Цветочный мальчик

      Цуна, казалось, был напуган даже больше, чем он сам. Его нехило так потряхивало, больше всего была заметна дрожь в коленях и руках — Саваду просто колотило в мандраже, словно в приступе или лихорадке, и с этим поделать ничего не смог бы даже заваренный мигом расслабляющий чай с травами, который любил готовить школьный психолог перед беседой со своими учениками.       Мальчишка прикоснулся к цветочному бутону, который расцвел прямо на височной кости, даря небывалый дискомфорт, и тут же одёрнул руку, будто от ожога — Реборн надеялся, что это вовсе не из-за того, что сам мужчина только что зеркально повторил его движение, касаясь подушечками пальцев раненой щеки.        — Цуна, почему ты… режешься? — стараясь не нервировать и без того испуганного ребёнка, тихо пробормотал Реборн. Не «я — твой суженый!», не «отдавай свою невинность», как бы это забавно и глупо ни звучало, а простой, обычный вопрос, который интересовал мужчину уже долгие месяцы.       Но Саваде, кажется, страшнее было услышать именно произнесённое вслух — плечи у него дрогнули, глаза позорно заслезились, и он сжал губы в тонкую белёсую линию. Реборн было подумал, что прямо сейчас ученик вывалит на него всё, что грызло его продолжительное время, однако он лишь тряхнул головой, позволяя каштановым прядям хлёстко ударить по лицу, и сорвался с места так быстро, что земля брызнула из-под кед. Мак на его щеке резко дёрнулся и жалобно зашуршал, стоило бледной ладони сжаться на бутоне и дёрнуть в сторону — от боли зажмурился не только Цунаёши, но и сам Реборн, рядом с глазом которого теперь расцветала бледно-голубая фиалка (что повествовало о нестабильном эмоциональном состоянии).        — Цуна! — попытался было Реборн остановить рванувшего ученика, однако тот проигнорировал его и вскоре исчез за воротами школы. Брюнет остался один на один с вырубленными хулиганами и навалившимися на плечи огромными проблемами, которые ощущались непосильным грузом и тянули вниз.

