сказка в заднем кармане брюк

Наверное, он всё-таки был прав. Как и всегда. За окном последние ливни, и Азирафаэль уже знает, что этой зимой ему будет особенно холодно. Этот день был ужасно долгим. Как и вчерашний. Позавчерашний. Вся неделя. У него исколоты пальцы. На подушке — волосы. В сливе — волосы. Кроули ни разу не упоминал это, хотя, очевидно, что он тоже это заметил. Когда Рафаэль отпускал их, сказал, чтобы Энтони тщательно следил за своим супругом. Фелл не сомневался, что Кроули будет. Когда Азирафаэль очнулся, сначала он едва ли что-то мог разобрать перед глазами. Что-то белое. Нечёткое. Когда мама видела такое на экране их старенького Фуная, она била жёсткой ладонью по серому пластику и говорила, что уже сотню раз просила отца разобраться с антенной. Всё без толку. Фелл не смог бы так напрячь ладонь — он едва чувствовал руки. Локти. Пальцы. Он всё это забрал. Он ещё не наигрался с ним. Ещё не получил, что хотел. Руки Кроули он почувствовал через вечность, которую сам бы в жизни не заметил. Энтони кинулся к нему и всё боялся коснуться первым. Кажется, что-то говорил — много, быстро, долго. Фелл едва ли смог разобрать хоть слово. У него трубки по всему телу, у него занемели ноги — наверное, он всё-таки был прав. Кроули теперь каждый день упрашивает его поесть. Хоть немного. Об этом, наверное, тоже предупреждал и просил Рафаэль. Кроули делит его порции сначала надвое, потом натрое. Говорит, что в таком случае лучше часто, но понемногу. Азирафаэль только устало растягивает губы и возит вилкой по мясу, овощам или рыбе, стараясь не задевать тарелку. Наверное, не будь рядом Энтони, он бы перестал есть. Перестал мыться. Перестал подгонять пасту к широкому горлышку. Потому что, как глупо, но у него не остаётся на это сил. Наверное, об этом Рафаэль тоже говорил. Говорил, что он будет постоянно засыпать. Садиться на бортик ванной, потому что стоять, пока он чистит зубы, тяжело, и засыпать. Смотреть, как Кроули по очереди греет две тарелки в микроволновке, и засыпать. Всё это, наверное, ужасно глупо, и Фелл чувствует слабость до беспомощности. У него больше нет кошмаров — как и других снов. Азирафаэль закрывает в плотной тишине глаза и каждое утро чувствует себя выпотрошенным. Или четвертованным — с каждым днём от него остаётся всё меньше. Кроули ведь тоже однажды это заметит — и Фелл не знает, что будет дальше. Едва ли хочет знать. Энтони говорит ему, что хотел позвать пару человек, чтобы отметить их первый маленький успех, первый завершённый курс, но потом передумал. Азирафаэль не спрашивает, почему. И так знает. Когда-то он думал, что концовка «Доктора Хауса», которого Кроули ему за столько лет пересказал в десятках вариациях, по-трагичному иронична. Раньше ему хотелось плакать, когда Энтони говорил про мотоциклы и старый мост. Сейчас — не выйти из горящего здания. Он пару раз слышит, как Кроули, когда тот слишком рано говорит, что пойдёт спать, звонит кому-то и, кажется, плачет. Глухо и задушенно. Азирафаэль малодушничает и остаётся в своей комнате, думая, что горящие балки снова рушатся рядом и почему-то опять не задевают его. Утром Энтони снова уговаривает его поесть. Потом предлагает хотя бы ненадолго выйти на улицу. Хотя бы на балкон. Феллу хочется, чтобы хоть одна балка из-за слишком высокой температуры не выдержала, чтобы все силы реакции в точках опора оказались слишком малы — и он снова, и снова, и снова качает головой. Ему хочется, чтобы раскалённый металл, рыжий и тягучий, не промахнулся — Кроули уже давно знает, что это означает. Извини, дорогой, я слишком устал сегодня. Он едва ли помнит, что там, ещё в этих белых-белых до откладывающегося по сосудам одиночества, он знал, что у него есть шанс. Что ему повезло. У него было что-то — и, чёрт, кажется, он забыл. Забыл имя, адрес, возраст и сколько раз его рук касались. Кроули слишком часто подходит к нему, пропускает истончившиеся кудри между пальцев и говорит, что это нормально. Всё это нормально. Азирафаэль не знает, что именно. Это был трудный день. Трудная неделя. От тошноты должны помогать растворы с электролитами, и Энтони всегда оставляет ему на ночь стакан. Касается его рук так часто, что Фелл за день сбивается со счёта. Однажды, перед сном, ему кажется, что всё это полыхающее здание не складывается выгоревшим скелетом на него только из-за Кроули. И он кладёт ему голову на плечо, когда Кроули под вечер, закрывая ноутбук, говорит, что сегодня они будут смотреть ещё один документальный фильм про растения-паразитов. Энтони знает, что Фелл уснёт в первые десять минут, что ему придётся одной рукой натягивать на него плед — и всё равно целует в висок перед каждой серией. Это рутинно, это успокаивает — Азирафаэль чувствует, как