Путь

      Слова Джессики опрокидываются на Эмму ведром ледяной воды. Остро впиваются в тело, заставляют замереть дыхание.       — Как пропал? — она слишком медленно встает с постели. Отодвигает одеяло, опускает босые ступни на холодный пол. Джесс лепечет что-то про то, что видела Ричарда последней — и как же невероятно на это сейчас плевать; про Адама, пришедшего в ее комнату ранним утром; про тайный ход, найденный в спальне кронпринца.       Ее слова перекатываются неповоротливыми грохочущими камнями по сознанию Эммы. Реальность воспринимается как иллюзия, тело выполняет какие-то действия совершенно автономно от разума: выдвигает ящик комода, открывает шкаф, машинально переодевается, прямо при Джессике, хотя в любой другой момент это вызвало бы неловкость.       Американка говорит что-то еще, но де Гиз больше не слушает.       Густой страх, заполнившей её всю, наконец, формулируется в четкие смыслы.       Пропавший принц не сможет занять престол.       А мертвый — тем более.       — Джессика, — Эмма выныривает из черных пучин собственных мыслей, застегивая последнюю пуговицу тонкой блузки, — Когда ты…       — Джесс! — бесцеремонно-варварски на пороге комнаты появляется Адам, он весь — напряженные мышцы, натянутые жгутами, огонь, полыхающий во тьме глаз, резко-очерченные губы с опущенными уголками, — Джессика, что ты здесь делаешь? Ты… Что? — он окидывает взглядом Эмму, неожиданно тяжело вздыхает, обращается к ней, — Она тебе сказала, да?       Де Гиз кивает, и Джессика, вдруг, спохватывается, всплескивает руками:       — Адам, прости! Я… Я совсем забыла, что нельзя.       — Нельзя? — Эмме сейчас не до выяснения непонятных странностей, всё, что она хочет — немедленно идти в мастерскую Леонарда. Но всё же слова Джесс неприятно царапают каким-то полунамеком, понятным скорее интуитивно, нежели рационально.       В подтверждение ее чувств, Адам как-то неловко уводит взгляд, скребет пальцами щетину:       — Прости, Ниндзя. Но… Думаю, пока о ходе расследования не стоит никому знать. И тебе тоже.       Эмма не понимает. Смотрит на него и не понимает.       То есть Джессике знать можно, а ей нет?       Что это вообще значит?       — Адам, о чем ты? — ледяная крошка в голосе царапает ей горло, а Хьюза заставляет выглядеть еще более виноватым и растерянным.       — Давай не сейчас, хорошо? — он смотрит на часы, срывается с места и вихрем уносится из ее комнаты, бубня что-то про кучу дел, Генри и кулоны-ключи. Эмма хмурится, переводит взгляд на Джессику:       — Ты понимаешь, в чем дело?       — Кажется… — та прикусывает губу и вдруг порывисто подходит к Эмме, берет ее ледяные пальцы в свои теплые ладошки, смотрит в глаза снизу вверх. Де Гиз только сейчас замечает, что выше студентки на добрых три дюйма, — Понимаешь… — Джесс нервно улыбается, но решительно не отводит взгляд, — Ричард в последнее время очень… Ну… Не знаю, это не паранойя, наверное, раз он реально пропал. Но он опасался заговоров. Говорил, что не может никому доверять во дворце. Мол… — она все же запинается, делает судорожный вдох, — Мол, доверяет только мне и Хьюзу. Наверное поэтому Адам не хотел тебе говорить… Но я уверена, что ты ни при чем. Этого же просто быть не может, — она как-то жалобно и одновременно вопросительно улыбается, крепко сжимая пальцы Эммы.       — Конечно, не может, — та машинально выдавливает улыбку в ответ. Эмма знает, что в другое время такая информация ее бы ужасно расстроила. Но сейчас это всё не значит ничего.       Сейчас ничего не важно, кроме того, что Ричарда нужно найти. Что он должен быть жив и здоров. Что нужно приложить все… Просто все усилия для того, чтобы успеть. Потому что можно не успеть.       На это осознание тело мгновенно реагирует тошнотой.

