Шторм

      2184 год, космическая станция Ахерон       В момент, когда исковерканное тело в последний раз вздрагивает, когда погружаешь пальцы в проломленный череп, в еще теплый мозг… Мысль — слишком тонкая материя для этого мира, руками ее не схватить. Можно попытаться вдохнуть ее вместе с теплом, когда выпрямишь спину и схватишь ртом глоток терпкого воздуха.       Когда кровь остывает на руках, пальцы становятся липкими. Ты стоишь над телом, голову которого еще пять минут назад методично превращала в бурое месиво, и в котором человеческого лица не узнать уже никогда из-за многочисленных открытых переломов. Не было ни ненависти, ни злобы — только голод. Простое желание убить. Насытиться, каждым ударом уничтожая часть жизни любого, кто знал твою жертву, уничтожая ее опыт, ее память, мыслительные процессы и перспективы на будущее. Легко понять, что такое смерть.       Смерть — это когда остывшую кровь уже не собрать с асфальта и не влить назад.       Когда отходит адреналин и начинает трясти — обычно просыпаешься. Я проснулась. Продралась сквозь темноту сна в тусклый свет красных ламп по периметру потолка каюты, вынырнула на простыни, как рыба со дна моря — мокрая и соленая от пота.       В зеркале я еще поймала тень той, другой, тащившей меня в эти сны, говорившей со мной этими снами. Они рассеивались и оставляли меня отмывать руки и лицо под холодной водой. Больше от усталости, чем от страха.       ОНО лежало в главном зале интенсивной терапии, под толстым слоем прозрачного пластика, укрытое щитами. Плавало в стерильном РНК-растворе, нанизанное на спицы и штифты. Путь от моей каюты сюда занимал около десяти минут. По коридору налево, потом направо до лифта, потом подняться на четыре уровня, пройти через второй рекреационный зал и в следующем коридоре свернуть направо. Серые стены, море света энергосберегающих ламп, от которого глаза слепнут, а кожа любого человека приобретает цвет, как у ракового больного. В половину шестого утра на этом маршруте можно было встретить только вахтенных ночной смены. Около поста третьего блока я и остановилась.       — Доброе утро, Карлито.       Охранник складывал пасьянс, играло радио из маленького приемника. Вернее, запись: сеансы связи на станции разрешались строго по расписанию. Карлос поднял на меня покрасневшие глаза и молча вернулся к картам. Неровной колонной перед ним выстроились четыре стакана из-под кофе.       — Или не очень доброе.       — А… — встрепенулся он, — доктор Ритт… Ох, черт, вы так рано… Чего ж вы так рано?..       — Не спится.       Он повозился с пультом, запустил процедуру авторизации. Первая ступень обороны — круг на полу, внутри которого я стояла. Контур засветился желтым, затем сквозь меня поднялась сканирующая матрица. Световая сеть дотянулась до потолка и сменила цвет на зеленый: я прошла досмотр. Впереди разъехалась дверь пропускного бокса, куда я и направилась. Модули биологической авторизации ожили, когда я положила ладони на сенсоры. Сонный сканер нащупал в пространстве мою радужку.       — Произнесите фразу для сверки голосовых данных. — затребовала система.       — Agnosco veteris vestigia flammae. Узнаю следы прежнего огня.       Каждое утро здесь цитировали «Энеиду».       За раздевалкой, за стерилизационным боксом и семью метрами коридора, ведущего сквозь слои брони, распахивался сферический зал интенсивной терапии. Анатомический театр новой эры, обшитый керамикой свод которого взлетал метров на десять вверх. Сердце «Ахерона» здесь, в центре, на нижней ступени. Под толстым слоем прозрачного пластика, укрытое щитами, плавает в стерильном РНК-растворе, нанизанное на спицы и штифты. Его называли Объект. Так решила мисс Лоусон, следом переняли ведущий специалист Раймонд Уилсон, шесть отраслевых врачей, лаборанты, инженеры-гистологи и я в их числе.       В трубках, тянущихся к хрустальному кокону Объекта, пульсировали растворы. Датчики мозговой активности показывали фазу медленного сна почти все время, что я работала на Проекте. Вздрагивали они только на тестах команды неврологов, например, когда Объекту вживили новые глазные яблоки и проводили тесты иннервации. Неврологи гордились работой, хотя еще со скамьи академий знали о парадоксе мозга в колбе.       