Мои дьявольские звёзды

В ту ночь, до самого рассвета, задыхался в свинцовом тумане холодный город. Безлюдны и молчаливы были его глубокие улицы, и в саду, опустошенном осенью, тихо умирали на сломанных стеблях одинокие, печальные цветы.

Андреев Л. Н., «В тумане»

      Я не мог свыкнуться с мыслями о том, что улыбающаяся и нежная Кристина, подобно сахару, была способна вдруг безвозвратно раствориться на месте. Она, конечно, не поделилась со мной всем сказанным доктором, но судя по её настроению и жажде жизни, следующий приступ мог стать последним и был он не так далеко, как нам могло казаться. Мне стоило усилий не возвращаться к разговорам о самочувствии девушки, потому как вместе с этой темой в наших каждодневных беседах со дна её сердца словно поднималась вся тоска.       — В самом деле, не будем тратить время на пустые разговоры о неизбежном, — стараясь сохранять непринужденность, каждый раз мурлыкала Кристина, нервно взмахивая руками. — Если судьбе будет что-то угодно, она не посмотрит ни на какие преграды! Мы с Вами, Эрик, вполне красноречивый тому пример.       Я улыбнулся, нежно касаясь губами светловолосой макушки. Кристина умела вывернуть всё в свою пользу, при этом так безжалостно польстив моему сердцу, чтобы усыпить в нём все тревоги. За окном был жаркий август. Мы как можно чаще проводили время на свежем воздухе. Маленькая любовь заметно исхудала, однако продолжала меня уверять, что это только к лучшему и с каждым днём она чувствует себя лишь легче. Она старалась выглядеть как раньше, быть свежей, казаться отдохнувшей и беспечной, однако теперь я как никогда замечал и впалые скулы, и нездоровую бледность, и лихорадочный блеск в глазах, не обещавший ничего хорошего впереди. Я не говорил об этом самой Кристине, чтобы не тревожить лишний раз её и без того слабые нервы. В любом своём обличии эта женщина казалась мне прекраснее всех, а потому мне не нужно было долго собираться с мыслями, говоря ей о том, как она красива и нежна сегодня.       Ближе к сентябрю, когда погода ещё смиловалась и не посылала в Англию промозглых холодных дождей, но уже не приказывала солнцу испепелять сочную зелёную листву, мы по обыкновению медленно прогуливались вокруг поместья. С утра девушке не здоровилось, и я предложил остаться в доме, однако она не захотела проводить время в четырёх стенах. После обеда Кристина сказала, что чувствует себя как никогда хорошо. Я, конечно, не смог ей отказать в этой простой просьбе. Тоненький венок из простых цветов украшал прелестную головку маленькой любви, медленно идущей со мной за руку. Почему-то девушка не пожелала взять с собой шляпку или зонтик и теперь в своём самом премилом жесте прикрывала северные глаза козырьком из ладони. Она вдруг остановилась и, глядя на пейзаж за поместьем, тихо вздохнула, прикусив нижнюю губу.       — Пусть любовь моя навек в Париже, — тихо сказала она. — Страсть моя и влюблённость моя отныне обитают в Англии. Кто бы мог подумать, милый Эрик, что ненавидимая мною страна дарует седьмое небо счастья?       — Вы всё приносите вместе с собой в своём сердце, — помолчав, ответил я, осторожно обнимая Кристину со спины. — Место служит лишь простором для обретения наяву тех мыслей, с которыми вы приходите туда. И всё же теперь я как никогда больше убеждаюсь в том, что главное ни страсть, и даже не любовь…       — А что?       — Покой.       — Покой? — развернувшись в моих объятиях, изумилась девушка. Я улыбнулся. — И где же вы его нашли?       — Вот здесь, — прошептал я, осторожно коснувшись щёк Кристины, — здесь… — мои пальцы скользнули к кончику её аккуратного носа, вызвав тихий смешок. — И, конечно, здесь… — я нежно провёл по приоткрытым губам девушки, затем привлекая её как можно ближе к себе и накрывая последнее место касания поцелуем.       