***

      Вопреки спешке, мандражу, подгоняющему, и зудящему под кожей, Эмма уже не меньше часа ходит по дворцовому парку, не заходя в мастерскую Лео, хотя точно знает, что он там.       Распрощавшись с Джессикой, она неслась сюда со всех ног, но внезапная мысль остановила, не давая сделать последний решительный шаг.       «Что я ему скажу?»       И теперь Эмма, сама не своя, пытается придумать хоть что-нибудь, что сможет противопоставить младшему принцу. У нее нет доказательств его причастности. Нет никаких возможностей для шантажа. Нет ничего, на что он ответил бы: «А, ну тогда я сейчас освобожу Ричарда».       Темная горечь течет по венам, заставляет сердце биться сильнее, а дыхание — становиться поверхностным, недостаточным. Эмма до боли сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Это словно бы помогает оставаться в рассудке. Мимо проходят служащие дворца, здороваются с ней, переговариваются о своих делах.       Никто из них не знает о пропаже кронпринца.       Кухарки обсуждают неминуемую женитьбу Ричарда на Джесс.       Лакеи — прихоть Виктории, требующей всегда подавать к столу три вида сахара.       Садовники — семью Ардент.       Эмма невольно прислушивается, уловив краем уха знакомую фамилию. Впрочем, это всего лишь пересказ вчерашних статей.       «Что бы сделала сейчас Джулия?»       Эмма с удивлением обнаруживает, что вспоминает ее с тоской и отчаянием.       Что там «черная кобра» сказала в их последнюю встречу? Что не верит, будто Эмма не могла бы ее отравить?       От этого воспоминания горько и смешно.       Уж лучше бы, Джулия была во дворце. Уж лучше бы всё оставалось на своих местах.       Плотно сжатые губы немеют и подрагивают.       Пусть он женится на Джулии.       На Джессике.       Пусть больше никогда не посмотрит в ее сторону.       Лишь бы был жив.       Эмма чувствует близко подступившие слёзы, зло щурится и всё же идет к Леонарду. Может ей удастся импровизация?

***

      — Ну, разумеется, я не знаю, где он, — излом линии рта намекает на светскую улыбку.       Эмма делает глубокий вдох, стараясь, чтобы это вышло бесшумно. Кислорода слишком мало. С самого утра.       — Не ври, — голос удаётся держать в узде, он звучит как обычно, разве что чуть глуше.       Леонард с интересом изгибает бровь:       — Почему?       Что-то очень похожее на отчаяние сковывает нутро ледяной коркой.       — У тебя плохо получается, — Эмма улыбается расслабленно, чуть прикрывая глаза, чтобы не метать молнии взглядов, чтобы не смотреть в его правильные черты, выражающие торжество и чувство собственной непобедимости, — Но, ты кажется, вчера упоминал какое-то предложение? — она вспоминает об этом внезапно и почти вздрагивает — вот оно, объяснение липкого комка тревоги, преследовавшего её накануне.       — М-м, да, — он садится на краешек того-самого-верстака, смотрит Эмме прямо в глаза. В его мимике мгновенное колебание, странная несвойственная нерешительность, — Я хочу предложить тебе… — пауза, Леонард слегка белеет, от чего зеленые глаза ярче разгораются, буквально примагничивая к себе взгляд Эммы, — Гарантии сохранности жизни и здоровья нашего дорогого кронпринца.       Эмма прислоняется к стене, чувствует лопатками холодную твердость, помогающую устоять на ногах.       Леонард так просто признается в своей причастности, так неожиданно и совсем без перехода между предыдущими отпирательствами, что де Гиз теряется.       Полный хаос разрозненных мыслей, действий и фактов, в котором совершенно не за что уцепиться.       Она решает не терять время, не выдавливать из себя прожженную всезнающую светскость:       — Что тебе нужно взамен?       — О, сущие пустяки, — он все ещё странно бледен. Эмма никогда не видела Леонарда по-настоящему взволнованным, иначе подумала бы, что именно такого рода чувства бушуют сейчас внутри него, — Вашу руку и сердце, леди де Гиз.       Мгновение они оба молчат, потом Леонард знакомо кривит губы в усмешке:       — Хотя, думаю, достаточно одной руки.       — Но… Зачем? — в голове Эммы перекати-поле, горячий ветер и пустынное безмолвие.       — Чтобы взойти на трон, конечно, — краска вновь возвращается к лицу Леонарда, глаза перестают гореть безумным огнем.       — Почему я? — это звучит жалко, совершенно недостойно придворной дамы, — Ты же можешь взять любую…       — Зачем мне любая, Эмма? — он внезапно так серьезен, что де Гиз слегка опасается, не последует ли за этим признание в любви — если уж мир окончательно сошел с ума, ожидать можно чего угодно, — У тебя подходящее образование, опыт работы, прекрасные когнитивные способности, — принц беззлобно усмехается, — Идеальное резюме на эту должность.       Эмма вдруг с легкостью читает между строк: Лео боится не справиться. Ему не нужна любая девица, имеющая при себе необходимый комплект из руки и сердца, ему нужен полноценный партнер, соправитель.       — К тому же, — вероятно, он принимает ее молчание за согласие и смелеет всё больше, — Признай, мы неплохо проводили время вместе.       — Так… — на несколько секунд Эмма теряет контроль, слабость накатывает большой теплой волной, накрывающей с головы до пят.       Мысли, проносящиеся в голове, подобны тайфуну. Подсознание выдает иронично-болезненное: «Ты так боялась стать королевой, что отвергла Ричарда. Посмотри-ка, королевой стать всё равно придётся. Но уже без него».       Эмма закрывает глаза, прислоняясь макушкой к стене, слушает гулкие удары собственного сердца. Леонард не торопит её.       Вот ей снова семнадцать. В ночной тишине спящего двора она с чувством шипит Ричарду что-то о том, что им рано принимать решения о женитьбе. Им нужно переставать цепляться за традиции, им нужно посмотреть мир и что-то еще, еще… Ричард обнимает ее, пока она рыдает ему в плечо.       Ей восемнадцать.       В малой библиотеке горит камин. Ричард смотрит ей в глаза с невыразимой чудовищной мукой, которую она еще не понимает, а от того старается не заметить.       — Ты хочешь быть королевой?       — Нет.       — Тогда, думаю, нам стоит расстаться.       — Эм, — Адам морщится и извлекает из кармана брюк смятую сигаретную пачку, прикуривает от бензиновой зажигалки, и его лицо на мгновение озаряется оранжевыми бликами пламени — Это ты отказалась быть королевой, разве нет?       Нитка жемчужных бус лопается в ее руках. Белые шарики отскакивают от каменной площадки крыльца и разлетаются во все стороны.       — Я не люблю быть в центре внимания, — она качается на качелях в саду вместе с Вильмой, и та неожиданно хитро щурится, глядя на нее:       — Но когда-нибудь придётся.       — Не думаю, — Эмма хмурится.       — А когда ты станешь королевой?       От неожиданности де Гиз резко тормозит ногой о землю, и качели жалобно взвизгивают       — Десятки королей до меня как-то пережили договорные браки. Да и причем тут любовь, в самом деле? — Ричарду двадцать два. Его белая футболка слегка светится в темноте спальни, кудри спутаны, в глазах холодная неколебимая решимость.        «Выбываешь из гонки, подруга?» — подмигивает Леонард. Ему двадцать один и он только-только перестал выглядеть как подросток, ей — двадцать четыре. За спиной три года магистратуры в Амстердаме, куда она бежала, в попытках спрятаться от несчастной любви, письма Адама, бесконечное одиночество и начало академической карьеры. Отношениям с Матсом — чуть более двух недель.       «Понимаю. Я тоже решил заняться живописью, а не политикой» — хитро добавляет младший принц.       В какой, черт возьми, момент, она свернула не туда?!       Эмма открывает глаза, смотрит на Лео. И уже знает ответ на свой же вопрос.       У нее не вышло то, о чем мечтала юная леди де Гиз. Не было свободы, бесконечных путешествий и легкости. У нее была любовь к Ричарду, задающая вектор тому, что она делала. Потому что без него всё блекло и теряло смысл.       Спустя десять лет она всё там же. В сердце Сагара с предложением стать королевой, отзвучавшим пару секунд назад.       — Как ты можешь доказать, что Ричард невредим?       Леонард небрежно пожимает плечами:       — Моё честное слово и отсутствие альтернатив.              Эмма оглядывает его расслабленную фигуру. Идея чистого блефа до этой минуты ей не приходила в голову. Она улыбается уголком губ, чувствуя, что всё же имеет карту, которую может разыграть. Сомнительную, но это лучше, чем ничего.       — Ты знал, что Джулия — родственница Беатрисы Отравительницы?       