Межфандомные сказки

Был в фандоме известный автор множества макси, и иные литературные формы он презирал в принципе, и на работы его одни смотрели с ужасом, другие — с восхищением. Простой народ в основном смотрел с ужасом. Он мог спокойно на двести глав и более расписать, как уважаемый слуга протоиерея Ямб Хореевича (брата того самого Амфибрахиевича), который в каноне не удостоился имени, принимает ванну. Тридцать глав он уделил бы непосредственной подготовке этого слуги, в которых расписал бы каждый предмет интерьера, в последующих пяти он описал бы воду, в которую собирался погрузиться его персонаж, ещё шестьдесят он посвятил бы самому слуге. Если бы автор задумал написать слеш или гет (слуга был мужского пола, и фемслеш с ним никак нельзя было написать), то ещё десять глав он уделил бы гениталиям, если же джен, то всего пять. Далее, ещё тридцать глав ушли бы на описание убранства ванной комнаты, и, наконец, восемьдесят на описание самого процесса омовения, если это джен, и сто шестьдесят в случае слеша или гета. Впрочем, в случае слеша или гета работа становится в два раза больше, и на описание всего вышеперечисленного уходит минимум в два раза больше глав — как для уважаемого слуги, так и для его партнёра. Описание предметов начиналось с их предназначения и процесса производства, продолжалось историей изготовления конкретного предмета, его логистики, покупки и расположения в комнате, а также случаев предыдущего использования. Когда автор описывал воду, то цитировал параграфы из учебников химии, посвящённым её образованию и роли в реакциях как органических, так и неорганических веществ, а также в процессах организма. Брал он сведения и из книг, посвящённых водам, и их циклу в живой природе: тому, как вода формируется в подземных водах, как оказывается на поверхности, как из озёр течёт в реках, из рек в океан и так снова, и снова, и снова… Затем автор описывал, как люди приучались к гигиене, как появлялись бани, и, наконец, ванны. Далее он описывал конкретную ванную, и как она оказалась в доме уважаемого слуги, как и все прочие предметы обихода. Что же касалось пикантной части тела, то и тут автор ничего не утаивал от читателя. Он рассказывал и про то, насколько важную роль сей орган играет в культуре, какими генами определяется его размер, красота и сила, а также описывал внутреннее. Если автор писал слеш или гет, то он даже давал советы по тому, как за ним ухаживать и правильно пользоваться, чтобы доставить удовольствие любимому партнёру или даже партнёрам. Что касалось непосредственно органа главного героя (коим всё ещё оставался слуга), то автор его не обижал. Но если б уважаемый слуга узнал, что автор описывает читателям каждый случай, когда его приходилось пускать в дело (будь это процесс самоудовлетворения или же удовлетворение партнёра), то он бы умер со стыда. А автор и тут совсем не стеснялся пускаться в подробности: он описывал и обстановку, которая была во время этих процессов, и историю окружающих предметов (причём особое внимание он уделял лежбищу), и половые органы партнёров слуги, и про ощущения обеих сторон тоже не забывал. Но когда наконец главный герой рассказа погружается в ванную после множества описаний, труд только начинается. Ощущения от тёплой воды не описать тоже нельзя. Автор описывал, как у слуги замирает сердце, и какое влияние это оказывает на организм, как у него закатываются глаза и цепляются за потолок, про который тоже надо рассказать, как намокает каждая волосинка на теле, и какие параллели можно провести с человеческим обществом, которое в воде трудных времён склонно прилипать к отмершей коже традиций… Не забывал автор и про саму кожу, а также про руки, ноги, тот самый орган и голову. Затем автор переходил к описанию водных процедур, и как каждый из этих процессов ощущается каждым органом тела, как жаждут они мыла, как жаждут очиститься от грязи. Автор уделял внимание и процессу её образования, размышлял, зачем же грязь нужна в мире, и как хорошо быть человеком, который сам решает, оставаться ли ему в грязи или очиститься от неё, и какими средствами он может это сделать. Но слуга вечно мыться не может. Если только, конечно, это не гет, и не слеш, где посреди процесса в комнате оказывается партнёр слуги, и пора описывать уже его или её ощущения. Под вдохновением автор даже мог написать, как он или она вышли из дома (с подробным описанием уже тамошней обстановки, историей предметов и половых органов), но в любом случае, и без того немалая работа увеличивалась в несколько раз. И если всё это посвящено слуге без имени, то что происходит в работах про второстепенных, а то и главных персонажей, и говорить не стоит — столь внушительный труд даже Сам не смог бы освоить. Особенно труд про главного героя. Автор считал, что чем важнее персонаж в каноне, тем большее внимание ему стоит уделить и в фанатской работе, и потому в работах про главного героя он описывал не только всё вышеперечисленное, но и каждый его вздох, движение мышцами, биение пульса, моргание век и прочие неотъемлемые части работы человеческого тела. Мир вокруг героя тоже обрастал множеством подробностей, начиная покачиванием листьев на ветру (всех листьев, какие только были у дерева), заканчивая цветом ботинок у прохожих. Таким образом, один только выход главного героя канона на улицу растягивался на тысячу глав, никак не меньше. Впрочем, ни один читатель, обладающий иными увлечениями, помимо работы Самого, и без того не смог бы осилить ни один труд нашего Автора, даже самый короткий, поэтому его читали лишь лороведы, а после устраивали бурные дискуссии на тему того, кто моргает чаще — главный герой, Амфибрахиевич или же его слуга, и как это связано с проблематикой равнодушия в мире Самого. А обычные читатели не открывали его работы даже на спор. Даже под дулом пистолета не стали бы открывать, но нет на свете такого садиста, который стал бы применять такие угрозы. Один читатель как-то раз пробовал осилить его труд за один присест, отказавшись от еды и походов в туалет, но умер, не дойдя не то, что до четверти, даже до одной шестнадцатой великого творения. Его убило описание пор на коже лица. Но автора такие мелочи, конечно же, не волновали, ибо у него была лишь одна цель — в деталях описать дорогой своему сердцу мир Самого. Но насколько хорошо это получается — вопрос, на который могут ответить только лороведы. Другой вопрос — что было бы, если бы автор писал ориджи. Скорее всего, тогда лороведы назывались бы учителями литературы, а его фамилия сулила ночные кошмары всем учащимся средней и старшей школы. И, должно быть, им очень повезло, что автор ограничил свой гений миром Самого. Наверное, им стоило бы это везение ценить.