***

      В эту ночь Реборн не может уснуть, даже несмотря на то, что спать ему никто в этот раз не мешал — в этот раз Цуна не прикасался к лезвию, и ни один новый бутон не расцвел на реборновской руке. Заснуть мужчине удаётся только под утро и то лишь после холодного душа, после которого хотелось завернуться в одеяло и пролежать в тепле до конца своих дней. Или хотя бы до конца его смены в школе, кто знает.       На работу он, естественно, приходит не вовремя, опаздывает на пятнадцать минут, благо, что ученики в это время даже не думали собирать вещи и сматываться с урока, и класс растерянного, сонного и растрепанного мужчину встречает гробовым молчанием. Но единственное, что волнует Реборна — это пустующая парта на третьем ряду. Он мигом обращает на отсутствие ученика внимание одноклассников:        — А Савада где? — и надеется, что звучит не слишком озабоченно и обеспокоенно. Да, он, как-никак, был учителем… Однако чрезмерное проявление заботы может вызвать вопросы как среди учеников, так и их родителей вместе с учителями.       Подростки словно только сейчас заметили то, что на задних партах необычайно тихо, потому что мигом начали оборачиваться и проверять, не разыграл ли их учитель. С задней парты Ямамото тихо выдохнул:        — Заболел.       И класс погрузился в тишину… Которая была нарушена уведомлением, пришедшим на телефон Реборна. tnka32: «что с савадой?» billy: «в каком смысле? на больничном он сидит, ты уши пивом моешь?» tnka32: «ну он же явно не болеет» tnka32: «в школу не пришёл» tnka32: «мой бедный мальчик (9(» hanaonana: «пошёл ты танака» bestboll: «ты как мороженое радуга — всех задолбал уже гейскими шутками» $100perhour: «ещё одно сообщение и я буду стряхивать пепел в ваш чай до конца года, вы достали меня уже» $100perhour: «пользуясь случаем… #реборнсанвернитемоисигареты» $100perhour: «и да поднимите головы придурки лмао»       Реборн с удовольствием понаблюдал парочку секунд, как лица подростков сначала болезненно бледнеют, потом синеют, после чего махнул включенным телефоном, на дисплее которого красовался классный чат, и заметил, как приобрели более белый оттенок. Всё-таки, молодец ученица, что добавила его туда — надо отдать Сасагаве должное, если бы не она, мужчина бы сейчас сидел в святом неведении и грыз ногти. Образно, конечно.        — Во-первых. На территории школы запрещены сигареты, Гокудера, — подросток на это только закатил глаза, мол, кого они, правила эти, интересуют. Про то, что учитель сам курит на территории школы — да и не просто на территории, а в учительской, этакой «святыне святых»! — он тактично умолчал. — И, даже если бы я захотел их вернуть… Скуренного не вернёшь, — парень застонал. Мужчина потемнел лицом, когда его взгляд остановился на высоком брюнете, который пытался сползти под парту и делал вид, будто его тут нет, и голос его тут же похолодел: — Во вторых. Танака, к доске. До конца урока будешь решать все упражнения из сорок восьмого параграфа. Вперёд.        — Да бли-ин…       Реборн проигнорировал и ученика, и звякнувший телефон, краем глаза отмечая, что ученики переругиваются на тему возникнувших на теле фиолетовых бутонов — отвращение это или страх, — и просто вырубил его, надолго зажимая кнопку включения. Вся эта тема с родственными душами и цветами отвлекала его от уроков и заставляла возвращаться во вчерашний день, когда он со злости полоснул себя по лицу лезвием из-за нехитрой обманки хулигана.        — Ой, учитель… А у вас тут, — Кёко смущённо подняла руку и, дождавшись его кивка, прикоснулась кончиками пальцев к своему лбу — и ткнула аккуратным ногтем прямо в надбровную дугу, — соулмейт поранился…       Реборн зеркально повторил её действие и нащупал рукой небольшой бутон, который спешно распускался. Видимо, удар оказался сильным, раз цветок расцвел так спешно… Решено, доведёт урок до конца и отправится к ученику. И, собственно, родственной душе по совместительству. Негоже учителю наплевательски относиться к состоянию своего воспитанника!       «И с чего бы тебе злиться?», — подумал мужчина, растирая между пальцами алый лепесток мака — на ощупь он казался грубым и будто бы яростным от чего-то, копируя эмоции хозяина.