огонь хочет прижаться раскалённым языком к его стопам. Он просто всё выискивает подходящий момент, а у Фелла не хватит сил, чтобы отдёрнуть ногу. Он каждый день ищет по всему телу ожоги и почему-то не находит ни одного. Даже на пальце, где у него до сих пор кольцо. Рафаэль говорит, что до следующего курса около месяца. Что надо наблюдаться. Сдавать анализы и следить за состоянием. Азирафаэль с трудом вспоминает, какой сегодня день. Сколько их прошло. Сколько осталось. Сколько осталось от него самого. И для чего он снова проснулся. Снова заставил себя опустить ноги с кровати. Соскрести с простыни ещё больше волос. Когда-то он до ужаса боялся, когда-то начинал верить Кроули и надеяться. Азирафаэль смотрит перед сном в высокий потолок, сбивается на второй тени и думает, что во всём этом снова упустил что-то до ужаса важное. Наверное, он всё-таки был прав, только Фелл едва помнит, в чём именно. А потом Кроули просит его поговорить кое о чём. — Ангел, помнишь, я обещал тебе кое-что? — говорит Кроули, а Азирафаэль едва помнит. И обещание, и почему Энтони всё продолжает его так звать. — Ангел, помнишь, я говорил, что сделаю это, когда ты вылечишься? Да, ты ещё не до конца здоров, но у нас ведь уже прогресс, правда? — говорит Кроули, а Азирафаэль чувствует, что снова хочет спать и не позволяет себе прислоняться головой к шершавой стене. — Ангел, помнишь, ты спрашивал у меня, почему я всё это делаю? — говорит Кроули, а Азирафаэль боится, что, если задрать подбородок — можно увидеть, как разломанная распластилинившаяся балка разгоняется над его темечком. Что бы он сделал, если бы у него осталось всего пара секунд? О чём бы подумал в последний раз? В чём бы признался? И был бы во всём этом смысл? Или просто рефлекс, который остался у него от чего-то, слишком далёкого и уже не принадлежащего ему? Услышит ли это Она? Захочет ли слышать? — Я люблю тебя, — говорит Кроули — и у него почти такой же голос, как теми ночами. Застеночный, телефонный и глухой. — И хочу, чтобы ты жил. Наверное, он прекрасно об этом знал. Он всегда всё знает, а Фелл — ничего. Азирафаэль с детства называл его Тёмным, потому что никогда не видел его лица. А, может, каждый раз просто забывал. Ему каждый день чем-то так сильно раздавливает грудь, что рёбра не сдвигаются для вдоха. Как будто вся комната до потолка забита дымом. Через него так сложно увидеть лицо Кроули — наверное, оно сейчас похоже на его голос. А Фелл снова не находит в себе сил — даже на комнатное малодушие. У него мёрзнут руки от прогнозов со скорыми снегопадами. Они не потушат пожар, только разнесут огонь сильнее от ветра за окном. Азирафаэль почти готов к этому, наверное. Если бы не Кроули — и последнее воспоминание о чём-то жёлтом. Оно колет его пальцы, и Фелл слабо сжимает ладонь. Его последние секунды, пока он будет поднимать голову, должны быть жёлтыми — даже если он же не будет знать почему. Тогда, наверное, он будет готов. Наверное. У него заканчивается воздух в горле. Он не помнит, как умолял Кроули поцеловать себя. Не помнит, перед чем и зачем. Жёлтый, сгорая, смазывается тенями, первыми снегопадами и одиноким белым. — Можешь не отвечать. Я знаю, это всё до ужаса трудно. Я ничего не требую от тебя. Я просто всегда буду рядом, если буду нужен. Я готов с тобой к длинному разговору потом, когда тебе станет лучше, но сейчас я просто хочу, чтобы ты знал это. Он не готов сейчас увидеть Кроули. Его глаза. Его причину. Не сейчас, пожалуйста, не сейчас. Он не знает, что сказать — и будет ли когда-то знать. Эта неделя, вторая, третья выплавила что-то слишком важное у него под рёбрами и забыла отдать что-то взамен. Наверное, у него просто всю жизнь так. Наверное, это нормально. Азирафаэль медленно подаётся вперёд, чувствуя себя обескровленным, и едва касается губ Кроули. Или чуть ниже — куда достаёт. Он едва ли теперь знает, для чего он это делает. Имеет ли он право это делать. У него скоро новый курс, а Кроули, кажется, улыбается. Слабо так, но медленно. Азирафаэль чувствует это по движению его губ, когда больше ничего не остаётся. Наверное, будет завтра. Будет ещё одна неделя. Месяц. Год. Даже несколько лет — если повезёт. Так ведь и должно всё быть. Только почему-то — он не знает, боже, у него едва есть силы, чтобы продираться через весь этот дым — ему хочется зарыдать. Чтобы слёзы мгновенно нагрелись на его щеках и не долетели до его пальцев. Он знает, что у него снова не получится, а Кроули обнимает его, пока огонь вываливается из здания и расползается по земле. И Азирафаэль обещает себе помолиться за спасение Кроули, чтобы его пожар не смел трогать Энтони. Обещает — когда у него найдётся хоть немного сил. Наверное, он прав и зима будет до асфиксии долгой.