дальше, когда хлопала дверью в его комнату.       Она ненавидит его. Так сильно, что даже не до конца верит собственным чувствам.       Адама. Лучшего человека в ее жизни.       До тех пор, пока он не посчитал ее любовь эгоизмом. Пока не встал на сторону какой-то непонятной незнакомой женщины с другого конца света. Пусть горят в Аду они все. Со своей Америкой, Джулией, дворцом.       Все, черт возьми.       Она долго сидит на скамье в дальнем конце парка.       Думает о том, что будь она в классическом любовном романе прошлого, сейчас было бы самое время слечь с нервной болезнью. Лежать, утопая в перинах, и страдать. И, может даже, умереть можно было бы. Потому что так плохо, как сейчас не было никогда.       Адам… Она пытается заставить себя ни в чем его не винить. И не может. Не может не считать его слова предательством. От этого очень больно. И очень одиноко.       Она трет озябшие пальцы, почти не чувствует их. Думает, что если с нервной болезнью не сложится, всегда можно как следует простыть. Сырость ночи сполна этому благоволит.       А еще спустя какое-то время она замерзает окончательно и возвращается в замок.       И в жизнь, которая снова почему-то не разрушалась до основания.       Ни замок, ни монархия, ничто не сдвинулось ни на дюйм.       Она отлично знакома с этим контрастом.       Когда изнутри тебя жрёт черная дыра, а снаружи идет светское чаепитие, или щебечут птицы или фонарь горит ровно и невозмутимо и даже не мигнет, ни разочка не мигнет…       — Это последний раз, — бормочет она себе под нос, заходя в комнату.       Последний болезненный слом, который она готова себе позволить. И простить.       Как удачно, что ломаться, похоже, больше нечему.

***

      Апатия.       В апатии проходит довольно много времени. Несколько недель точно, может больше. Эмма ныряет в работу утром, выныривает из нее вечером. Идет в постель. Лежит и смотрит в полог балдахина. Потом засыпает. Иногда — нет.       Дни одинаковые, отличаются только задачи, которые она выполняет. В выходные хуже всего, но она загружает себя научной работой.       На общение ни с кем нет времени. И желания. И сил.       Адам, видимо, злится на нее не меньше.       По крайней мере, он ни разу к ней не заходил просто так, не по делу.       Или заходил, а она не заметила? Да какая разница?       Она с удивлением вспоминает, как когда-то ее главной реакцией на душевные муки было желание сбежать. Собрать чемодан и рвануть хоть куда-нибудь.       Сейчас у нее нет сил даже думать об этом.       Иногда нет сил поднести ложку ко рту, какие уж тут чемоданы.       А потом почему-то появляется Матс. И проводит с ней время. Много времени.       Эмме неприятно его общество. Сквозь толстое стекло, отделяющее ее от мира, она чувствует, что искренности в его участии немного. Ему что-то нужно. И она понятия не имеет что. Он её уже не любит. Это видно. И это делает ему честь в ее глазах. Но не больше.       Впрочем, именно Матс вытаскивает ее на ежедневные прогулки, следит за тем, чтоб она ела и интересуется качеством ее сна.       Иногда о чем-то отвлеченно болтает. Иногда зовет на вечеринки с другими придворными и какими-то своими бизнес-партнерами.       Что-то из этого помогает. Может даже не сам Матс, может даже не участие в общественной жизни.       Но всё как-то складывается так, что одним вечером, прохладным и мелко-дождливым, Эмма вдруг неожиданно чувствует себя очень одинокой.       Настолько болезненно одинокой, что это чувство может испытывать только живой человек.       Она выходит в сад без зонта. Водяная взвесь оседает на коже, покалывает ее холодными иголочками. Эмма прислушивается к этому ощущению. Вдыхает полной грудью отсыревший воздух, наполненный запахом огромных королевских роз. И думает, что, кажется, она действительно выбралась. Снова. А может впервые? Главное, что это точно последний раз. Точно.       Она возвращается в замок, набрасывает лёгкий плащ и снова выходит под дождь.       Бродит по замковому парку, чувствуя себя немножко городской сумасшедшей. Трогает большие влажные листья деревьев, нюхает цветы, чувствует, как намокают волосы, выбившиеся из-под капюшона.       В какой-то момент видит вдали Адама и Ричарда. Они идут по той же дорожке, что и она, куда-то торопятся и над чем-то смеются. Несколько секунд Эмма наблюдает за их силуэтами как за сценой из фильма. Красиво и несбыточно-не-про-тебя. Усмехается этой мысли и сворачивает на боковое ответвление тропы. Здесь темнее за счет плотно насаженного разросшегося кустарника. Гравий и песок скрипят под ногами, а спустя несколько десятков шагов Эмма видит свет.       Она почти в голос смеется гротескной символичности момента. И, не раздумывая, приближается к светящемуся окну. Без стука толкает скрипучую дверь мастерской Леонарда и заходит внутрь.

