Шторм

      2185 год, гамма Аида       Утро начинается с записи Ray of Light. Барклай включает ее каждый день, без пяти минут семь по земному времени. Тихая мелодия проникает в фазу быстрого сна, расслаивает его и ведет меня во внешний мир, как флейта Гамельнского крысолова. Я открываю глаза.       Местное солнце восходит на другой стороне корабля, а в моем иллюминаторе блестят только звезды. Острые звезды холодного Космоса. Я лежу среди белых простыней и смотрю на серебристые панели корабельного потолка.       Через минуту медленно разгорается подсветка над столом, еще через две — монитор терминала. Откинув одеяло, я опускаю ноги на ферропластовый пол и протираю заспанные глаза.       — Доброе утро, доктор Ритт, — камеры Барклая поймали признаки моей активности.       — И тебе, — я прокашливаюсь, очищая горло. — Есть что-то новое на почте?       — Четыре непрочитанных сообщения.       — Кто нам пишет?       — Два письма от доктора Уилсона, по одному от страховой компании «Амарантис» и господина Лорика Киина.       — Письмо «Амаратиса»…       — «Амарантиса».       — Ты понял, чье, — я тру сонные глаза. — Отметь его, как спам, сервер отправителя — в черный список. Проследи, как был получен мой адрес, и вычисти кэш.       — А что с остальными письмами?       — Среди них есть отмеченные, как важные?       — Да, от доктора Уилсона.       — Посмотрю после тренировки.       — Вы просили напомнить, что сегодня нужно обновить сыворотку.       Точно. Голова после вчерашних возлияний хоть и не болит, но отзывается ватной тупостью на попытки думать.       —…Но я бы предложил вам сначала выпить воды. У вас обезвоживание.       — Знаю. Ты прав.       Вздыхаю, спрятав лицо в ладонях. Надо как-то встать. Как-то надо встать. Как-то это получается, я натягиваю белье и комбинезон, собираю волосы в хвост.       — Барклай, а как там господин Вакариан?       — Спит.       Ну конечно.       Неяркий свет следует за мной на кухню. В стакане под соплом кулера — ледяная вода. Барклай заботится, как может.       Из камеры нулевой температуры я достаю нужную ампулу и отправляю в процессор. Разогреваться ей около минуты, но холодная сыворотка по вене — не то, с чего хочется начинать день. А пока я закатываю рукав на левом предплечье и закрепляю на руке автоматический инъектор.       Чтобы поднялась вена, приходится поработать кистью. Когда сосуд явно начинает прощупываться под кожей, ампула уже готова. Я вставляю ее в паз и запускаю процедуру: щелчок, укол — и поршень толкает в меня желтоватую лейкоцитарную взвесь. Если бы, например, кварианцы уделяли медицине столько же внимания, сколько технике, отказ от скафандров превратился бы в вопрос нескольких лет терапии. Уж я-то знаю.       Я уже тянусь к застежкам инъектора, но в последний момент останавливаюсь. В холодильнике лежат ампулы кофеина с глюкозой, я беру одну. Надо подышать на нее, согреть. Щелчок, укол, гудит привод поршня. Моя кровь превращается в тонизирующий коктейль.       Тренировочная площадка оборудована в хранилище, вместо одной из грузовых секций, и каждое утро я провожу там примерно час. Сегодня самое трудное — начать, но я уговариваю себя под предлогом, что тренировка — отличная возможность ни о чем не думать. Сценарий привычен: пресс, гиперэкстензия. Подтягивания, отжимания, приседания.       Я сижу на лавке, чтобы отдышаться между подходами, и разглядываю ящики припасов вокруг. Перед завтрашней высадкой неплохо бы провести ревизию хранилища, да и вообще корабля. Составить список закупок, задать Барклаю построение курса, и лучше успеть до обеда. Отерев вспотевшее лицо полотенцем, я пью воду из принесенной фляги. Прохлада очерчивает пустой желудок.       Для беговой дорожки я задаю скорость десять километров в час, время — сорок минут. Если не давать нагрузку сердцу и сосудам хотя бы три раза в неделю, то допинги грозят осложнениями, даже с учетом моих модификаций. Я разгоняюсь, пульс сто тридцать, два шага — вдох, два шага — выдох. Раз-два, три-четыре… Каждую пробежку я завидую пальцеходящим, вроде турианцев: на спринтерской дистанции люди им всухую проигрывают, шансы уравниваются только на марафоне.       Упражнениями на растяжку я разгоняю напряжение в связках. Задерживаюсь в глубоком наклоне, обняв прямые колени и выдохнув до самого конца, и распрямляюсь с глубоким вдохом. Тренировка окончена.       Забрав отстегнутую от комбинезона куртку, я возвращаюсь в каюту. Моюсь быстро, тщательно, с удовольствием. Из зеркала уборной на меня смотрит женщина неопределенного возраста. К ее лицу и плечам липнут мокрые волосы, на щеках проступает румянец — не иначе, как после занятий и душа. Я даже хочу улыбнуться ей. Доброе утро, доктор Ритт.       