По самодовольному спокойствию принца идет рябь раздражения:       — Разумеется. И что?       — Когда в последний раз мы виделись, — Эмма старается говорить ровно тем же тоном, что и пару минут назад, — Леди Ардент сказала, что не хотела переходить мне дорогу, потому что боялась участи королевы Маргарет. Представляешь, — де Гиз переводит дыхание, замечая, как меняется выражение лица Леонарда, становится сосредоточенным, подозрительным — то, что надо, — Представляешь, она всерьез полагала, что я могу убить человека.       — Не удивлен, — Лео настороженно пожимает плечами.       — Знаю, — она кивает, — Вы с Матсом ведь так же считаете, раз предлагали мне то маленькое приключение во время конной прогулки. Кстати, — де Гиз улыбается еще чуть шире, а говорит чуть небрежнее, — Мне перестал доверять даже Ричард.       — И я понятия не имею, кто ему в этом помог, — Лео подмигивает, и Эмму пронзает острая игла секундной ненависти. Буквально мгновение — она даже не успевает отразиться на ее лице.       — Словом, мне подумалось… — она стреляет глазами, убеждаясь, что принц все так же неотрывно следит за ней, ловит каждое движение ее мимических мыщц, — Вы все меня знаете много лет. Может, вы правы? Может, я и правда на это способна?       — И что? — Лео теряет терпение, — Ты пришла ко мне с пистолетом?       — Боже, нет, — она закатывает глаза, — Но не могла же я прийти к тебе просто так? Не имея ни одного контрпредложения? — внутренний голос заливается истеричным хохотом, Эмма чувствует, как начинают подрагивать кончики пальцев, и прислоняет ладони к стене по бокам от себя.       — Я слушаю, — он трет большим пальцем уголок рта, смотрит в окно, показывая минимум интереса к беседе.       Эмма кидает взгляд на часы, висящие над головой Лео. Еще несколько минут, и ее спектакль полностью потеряет смысл.       — Твоя мать сейчас идет к беседке у пруда. Там накрыт стол для позднего завтрака. Кофейник, маленький молочник, свежие булочки и…       — Это все знают, что дальше?! — голос принца неожиданно срывается на грозный рык. Эмма едва сдерживается, чтобы не вздрогнуть. Резко изгибает бровь, стараясь удержать на лице безмятежную улыбку:       — Но только я знаю, в какую именно сахарницу подмешан цианид. Ты тоже можешь узнать, если назовешь координаты места, где находится Ричард.       Она совершенно этого не ждет, но Леонард вдруг срывается с места, одним мощным быстрым движением сокращает расстояние между ними, припечатывает ее к стене, так сильно, что затылок пронзает резкая болезненная вибрация. Его лицо очень близко, искаженное какой-то непонятной, не вполне человеческой гримасой.       — Ты врёшь!       Эмма понимает, думай он так — все еще стоял бы напротив нее, прислонившись к верстаку, с показательно безучастным выражением лица. Похоже, ее действительно все в этом дворце считают настоящим монстром.       — Проверь, — она произносит это одними губами, и принц тут же хватает ее за горло, на мгновение полностью перекрывая кислород. Она даже не успевает ничего сделать, как он так же резко отступает. Оборачивается на часы, и снова к Эмме.       Цедит сквозь зубы:       — Я тебе говорил, что прошлой зимой увлекся видеосъемкой?       Эмма кашляет, пытаясь восстановить дыхание, непроизвольно трет шею. Выплевывает, совершенно не скрывая ни злости, ни презрения:       — Считаешь, это равноценный обмен?       Она, конечно, понимает о чем он. Теперь это кажется даже логичным. Теперь, когда она знает Лео гораздо лучше, чем зимой, когда спала с ним и в шутку обсуждала планы государственного переворота. Хитрый лис держал в рукаве еще один козырь — доказательство того, что Эмма с ним заодно. Вероятно, он не собирался его разыгрывать так скоро, подольше сохраняя власть над ситуацией.       — Я скажу, где Ричард, — он говорит это быстро, сухо, зло. Эмма на секунду перестает дышать, словно ее снова приложили всем телом к стене — настолько невероятным кажется выигрыш в этом поединке, — Но если хоть одна живая душа узнает о моей роли в его отлучке, твой любимый принц непременно ознакомится с некоторыми видео-материалами.       Она быстро кивает, боясь спугнуть момент.       Лео выдыхает:       — Ферокс.       Эмма отвечает без паузы:       — Тростниковый сахар.