В грудной клетке лежали нерасправленные легкие и новое сердце, в брюшной полости — петли кишечника на сформированных брыжейках. Постепенно мы проращивали кровеносные сосуды, лимфатические протоки и нервы. Хотя даже со своего места я видела кости, лишенные полноценного мышечного покрова, а на костях — пластины усилителей, последние недели ОНО уже напоминало человека. Не то, что на первых снимках.       Все начиналось с безумной идеи, миллионов кредитов и посеревшего остова, увенчанного шлемом N7. Он проделал сюда длинный путь, о котором я знала только, что лежал он от вымороженной Алкеры. Обломки Нормандии SR1 покоились там до сих пор, а это тело вытащили из занесенной снегом расселины. Капитан провалилась на глубину больше двадцати метров, броня растрескалась от перепада температур после торможения в атмосфере. Тело замерзло мгновенно. В конечном счете от исходного материала Объекта относительно неповрежденным остался только мозг. Что осталось в мозге от исходной личности — не знал никто.       Я спустилась к своему рабочему столу и консолям, села в белое кресло. Комната пустовала. Окружающая белизна выедала глаза, особенно ранним утром.       Через два часа за моей спиной, уровнем выше, появились лаборанты. За консолями слева — нейрохирург Виктор Малт и кардиолог Сильвия Корсо. По регламенту у них сегодня был особенно важный и ответственный день. В половину девятого вся команда специалистов была в сборе. В девять начался тестовый запуск.       Виктор и Сильвия стояли в центре зала, под щитами, по обе стороны от саркофага. В руках у них лежали контроллеры от точечных манипуляторов, погруженных в грудную клетку Объекта. Уилсон стоял с ними рядом, через визор наблюдая за происходящим внутри и контролируя операцию. Пока шла подготовка, шепотки перелетали из одного конца зала в другой, лаборанты бегали от стола к столу, сверяя последние данные. Как только Уилсон поднял руку, каждый занял свое рабочее место. Все замерли. В наступившей тишине до нас долетел его голос:       — Доктор Корсо, готовы?       — Да.       — Виктор?       — Готов.       — Разряд.       Весь зал затаил дыхание. Минуты три внизу что-то происходило. Шипели системы, перешептывались хирурги.       — Сильвия, малый круг?       — Пройден.       — Большой круг?       — Пройден.       — Система воротной вены?       — В норме.       — Закупорки?       — Не выявлено.       — Утечки?       — Не выявлено.       — Виктор, выведи звук на систему оповещения.       — Что? — доктор Малт оторвался от дисплея.       — Я говорю, выведи звук на общий канал! — громко объявил Уилсон, снимая визор.       По залу пробежала волна ропота. Я не сводила взгляда с часов на терминале и знала, что прошло меньше минуты, но готова была поверить, что время растягивается не только в теориях физиков. Мы все были готовы.       Из динамиков по периметру зала послышалось шипение, они включились. Прозвучал удар сердца. Следом — еще один, и еще. И снова — удар сердца. Мы слушали их, как божественное откровение, не в силах шевельнуться. Никто не спрашивал, что это, и когда все мы в едином движении осмелились взглянуть на показатели мониторинга…       На уставших врачей, только снявших перчатки, хлынула волна аплодисментов. Линия кардиограммы Объекта текла ровными, четкими зубцами. Звук уверенного пульса разносился из динамиков по всей станции, в каждый зал, в каждый коридор.       — Скажите Джиллиан «Доброе утро», господа и дамы! — смеялся окрыленный Уилсон в микрофон гарнитуры, транслируя свой голос на общую связь «Ахерона».       Больше всего радовались команда кардиологов и неврологов. Виктор сдирал с себя защитный халат, кто-то сверху уже нес ему стакан внезапно появившегося в лаборатории алкоголя. Корсо аккуратно промокала испарину с лица, зажав салфетку пинцетом.       Дамоклов вопрос о том, что мы разбудим в итоге, вспомнит ли оно хотя бы свое имя, сможет ли осознать себя, висел над Проектом с самого начала. Но в тот день даже я пожелала Джиллиан доброго утра. Смерть есть смерть, и мы не влили остывшую кровь назад. Мы создали новую. Но как бы филигранно мы не вживляли усилители в кости и мышцы, сколько бы времени я не потратила на отладку иммунных реакций, мысль — слишком тонкая материя. Всем оставалось только гадать, вымерзла ли она на Алкере с последними крохами тепла или до сих пор тлела где-то в глубине коматозного мозга.       С этого начиналась моя часть работы на Проекте.