***

      — Тебе кто-нибудь говорил, что ты хороший художник?       — Да, пару раз.       — Не верь им.       Де Гиз разглядывает новые полотна, появившиеся за прошедшие дни. Леонард тихо посмеивается в ответ на ее резкость, но предпочитает промолчать.       Эмма приходит сюда теперь часто.       Впервые, зайдя в небольшой деревянный домик, служивший мастерской, она столкнулась здесь с Матсом.       Это стало настоящей неожиданностью и, усомнившись в своих намерениях, она хотела было немедленно уйти, но Леонард остановил её, а потом изящно и, при этом, практически мгновенно выпроводил мистера Брамса.       Больше Эмма его здесь не видела.       С Леонардом они обычно беседуют. И, удивительно, эти беседы нравятся Эмме. Они совсем не того же качества что разговоры, которые она некогда вела с Ричардом. То было единение душ, общий поиск смыслов, непередаваемое чувство, будто ты знаешь каждую мысль собеседника еще до того, как он ее произносит.       С Леонардом же это всегда дуэль. Она бьется насмерть и почти никогда не проигрывает.Эмма знает больше философов, прилежнее запоминает даты, умеет сопоставлять высказывания античных поэтов с политическими течениями двадцатого века.       Впрочем, не гнушается и простых ударов в лоб. Как вот этот. Впрочем, Леонард действительно посредственный художником.       Но соперник на полях гуманитарного знания и изящной словесности он прекрасный. Эмма всегда чувствует, что ходит по краю, а иногда, что он бессовестно подыгрывает.       Спустя несколько недель она уже отлично знает, как вывести его из себя и заставить играть по-честному.       Например, достаточно сказать что-нибудь в духе: «Ничего страшного, что ты этого не знаешь. В конце концов, я старше, у меня было больше времени, чтобы изучить досократиков… "       Вероятно, для Леонарда это звучит чем-то в духе: «Ну-ну, малыш, сейчас тетушка Эмма тебе всё объяснит». Старше она года на три, но эффект это даёт потрясающий.       Но вообще-то обычно они не только спорят. Леонард часто заговаривает с ней о Ричарде. Об устройстве Сагара. О вековом гнёте традиций и том, как можно было бы его ослабить.       Однажды, размешивая красно-янтарный чай в высокой стеклянной кружке, Леонард заходит на по-настоящему опасную территорию.       — Ты бы полюбила его, если б он не был принцем?       — Конечно, — Эмма пожимает плечами, не особо заботясь о том, что разговаривает об этом с ним, — Думаю, не будь он принцем, мы были бы счастливы. Хоть какое-то время. Но это уже не важно.       — А что, если я скажу, что это всё можно устроить?       — Что устроить? — Эмма поднимает на него взгляд. Леонард вертит чашку в пальцах, и солнечный луч красиво играет яркими бликами в чайной глубине.       — Сделать так, чтоб Ричард не имел отношения к правлению?       — Лео, — Эмма трет переносицу, — Твои царственные амбиции слишком прозрачны. Это даже нелепо. Но… Если бы Рич почему-то отказался от престола в твою пользу, я бы не расстроилась. Правда, этого никогда не будет.       — Конечно, — младший принц коротко улыбается, — Но ведь на престол нельзя взойти неженатым. И если у Ричарда не будет невесты, дорога освободится.       — И куда же денется невеста? — Эмма чувствует опасность, исходящую от мужчины напротив. Что-то гипнотизирующее, завораживающе неправильное. И это не пугает. Разве что вызывает интерес и желание подойти ближе. Рассмотреть каждый изъян.       — Не знаю, — он улыбается открыто и обаятельно, — Упадет с лошади, выпьет слишком много снотворного, застрелится… С импульсивными светскими барышнями вечно что-то случается.       — Ха, — Эмме смешон его тон, ну просто мафиози в полосатом свитере, поглядите-ка, — Еще пару лет назад я была бы рада любому из этих вариантов. И… — она заговорщицки понижает тон, подыгрывая, — Может даже устроила бы какой-то из них. У меня как раз есть пистолет.       От воспоминания о подарке Адама на двадцатилетие мгновенно становится нестерпимо тоскливо, но она отгоняет непрошенные мысли.       — Пару лет назад? — Лео насмешливо выгибает бровь, — А сейчас старушка леди де Гиз познала христианское смирение?       Эмма не находит ничего лучше, чем фыркнуть и кинуть в него тряпку, испачканную красками. Леонард, не теряясь ни секунды, комкает ее и бросает в ответ.       С ним легко.       Легко даже не с ним, а с его отношением к ней.       Эмма уверена, что Леонарду на нее плевать. И это честно и правильно. И это никогда не превратится в предательство, потому что просто не сможет. А значит, никакой совместный смех, никакое обсуждение кантианской этики не приведет ее к развернувшейся между ребер черной бездне. Той, которая только внутри, когда снаружи щебет птиц и ровный немигающий свет.       А значит, с ним она в абсолютной безопасности.