В восемь сорок я добираюсь до писем. Послание Уилсона почти выжимает из меня слезу: он сообщает в командной рассылке, что гомеостаз Объекта стабилизирован, системы жизнеобеспечения работают с минимальной нагрузкой, а «Ведущий специалист Проекта» (так он себя называет) благодарит всех за проведенную работу.       — Ведущий специалист, как же… — язвительно замечаю я вслух.       Вторым письмом, где в списке адресатов значусь только я, Ведущий специалист просит прибыть на «Ахерон» через десять дней. От пафосного официоза меня должна бы переполнять гордость, но не переполняет. В таком настроении читать письмо от господина Киина вредно, потому я его даже не открываю.       Без пяти девять я выхожу из каюты, чтобы приготовить завтрак, но еще из коридора вижу на камбузе свет и знакомую фигуру в сером комбинезоне, увенчанную светлыми гребнями.       — Доброе утро, доктор, — бросает Гаррус через плечо и оборачивается с двумя кружками чая в руках. — Подумал, вам не повредит.       — Спасибо. Не ожидала.       Из той, которую он протягивает мне, пахнет бергамотом и лимоном.       — Сахар? — спрашиваю я. Турианец театрально кланяется:       — Две ложки, моя госпожа.       Улыбки не сдержать. Я усаживаюсь за стол, на привычное место, и только тогда замечаю гудение процессора.       — Совсем освоились.       — Не торопитесь с выводами. Вам еще предстоит есть то, что я поставил на разогрев.       — И что же там?       — Не представляю. На пачке было написано «Меню №2».       Он устраивается напротив и помешивает чай, а в воздух поднимается запах, похожий на имбирный. Если судить исключительно по запахам, их кухня мне напоминала не то китайскую, не то индийскую.       За завтраком, ковыряя овсянку с малиной, я вспоминаю, что в хранилище декстро-аминокислотной еды еще дней на пять. Надо перенести лишнее в стыковочный бокс, чтобы не забыть отдать завтра.       Завтра.       — Решили сделать разгрузочный день? — спрашивает Вакариан, заметив, что я оставила ложку в покое. — Или я опоздал, а вы чудом успели позавтракать раньше?       От его манеры говорить как ни в чем ни бывало у меня вдруг колет между четвертым и пятым ребром, прямо в сушеное сердце.       — Скорее, загрузочный, — я отпиваю глоток чая. Сейчас самое время спрашивать, где мне завтра швартоваться, но я не хочу. Тешу себя тем, что пока молчу, шансы услышать в ответ «Омега» не так велики. Пока я растекаюсь мыслью по стеклу иллюминатора, Гаррус заканчивает с трапезой, убирает со стола посуду. Мою нетронутую порцию — в холодильник.       Чай остыл, пальцы почти не греет.       — Доктор… Что-то случилось?       Меня пристально разглядывают два голубых глаза.       Не пройдет и недели, «Омега» снова заговорит об Архангеле. Не помогут ни алкоголь, ни танцы. Ведь непременно заговорит, а вместе с ней — все, кто хочет хлебнуть манны из украшенного синим орнаментом черепа.       — О работе задумалась.       Вот голова Архангела, толщина пластин на стыках примерно с мой палец. Бронебойный снаряд на входе проломит их, оставляя отверстие с неровными оплавленными краями, а на выходе — разорвет кожу и вынесет часть мозга.       — Кстати, как себя чувствуете? — спрашиваю я, а он стряхивает оцепенение и отводит взгляд, вздрогнув челюстными пластинами. Это их, турианцев, робкая улыбка.       — На удивление нормально. Думал, после водки в голове будет так же гадко, как во рту, но нет.       — Вот видите. Я же говорила.       — А вы?       — А что я?       — Как вы? Я имею ввиду, после вчерашнего.       — А как должна?       — Не знаю. Говорят, у людей после обильной выпивки болит голова.       А вот у Архангела грудная клетка. Что бывает, когда пробито легкое, я наблюдала неделю назад. Если пробьет пищевод, начнется внутренне кровотечение и рвота, а если печень — смерть наступит в течение получаса, от массированного кровоизлияния.       — Болели бы ноги, потопчись вы по ним еще.       — Я по ним топтался?       — Не почувствовали?       — Кхм. Пожалуй, нет. Хотя, если подумать…       А вот у Архангела брюшная полость. Здесь при попадании снаряд оставит обширную контузию и разрывы внутренних органов, велика вероятность развития перитонита…       Неделя труда, полторы сотни тысяч кредитов и моя ювелирная работа — все бесполезно.       — Вот и славно.       — То есть?       Иллиум. Точно. Мы вылетим на Иллиум завтра утром, чтобы прибыть к вечеру по местному времени. Оттуда до «Омеги» несколько суток перелетов и пересадок, если только у тебя нет своего корабля.       — Я вчера тоже грацией не отличалась. Иногда хорошо, что у вас когти, а не пальцы: наступать на них не так страшно.       Если кто-то хочет себя угробить, рано или поздно обязательно получится, только помогать Архангелу в этом деле я точно не собираюсь. Пусть еще денек побудет Гаррусом Вакарианом.