Шторм

      2185 год, Гамма Аида       На четвертые сутки я просыпаюсь не от сигнала будильника, а от включившейся селекторной связи. Пока тру заспанные глаза, сидя на смятой постели, из динамика раздается знакомый голос. Звучит на удивление вышколено, как у настоящей стюардессы:       — Уважаемые пассажиры! Экипаж приветствует вас на борту лайнера «Галахад». Через две минуты будет совершен орбитальный маневр, просьба всем принять удобное положение в каютах и оставаться на своих местах до его полного завершения. Благодарим за понимание.       Ну что ж, мы с мышами как-нибудь постараемся понять и выполнить просьбу нашего экипажа.       Сразу после объявления оживает основной двигатель. Не маневровые, их тихое шипение я периодически ловил на грани слышимости; на этот раз корабль пробирает глубокая вибрация силового ядра, в которой я машинально улавливаю легчайшую асинхронность тактов. Мелкий недочет калибровки, не иначе. Я поднимаюсь с постели, осторожно потягиваюсь и привычно разминаю пальцы.       Все начинается с того, что почти неподвижные до сего дня звезды трогаются с места и плавно уходят в сторону. Корабль движется вперед, постепенно разворачивается вокруг своей оси. Сначала преломленный свет окрашивает пол у иллюминатора узкими снопом радужных бликов, но уже через минуту они разрастаются. Через две — далекое солнце затопляет пространство каюты ярким золотом космического рассвета. В него погружаются мои ноги, вот я уже в нем по пояс, оно поднимается выше груди и высвечивает меня целиком.       «Галахад» лег на новую орбиту и снова затих.       Я выныриваю, вырываюсь из бесконечной ночи, будто с холодной глубины. Из грязных коридоров Омеги, где я не видел солнечного света полтора цикла, из своих наркозных обмороков, из остекленевшего безвременья последних трех… трех? дней, из эмоциональной тупости, в которую скатывался…       Шаг за шагом, я плыву к иллюминатору через прозрачный океан теплого сияния. Ладони сами тянутся к внутреннему стеклу, свет почти согревает кожу и лучится между пальцами.       — Доброе утро! — звучит из селектора.       Судя по голосу, Анайя тоже улыбается.       Когда Анайя покидает рубку пилота, я уже жду на кухне. Она сразу же направляется к шкафу, где хранит напитки. Сегодня рукава ее комбинезона закатаны до локтей, а из-под расстегнутого воротника выглядывает край белой майки. По сравнению с видом, к которому я успел привыкнуть, она смотрится весьма неформально. Я вдруг замечаю, что следы царапин на ее шее почти сошли, что я почти на голову ее выше, а она такая маленькая и живая сегодня, а я совершенно необъяснимо рад ее видеть.       — Спасибо, — первое, что я говорю, и это звучит ясно и естественно, по-настоящему.       Она опускает глаза и снова прячет улыбку, но я откуда-то знаю, что из моих слов она понимает едва ли не больше, чем я сам. Спрашивает:       — Что выберете на завтрак? — и, пока я думаю, заваривает себе кофе, а мне — какой-то особый чай.       Этот ритуал повторяется уже в третий раз. Я все никак не могу привыкнуть есть пять раз в день детскими порциями, но Анайя говорит, так надо. Рассказывает, что наполненный желудок давит на диафрагму и мешает легким восстанавливать объем. Звучит логично, потому я не сопротивляюсь.       — Почему именно Новерия? — интересуюсь я за завтраком, глядя на часы. — У вас там кто-то есть?       — Потому, что иногда я позволяю себе слишком много болтать. Переключить на Палавен?       — Нет, не стоит. Мне просто интересно, почему именно Новерия.       — Сотрудничаю с местными специалистами на правах вольного стрелка.       — Стрелка?       — Исследователя. Фигура речи.       Ответ кажется мне излишне скупым после такого эмоционального «Земля-Цитадель-Новерия», но я не рассчитываю узнать больше. По крайней мере, сейчас.       Как и обещала, после завтрака доктор оставляет мне датапад с настроенным выходом на внутреннее хранилище. В стараниях допивать чай без спешки и не пускаться сразу же в изучение новой игрушки я даже опознаю в заварке пару трав, но как только кружка пустеет — быстро удаляюсь к себе в каюту.       В перерывах между едой и тренировками выясняется: доступ у меня есть только к медийным папкам, а любое поползновение в сторону карается сообщением о нехватке прав. Что искать уязвимости вручную, не заручившись поддержкой специально заточенных программных отмычек, не имеет даже малейшего смысла, понятно уже по беглому тесту. Шифрование здесь и правда работа хороших спецов — это как восхищает, так и расстраивает. Остается наслаждаться музыкой и книгами: наугад я выбираю Людовико Эйнауди и курс лекций римского права от некоего Чезаре Санфилиппо.       В какой-то момент, подняв глаза от чтения, я замечаю смещение теней на полу. Похоже, у нас появились день и ночь.       