Кристина ответила на этот внезапный порыв нежности, и я почувствовал как её язычок, заигравшись, касается моего и очерчивает внутренний контур губ, медленно сводя меня с ума. По обыкновению холодные девичьи пальцы мягко дотронулись до моей шеи. Подул лёгкий ветер, и шум травы под ногами напомнил, где мы на самом деле находимся. Кристина улыбнулась, прижимаясь ближе, и нам пришлось прерваться лишь тогда, когда не так далеко послышался женский крик.       — Ана! — уже после бегущей к нам ведьмочки с растрепавшимися рыжими кудрями я заметил её мать, взволнованно всплеснувшей руками у заднего входа в поместье.       Но девчонка уже ничего не слышала. Она бежала со всех своих маленьких ножек, и я, тронутый такой встречей, не смог не встать на колени, чтобы поймать ребёнка в свои объятия. Кристина держалась за моё плечо. Спустя мгновение маленькая любовь тоже опустилась на колени и улыбнулась Ане. Она обняла девочку, ласково потрепала её по голове и надела на рыжую копну свой венок.       — Я так рада вас увидеть! — девочка казалась счастливой. От волнения он сжимала подол своего платьица. — Мама была занята, я искала вас по всему замку, но не нашла.       — Как твои дела? — спросил я.       — Всё хорошо! Я нашла кошечку, она не успела убежать.       Я улыбнулся, представив, как бедная Айша терпела все детские шалости. Скорым шагом к нашей маленькой компании приближалась женщина в белом чепце. Очевидно, она раздумывала, стоит ли прибегать к подобным мерам, но всё-таки не сдержалась, решив отогнать дочь от господ, чтобы не навлечь беды сильнее.       — Господин, прошу прощения! — она сложила руки на переднике, сначала с сожалением посмотрев на нас с Кристиной и затем с тревогой и родительским гневом на ведьмочку. — Ана, сейчас же подойди.       Ребёнок сделал шаг ко мне, встревожив мать ещё сильнее. Я осторожно коснулся рыжих кудрей девчонки, заставив обратить внимание на себя. Ана поглядела на меня. В детских глазах плескался объяснимый страх.       — Мадемуазель, — едва ли серьёзным тоном сказал я. — Ваша матушка попросила Вас подойти к ней. Неужели Вы ослушаетесь?       — Но я…       — Ана, сейчас же ступай ко мне!       — Всё в порядке. Не беспокойтесь, мадам, — почувствовав раздражение в голосе прислуги, сказал я, взглянув на неё. Женщина поджала губы. Она старалась не смотреть на нас с Кристиной слишком открыто, но я заметил, что внешний вид моей бледной и очевидно нездоровой маленькой любви не унимал материнского беспокойства. Ах, если бы она только знала, что девушка никаким образом не смогла бы навредить ведьмочке! — Девочка нисколько не помешала, — уверил я.       — Господа — мои друзья, — вдруг спокойно проговорила Ана, хлопая глазами. Она несколько прильнула к Кристине, неловко взявшей её ручку в ответ, и тем самым вызвала в глазах матери ужас.       — Господин, умоляю Вас, простите, этого не повторится! — продолжила женщина. — Ана, сейчас же иди сюда! Мне придётся тебя наказать.       — Не стоит, — мягко вмешался я. — Ана, ступай к матери. Настоящие леди не расстраивают своих родителей непослушанием.       Ведьмочка нехотя послушалась. Она медленно подошла к родительнице, которая, ещё раз извинившись, принялась полушёпотом отчитывать ребёнка, уводя его всё дальше и дальше от нас. Уже у самого дома служанка скинула с головы ребёнка венок, и они зашли внутрь. Я почувствовал себя неуютно. Это была не моя дочь, но как будто внутри что-то перевернулось, и искренняя любовь к ведьмочке, которую я теперь ощущал как никогда, не позволяла оставить всё на своих местах. Я должен был сам объясниться с матерью девочки.       