***

       — Здравствуйте, а… — мужчина запнулся, но тут же смелее продолжил: — Саваду Цунаёши можно? Вы его мать?       Реборн чувствовал себя неуютно, пока мялся на пороге чужого дома, и ощущение неловкости лишь усилилось, стоило на свет выйти маленькой женщине, которая небрежно стряхивала с ладоней муку и доверчиво хлопала огромными карими глазами. Одежда на ней была явно не новая, и мужчина бы даже списал это на неохоту замарать вещи во время готовки… Но дом семейства Савада не выглядел богато, как и говорили ученики. Значит, Цуна и вправду был из бедной семьи. Да и какое это семейство, если члены — сын да мать? Естественно было то, что они нуждались в деньгах — женщине нужно было и зарабатывать, и домохозяйничать.       Мог Цуна уйти на подработку сегодня? Поэтому пропустил школу? А его мать вообще знает, что её сын иногда прогуливает школьные уроки и работает?        — А Цу-кун в школе, — непонимающе заморгала женщина, вытирая руки об розовый фартук и распахивая дверь пошире. От неё пахло мукой и цветами — слабый аромат испускали цветы на пальцах и ладонях, видимо, её соулмейт был весьма неосторожным человеком, либо работал с оружием или станком.       Реборн открыл было рот, чтобы возмутиться и напомнить о том, что ученик, вообще-то, заболел и в школе сегодня не присутствовал, однако вовремя прикусил язык и очаровательно улыбнулся мигом подобревшей женщине, аргументируя свою неосведомлённость тем, что и сам болел, а спросить, был ли Цуна сегодня в школе, не додумался. От дома Савад он шёл в не очень хорошем расположении духа.        — Ну и куда ты мог деться?..       Нашёл он его, как ни странно, в ближайшем парке. К надбровной дуге мальчишки был небрежно приклеен подорожник, сквозь лист которого просочились парочка капель крови, а колени оказались сбиты — не зря Реборн чувствовал покалывание в тех местах.       Заметив его, Цунаёши было дёрнулся в сторону, однако упавшая на его плечо рука буквально пригвоздила подростка к лавочке, на которую вскоре и сам приземлился Реборн, устало растрёпывая чёрные волосы, которые и без того стояли торчком.        — Лоб где разбил?        — Упал, — буркнул Цуна, когда понял, что сбежать в этот раз не сможет. Он стиснул ладони в кулаки и устроил на острых коленках, надеясь отвлечь внимание от своего покрасневшего лица. Голос дребезжал и давал петуха, но Савада упрямо сглатывал, чтобы, наконец, выговорить тихое: — Простите.       Реборн просто притянул ученика и прижал к себе, плечом чувствуя сбитое горячее дыхание даже через рубашку, после чего положил подбородок на чужую макушку. Цуну слабо потряхивало от слёз, а горячий румянец залил не только верхнюю часть лица, но и уши с шеей, однако он даже не дёрнулся ни разу.        — Лучше? — шепнул он тихо глубоким голосом, незаметно морщась от того, насколько он охрип и сел, и ощутил, как дрогнули сжавшиеся на его спине пальцы. — Я тебе так сильно не нравлюсь? Старый? Некрасивый? — он блефовал: про свою красоту он знал, чего стоили жадные женские взгляды, которыми его провожали буквально каждый день, что же насчёт старости… Ему едва двадцать шестой год стукнул, какая старость?!        — Нет-нет-нет! — тут же взвился Цуна, тараща испуганные глаза на ничуть не обиженного мужчину, во взгляде которого проскальзывала игривая смешинка, однако мальчишка был слишком возмущён подобными словами, чтобы заметить несерьёзный настрой учителя. — Вы красивый, умный, горячий… — парень вспыхнул. — А я… — он замолчал, пытаясь подобрать слово, но так и не смог — и, словно сегодня был день откровений, вдруг смутился больше привычного и тихо-тихо выдохнул: — Это я вам в прошлом году конфеты подложил… Ну, на день святого Валентина, — признается парень полушепотом. Дыхание у него сбивчивое, щёки и уши — горят алым румянцем, а шея покрылась пятнами от смущения.        — Ты? Я думал, это была Хана, — тут же возмутился Реборн. О симпатии ученицы он знал давным-давно, поэтому подобный подарок не стал неожиданностью… А теперь оказалось, что это сделал Цуна?       Он помнит, как в прошлом году перед всем классом пожурил девушку и вернул пустую коробку со словами: «конфеты вкусные, но в следующий раз буду выкидывать», дабы и другие поняли, что ничего им не светит и к хорошему не приведет. Кавалонне ещё хохотал, как лошадь, и схлопотал по шее за свои шутейки. А как Дино сегодня возмущался, когда Реборн попросил провести за него геометрию… «Ой, да я же не математик, Реборн! Если бы ты попросил дополнительный урок иностранного языка, то я бы с радостью, а со счетами у меня плохо…» — так бы и продолжал, если бы мужчина вовремя не замахнулся для подзатыльника, что сразу же пробудило в более молодом коллеге резкое желание взять да провести математику в 3-А.        — И она тоже дарила… Но я их выбросил.       Уши у парня горели.        — Вены зачем резал? — решил мужчина выбить из колеи резким вопросом ученика, но тот только отвёл взгляд и надулся, словно мышь на крупу.        — А вы не психолог, — резонно заметил шёпотом Цуна, явно не собираясь выдавать все свои секреты. Тема ему эта была неприятна — как, собственно, и самому Реборну — и посвящать кого-то в свои проблемы он не горел желанием.        — Во-первых, ты ошибаешься, — насмешливо заявил брюнет, замечая вспыхнувшее в глазах напротив недоверие и интерес. И куда только не пробовал податься Реборн? И психология, и бои без правил, и стрельба… Остановил он свой выбор на школьном учителе — не зря у него был вечный высший балл по математикам и арифметике. — Во-вторых, обычный психолог не сможет сделать вот так.       И накрыл губы подростка своими, с удовольствием чувствуя, что тот и сам подался навстречу. Целоваться Цуна, по закону жанра, совсем не умел — но делал это так, будто от подобного зависела его жизнь, кусал, легко касался языком и цеплялся за одежду, словно утопающий за круг. На губах стоял цветочный вкус.