***

      — Эмма, я бы хотел с тобой поговорить. Не о работе, — жаркий полдень позднего лета застает Эмму и Ричарда на конюшне. Она только вернулась с прогулки верхом на своей великолепной лошадке, и неожиданно вместо конюха встретила принца.       — Боюсь, я очень спешу, — она не смотрит на Ричарда, быстрыми отточенными движениями начинает расседлывать лошадь.       — Ну, кажется, пара минут у тебя пока есть… — в его голосе смесь удивления и раздражения. Почему-то Эмме это нравится. Нравится возможность его позлить. Может даже вывести из себя.       — Тогда говори, — она пожимает плечами, снимает шлем и начинает расстегивать жакет — очень жарко. Влажные волосы, выбившиеся из пучка, падают на лицо. Ричард приближается к ней, пытается поймать взгляд.       — Эм, я вижу, что с тобой что-то происходит. Ты отдалилась от… нас с Адамом. Мы уже целую вечность не виделись в нерабочее время… У тебя все в порядке?       Эмма, наконец, избавляется от верхней одежды, остается в воздушной полупрозрачной блузе с пышными рукавами. Отбрасывает с лица светлые пряди и смотрит Ричарду прямо в лицо. Он и правда обеспокоен. Хмурится, смотрит на нее внимательно, напряженно.       Но как не вовремя. Как некстати.       «С тобой что-то происходит». Нет. С ней уже все произошло. Забавно, что он решил поговорить об этом сейчас.       Она улыбается. Холодно и чуть язвительно, как обычно улыбается Леонарду:       — Со мной всё в порядке. С Адамом мы, кажется, разошлись во взглядах на некоторые вопросы. А ты и без этого уже давно лишен свободного времени, так что…       — Эмма, — его тон становится твердым и жестким. Таким, будто сейчас он ее отругает или отправит в тюрьму или что там в его полномочиях, — Дело же не только в этом. Я хорошо тебя знаю… — он тянется к ней, будто хочет взять за руку, и Эмма легко ускользает от него, делая мягкое, почти незаметное движение в сторону.       Сбоку ржет лошадь, пахнет навозом.       — Я тоже тебя хорошо знаю, Рич, — она перестает улыбаться и, кажется, впервые за долгое время, теряет маску, обнажает настоящие эмоции, — Поэтому не хочу с тобой разговаривать. Оставь меня, пожалуйста.       Принц выглядит так, будто ему дали пощечину.       Он качает головой и молча исполняет ее просьбу. Уходит быстро, не оглядываясь. Только напряженные плечи выдают бурю эмоций и истинное отношение к ситуации.       Эмма прислоняется к стропилам и стоит так еще долго. Пытается унять сердцебиение. И думает, что когда-нибудь, наверное, сможет простить то, за что не в праве обижаться или злиться. Но не скоро.        У него, разумеется, есть право влюбляться в других людей. Право хотеть себе лучшей жизни, чем брак с Джулией. Право быть счастливым даже.       Но у нее ведь тоже есть право на счастье. Почему еще ни разу не было возможности им воспользоваться?

***

      — Это очередная неудачная пародия на малых голландцев? — Эмма придирчиво оглядывает темное полотно с натюрмортом. На самом деле неплохо, но не хватает тонкости линий и живости бликов.       — Ты невыносимая заноза, — Леонард стоит у нее за спиной, его голос звучит почти у самого ее уха. Мурашки неожиданно резво сбегают вниз по шее. Борясь с ними, Эмма пожимает плечами.       — Справедливости ради, сейчас вышло гораздо лучше, чем в прошлый…       Она не договаривает, потому что вдруг чувствует, как его пальцы касаются ее шеи, аккуратно убирают волосы в сторону.       — М? — он дотрагивается кончиком носа до ее виска. Мягко и щекотно. Тепло ладоней окутывает оголенные вырезом платья плечи.       Эмма принимает решение за долю секунды. Даже не особо думая. Это гораздо проще, чем когда-то позволить Матсу впервые взять себя за руку.       Она расслабляется. Облокачивается на Леонарда, откидывает голову ему на грудь. И тут же утопает в смелых движениях рук. Едва слышный довольный смешок, и такая чувственная дорожка горячих поцелуев по обнаженной коже… Эмма выдыхает, закрывает глаза. Как же хорошо.       Как же хорошо, что им друг на друга плевать.