Шторм

      2185 год, Аура       До планового привала чуть меньше часа, но Анайя без сил падает на мох, переворачивается на лопатки и стягивает шлем, дышит жадно. Над ее грудной клеткой пластины скафандра почти не двигаются, будто доктор уменьшилась внутри. Будто таяла всю дорогу.       Ворота лощины уже рядом, пусть и плохо видны в сумерках. Сюда мы ступили утром, окончив долгий и выматывающий подъем, и отсюда должны были выйти к убежищу с наступлением ночи. Но уже не успеем.       Это началось через пару часов после завтрака.       Все скафандры класса «Eter» имеют в своей архитектуре системы вывода продуктов жизнедеятельности: полезная штука, когда ты на четырехчасовом марше без права на остановку или когда распластался по корпусу корабля в открытом космосе, из засады ожидая стыковки. В первый раз неловко, потом привыкаешь и почти перестаешь замечать эти мягкие и гибкие трубки.       Неудобство состояло в том, что вакуумные контейнеры надо менять, а использованные — утилизировать. Конечно, мы подобных запасов с собой не брали и периодически отлучались из зоны видимости друг друга, идя на уступки организму. Тяжелее всего было вчера, пока мы форсировали высоту, ведь уединиться на отвесном склоне — задача, трудная даже для диверсанта с моим уровнем подготовки.       После подъема стало проще. Утром я ждал доктора, сидя на застывшем лавовом наплыве: поклажу сгрузил рядом и смотрел на полоску дневного неба, переливающуюся между скал над головой, из-за которых здесь даже днем не рассеивались ни сумерки, ни туманная дымка. Я подумал, что мелкие ручьи, из которых мы наполняли фляги во время вчерашнего восхождения, вероятно, берут начало из этих же туманов, когда воздух всколыхнулся и донес до меня запах крови.       Человеческой крови. Я встал и принюхался: ошибки быть не могло. Тогда я позвал в гарнитуру, но эфир молчал. Переступая разломы породы и обходя кустарники, я двинулся в лесную мглу, откуда тянуло приторным железом, и даже различил в нем оттенки кислоты и, кажется, галет, которые доктор ела на завтрак…       Ее скафандр, пыльный и поцарапанный после перехода, был едва заметен среди черных камней и бурых растений, и если бы не резкий запах, я мог бы случайно пройти мимо. Присмотревшись же, я различил фигуру в тумане, а приблизившись, увидел: она стояла на коленях, вцепившись руками в мох перед собой, а с губ ее свисал потек густой и слизистой слюны.       — Анайя…       — Уйди!.. — зашипела она и выгнулась в спазме. Что-то темное вытекло из ее рта.       — На запах пришел? — она утерлась перчаткой.       — Я…       — Воды… Дай мне лучше воды…       Пока она полоскала рот, я взглянул на лужицу перед ней, где угадывались останки завтрака и разводы желчи и крови. Когда-то я удивился, узнав, что из людей, из их женщин, иногда течет кровь, и что это в порядке вещей, но в норме течь она должна не из желудка.       Сегодня доктор заметно сбилась с темпа: хотя содержание кислорода и плотность воздуха здесь не сильно отличались от прибрежных, шагала она медленнее, спотыкалась чаще и сглатывала ругательства, не желая тратить на них силы. Она просила:       — Постой… — и прислонялась к пористым стволам, прикрывала глаза и дышала.       В минуты ее передышек я успевал впасть в состояние странного оцепенения: балансировал на грани сна и яви и слушал, как эхо притихших шагов продолжает разноситься по скалистому коридору лощины, отражаться и множиться, окружать шорохами, дробиться о камни и вязнуть в тумане. Потом Анайя командовала ни то себе, ни то нам обоим:       — Идем, — и я вываливался из дремоты.       А иногда не вываливался. Обнаруживал себя в следующей точке пространства, в десяти или двадцати шагах от предыдущей, совершенно не помня, как там оказался. Искал рядом темную фигуру женщины, следовать за которой превратилось из средства в цель, искал впереди выход к плоскогорью, светлым клином врезавшийся в окружающие скалы, и если тот ширился — знал: мы на правильном пути.       Мне кажется, я не спал пару лет. Почти забыл о голоде, почти привык к бессоннице и к обманчивой, бессильной легкости в теле; к мыслям, утратившим обычную линейность. Раз за разом ловя призрачное шипение в шлемофоне, я думаю только о том, как дорого дал бы сейчас за маленькую горсть бодрящей дряни, которую мы пачками изымали на Омеге… Горькой, свербящей в носу, от которой постоянно хотелось пить, но сутками не хотелось спать.       