Кстати, Санфилиппо оказался неплох. Как и музыкант с непроизносимой фамилией. От такой музыки я начинаю чувствовать себя умным.       На осмотрах Анайя рассказывает много, даже спрашивать не приходится. Наше общение, похоже, грозит мне резким повышением объема медицинских знаний. Выяснилось, что мое легкое коллапсировало из-за проникающего ранения, а теперь постепенно раскрывается — серия голограмм это наглядно демонстрировала. Что если не давать нагрузку, то новые сосуды прорастают очень медленно. Еще — что кашель, начавшийся у меня со вчерашнего дня, — это, оказывается, хорошо.       — Дыхательная система имеет свои способы очистки. Как бы старательно я ни купировала сосуды в самом начале, экссудат все равно будет собираться в нижних отделах.       — Экссу… Что?       — Серозный экссудат. Тканевая жидкость. Сукровица.       Я сижу на кушетке, доктор прослушивает мне сердце и грудную клетку, и так — четыре раза в сутки: перед тренировкой и после. Утром на осмотре она нажимает на инструментроне что-то, и из динамиков в изголовье стола доносятся булькающе-свистящие хрипы.       — Узнаете?       — Элементарно! Это же серозный экссудат, доктор. Как я мог не узнать?       Когда она двигает сенсор ниже, хрипы начинают меньше свистеть и больше булькать.       — Чудное болото, — резюмирует она. — Без дыхательных нагрузок само рассосется за месяц, но что-то мне подсказывает, что это не наш вариант… Завтра будем менять повязку.       Вчера вторая тренировка далась уже проще. Вдохновленный обманчивой легкостью, я даже попытался бежать трусцой, но после очередного потемнения в глазах сдался. Сегодня утром бегу уже целых три минуты, и это, оказывается, такая радость! Никогда не думал, что стану такому радоваться. Особенно стоя по пояс голым, с закатанными до колен штанами и в душном наморднике. Мне вспоминается экзамен по физподготовке, на приеме в СБЦ, который я сдавал семь циклов назад: чем мы дышим, там интересовались во всех прямых и переносных смыслах.       Наступает вечер. Я хочу это назвать именно так: вечер. То есть, я понимаю, что все условности, а в каюте доктора, на другой стороне борта, скорее всего, утро именно сейчас. Но вечером, после ужина и душа, начинается Действо.       Анайя входит с мотком динамика на руке и чем-то полукруглым и металлическим, размером с распиленный пополам шлем. Пока она укладывает это что-то на стол и аккуратно раскатывает динамик под иллюминатором, я наблюдаю, стоя у входа. А доктор, вытянувшись на носочках вдоль стекла, уже цепляет пальцем где-то вверху маленькую петлю и тянет вниз, разворачивая из рулона светло-серую штору. Когда она берется за одно из кресел с явным желанием его двигать, я уже готов подключаться к процессу.       — Помочь?       Оборачивается:       — Чем же?       — Вижу, вы намерены сделать небольшую перестановку.       — Проектор нужно закрепить на потолке.       До потолка я точно так же не дотягиваюсь, но в голову приходит потрясающе стильное решение. Я забираю проектор со стола и верчу в руках, когда Анайя подходит ко мне и спрашивает, уперев руки в бока:       — И что вы собрались с ним делать?       — Для начала отдать вам, — и отдаю.       Когда я поднимаю ее, взяв под коленями, она набирает воздух для возражений, обрывается на полуслове, теряется на пару секунд. После короткой внутренней борьбы её «спасибо» звучит капитуляцией и вызывает у меня улыбку. Не исключено, что весьма наглую.       Сверху доносится щелчок, включилась лампа проектора. Луч разрезает полумрак и отражается от экрана за моей спиной. Но доктора что-то не устраивает, она открепляет устройство, лепит как-то иначе, что-то настраивает… Пока там происходит возня, я понимаю, что уткнулся носом ей в бедро. Кстати, мягкое. Кстати, ткань ее костюма довольно приятная на ощупь. Почти не пахнет, вернее, я что-то ловлю на грани, но никак не могу определить и потому принюхиваюсь, еще и еще раз.       — Эй, я уже закончила. А вы?       Нет, точно не чистящий порошок, иначе моя одежда пахла бы так же. Не парфюмерия, она бы била в нос с такого расстояния… Если подняться выше, запах теплеет, усиливается… Стоп.       — Что?       — Вы закончили меня обнюхивать?       Перед глазами я вдруг обнаруживаю основание ее ног.       — Верните меня на землю, Гаррус. Пожалуйста.       Я аккуратно ставлю доктора на пол, пока в голову подтягиваются смущенно разбежавшиеся мысли.       — Простите, доктор, я… — «Я — идиот» — вот что на самом деле нужно сказать. — Простите. Я смиренно готов вернуть вас на Землю, как только вы пустите меня за штурвал.       Ее усмешка, мой вздох.       — Отодвиньте кресла чуть подальше от экрана. Теперь я знаю, какой фильм мы с вами посмотрим.       О, Анайя коварно улыбается. Быть мне наказанным.