Знакомая горечь сочится по задней стенке горла, и в шипение эфира, доносящееся из воспоминаний, вплетаются женские голоса:       — Зачем? — вдруг различаю я в волнах белого шума и цепенею на месте.       На датчике движения, отслеживающим все, что меня окружает, только одна подвижная точка, и это доктор Ритт. Больше ничего.       — Там…       — …ам, на Омеге…       — На Омеге! — блеклые тени, которые я то и дело ловил на периферии, колеблются в тумане среди деревьев. Я резко оборачиваюсь, но стоит повернуть голову — они исчезают из поля зрения.       — Эти убийства! — шипят они все ближе.       — Казни! — вторят хором.       Они слетаются со склонов, множатся и облепляют со всех сторон, душат. Под навалившейся тяжестью я падаю на колени. Дрожит и сужается полоска неба надо мной, и в меркнущем свете я смотрю, как перчатки покрываются гарью, как разноцветная кровь течет по рукам вверх и блестит на пластинах брони, и чувствую, как теплой и соленой волной она затапливает скафандр изнутри.       — Зачем? — звучит у самого уха.       Мне нужен воздух, я хочу открыть шлем — но его заклинило. Хочу дотянуться до ножа, чтобы вспороть ткань и вырваться из топкого плена, и собственным криком пытаюсь вытеснить вой из эфира, пока кровь не заливает горло. Тогда один из голосов выбивается из хора, крепнет и наконец прорывается ко мне:       — Гаррус! — зовет она, — Гаррус, очнись!!!       Мы стоим на коленях. Я и женщина в темном скафандре с красной подсветкой. Она вцепилась мне в плечи, а я ошалело смотрю на темные разводы на руках. Всего лишь трава. Бурая трава меж пальцев, и чистый нож блестит на земле. Боль в срощенном ребре трезвит, пока я полной грудью хватаю воздух, и когда все-таки получается отдышаться, говорю:       — Следую за тобой.       Мы поднимаемся на ноги и продолжаем путь. Идем вперед сквозь тени и шепоты, и я не спускаю глаз с ее силуэта в светлом проеме скал. Я спрашиваю себя: «Чье же лицо сейчас за тем забралом?», но боюсь узнать, было ли оно там вообще…       Она без сил падает на серый мох, переворачивается на лопатки и стягивает шлем, дышит жадно. Я смотрю на нее, бледную и мокрую от слабости, и вспоминаю имя: Анайя. Свои когти на ее шее. Нож, торчащий из ее руки.       — Надо поесть, — говорю я и сбрасываю вещмешок с плеч.       — Разведи… Разведи белковой смеси. Порошка всыпь четверть…       Уже стемнело. Подсвечивая себе фонарем, я очищаю от растений пядь земли и собираю подобие костра из мха и мелких щепок. Выпускаю пару электрических разрядов из омни-тула, и когда топливо подсыхает, загорается пламя. Пурпурные и рыжие языки лижут ветки, искрят и бликуют на броне, сырой и матовой от тумана.       — Хлорид цезия, — улыбается доктор, лежа на вещмешке. — Подкрашивает огонь.       Я достаю из рюкзака флягу с водой, укладываю поближе к костру, чтобы подогреть.       — Сколько еще? Ты смотрел по карте?       — По изначальному плану — последний рывок.       Какое-то время мы молчим, глядя на огонь и на искры, летящие вверх, уносящиеся к небу и звездам. Потом, когда я подаю доктору питье, она долго сидит, будто забыв, что у нее в руках.       — Анайя?       Вздрагивает, просыпается, вздыхает.       — Гаррус, я все хотела спросить… — нерешительно начинает она, но я больше не могу слышать вопросы.       — Я не мог стоять в стороне! — рычу я.       — О чем ты? — она хмурится.       — Омега… Я знал, что ничего не смогу изменить, но стоять в стороне я тоже не мог, молча смотреть на это все, слышишь?! Не мог!..       Она пристально смотрит на мои дрожащие руки, а я боюсь опустить взгляд, боюсь снова увидеть оплетающие их кровавые разводы. Тогда она говорит:       — Подойди.       И я подчиняюсь. Она говорит:       — Сядь рядом. Ближе, ближе…       Обняв меня за плечи, она мягко раскачивается в ритме дыхания, а потом укладывает к себе на колени и снимает одну перчатку, гладит под гребнями теплыми пальцами.       — Тсссс… Я верю тебе… Я знаю это место… Но если не перестанешь их бояться, в следующий раз я не успею отобрать у тебя нож, понимаешь? — шепчет она сквозь улыбку.       Костер тлеет, бросая цветные блики на потертый скафандр Анайи, на ее заострившееся лицо и рот в трещинах, а вне круга этого света я впервые вижу на Ауре настоящую Тьму.       — И чем же ты занималась в этом проклятом месте? — из последних сил спрашиваю я, утопая в ней. И она отвечает:       — Ты читал прошлой ночью, я видела рябь на визоре. И если это был мой дневник, то скоро узнаешь…