От размышлений меня отвлекла Кристина. Она крепко сжала моё плечо, и я поднялся с колен вместе с ней, осторожно поддерживая за талию. В северных глазах промелькнуло беспокойство и вставшие слёзы готовы были вот-вот пролиться. Я спросил, всё ли в порядке. Мои любимые губы были бескровны. Они заметно дрожали. Тогда я сказал, что мы сейчас же вернёмся в поместье, однако девушка, напротив, не пожелала резко завершать прогулку. Уверив меня в том, что всё в относительном порядке, она попросила не спеша вернуться в дом через главный вход, словно ничего не случилось. Нам оставалась ещё половина круга и мы медленно пошли дальше. Если бы я тогда только мог знать к чему это приведёт! Уже у самого дома Кристина совсем ослабла. Она задрожала, не отпуская моих рук. Ко всему этому добавилось тяжелое дыхание, и я, не говоря ни слова, поднял её на руки, чтобы затем уложить осторожную фигурку на диван в прохладной гостиной, спросив у подоспевшего Мистера бокал воды, который не заставил себя ждать. Осторожно отпив, маленькая любовь, казалось, немного успокоилась, ближе прижавшись ко мне.       — Тебе очень плохо? — наконец, тихо спросил я.       — Внутри всё горит, — шёпотом ответила Кристина. — И жажда жизни пришла ко мне совсем невпору. Ещё какие-то полгода назад я могла бы позавидовать собственной участи.       Она жестом попросила вновь подать бокал, чтобы выпить воды, но вместо этого едва не захлебнулась.       Кровавый кашель вдруг усилился. Уронив бокал на пол, девушка сжалась, пытаясь прикрыть платком рот, но белая ткань вмиг напиталась алой жидкостью. На звон разбившегося стекла прибежал Мистер. От неожиданности увидеть подобное он растерялся. Я всё так же был возле задыхающейся Кристины, по щекам которой побежали от испытываемой боли слёзы.       — Тише-тише, — мягко умолял я, поглаживая хрупкие дрожащие плечи. На секунду я отвлекся на Мистера. — Адриан, выйдите! И пошлите же за врачом, чёрт бы Вас побрал!       Управляющий сразу же скрылся. Стараясь вернуть спокойствие, маленькая любовь попыталась медленно вдохнуть, но лишь ещё сильнее занялась кашлем.       Она оказалась в колыбели моих рук, осторожно сжимая бледными, влажными пальцами рукав сюртука. Её челюсть слабо подрагивала, пока по уголкам губ продолжали бежать изо рта капли крови, в которой постепенно утопали лёгкие. Я утирал их, перетирая между собственными подушечками и тут же принимаясь убирать курчавые, влажные волосы, прилипавшие к её щекам. Моя маленькая любовь таяла на глазах, расплываясь в пелене слёз и снова возвращаясь назад четким обликом, потому что я не мог позволить себе такую слабость при ней — ещё более убитой горем, чем кто-либо на свете в этот момент.       — Что тогда сказал тебе врач? — наконец, спросил я, видя, что девушке на мгновение стало легче.       — Что я живой мертвец, — сказала она, поджав затем губы. По бледным щекам побежали слёзы и на секунду Кристина зажмурилась. — Я должна была умереть ещё весной, и мне не стоит полагаться на удачу отныне. Однажды кровотечение в лёгких откроется сильнее, чем прежде, и я просто захлебнусь.       — И ты молчала?! — я не скрыл искреннего отчаяния.       — А мне нужно было сказать именно это? — тихо ответила она вопросом на вопрос. От злости непонятно на что я до боли стиснул зубы. — Я до сих пор не могу поверить, что это правда, Эрик. Кажется, что это очередной приступ, но… Я чувствую… Чувствую, что уже не могу дышать, как раньше… — призналась Кристина, сжимая мою руку совсем уже слабыми, дрожащими пальчиками. Светлые бровки изогнулись домиком, когда по розоватым от температуры щекам скатилась слеза. Я утёр и её, наклоняясь ниже и целуя пламенный лоб трясущейся девушки.        — Дыши так, как можешь. Дыши осторожнее, — приняв поражение, сказал я, перебирая её тонкие волосы, проводя по девичьим вискам и поддерживая затылок своей маленькой любви, пытающейся побороть затянувшийся приступ кровавой мокроты. Поднеся платок к искусанным сухим губам я помог ей откашляться, чувствуя на самых уголках глаз предательские слёзы. — Я всегда буду рядом с тобой.       — Я знаю, Эрик, — Кристина попыталась немного приподняться с полулежачего состояния в колыбели моих рук. — Жаль лишь то, что это «всегда» означает ещё несколько мгновений.       — Это «всегда» означает, что ты будешь жить в каждой вещи этого дома, — нежно ответил я на её тоскливое замечание. Осторожно погладив золотистые локоны, я нашёл в себе силы улыбнуться совсем уже бледной девушке, бережно сжимая в ладони её тонкую ручку. — На каждой странице в библиотеке, в каждом вырезе деревянной мебели, в каждом лоскутке простыни… Имя твоё будет в каждом ударе моего сердца, и каждый трепет души моей будет наполнен любовью к тебе. До самого конца.        — Знаешь, любимый мой Эрик, — вдруг произнесла Кристина. Я прикрыл глаза, вслушиваясь в её шёпот, пытаясь запомнить каждый его звук. — У меня совсем нет страха перед тем, что ждёт меня дальше. Волнение моё не связано с потерей жизни в самый её расцвет… Я боюсь твоей любви, — от неожиданности я открыл глаза, столкнувшись с его небесно-голубым взором. От её следующих слов я уже не мог сдержать слёз. — Сила её настолько велика, что однажды воскресив мою душу, она безвозвратно погубит твою. Я прошу тебя об одном лишь обещании… Живи столько, сколько будет угодно твоей судьбе и лишь ей одной! Не нужно самосуда и безбожного раскаяния.       — Я… — её просьба жгла моё сердце. Взяв её руку, я прижал её к губам, запоминая тепло, сокращение мышц, каждое движение суставов.       — Я люблю тебя, — уголки женских губ дрогнули. — Тело моё и, что важнее того, душа моя отданы тебе безвозвратно и так легко, что во мне не остаётся никаких сомнений. Я буду жива в сердце твоём лишь пока оно бьётся.       — Клянусь тебе, что даже не подумаю о том, чтобы прервать его биение.       На этом обещании нам было суждено проститься на века. Последний приступ лишил Кристину возможности дышать, и она недолго захлёбывалась в собственной крови, слабо сжимая мою руку. Ткань моей одежды пропитывалась алой влагой, расходящейся по жилету до рубахи. Я плакал, как ребёнок, кусая губы от немого крика и прижимая безвольное тело своей маленькой белокурой любви к себе. Она чуть выдохнула, прежде чем перестала двигаться в попытках захватить затопленными лёгкими воздух. Тонкие пальчики больше не цеплялись за рукава, но они так и остались лежать на месте. Я едва заставил себя и собрался с тем, чтобы посмотреть на восковое, безмятежное лицо, испачканные щёчки, прикрытые, тонкие веки и расслабленные дуги светлых бровей. Кровь продолжала стекать от уголков ещё алеющих губ к уху, так что я быстро утёр тягучую бордовую дорожку с бархатной кожи.        — Моя маленькая любовь… — шепнул я, будто она была ещё мыслями со мной, будто Кристина могла слышать это. — Навсегда маленькая. Навсегда моя.              Я медленно опустился на ступени у крыльца. Порыв тёплого ветра дал почувствовать, насколько влажными были мои глаза. Утерев слезу со скулы тыльной стороной ладони, я дрожащими руками достал из кармана сюртука портсигар, из него папиросу и зажал её между губ. Мне до сих пор казалось, что сейчас выйдет она, сядет рядом и осторожно обнимет плечи. За это короткое время я так привык к её присутствию… Я думал, когда неизбежное произойдет, — буду безумно страдать, извиваться червём на полу и наконец умру следом через неделю. Почему-то всё было совсем не так. Боль потери оказалась настолько сильна, что притуплялась. Я чувствовал себя так, как будто всё это было сном. И театра никогда не было, и нашей встречи… Слёзы, упрямо стоящие в глазах, искажали пейзаж тёплого августовского вечера. Может, это я умер вместо неё?       Как бы я ни старался себя обманывать, я понимал, что это не так. Именно её больше не было со мной. Всего несколько часов назад я держал её руку, слышал ласковый шёпот и видел слабую улыбку, а теперь всего этого больше никогда не произойдёт. Никогда не будет её смеха, улыбки или слёз… При мне остались только туманные воспоминания, которые казались странной выдумкой. Мучался бы я, если бы не знал, что с ней произошло? Наверное, нет. Я ведь был уверен, что уйду гораздо раньше, чем она.       — Дурак, — я усмехнулся, чувствуя, как непоследние слёзы покатились по лицу под маской. — И всегда им был.       Мне стало смешно от собственных мыслей. Забывшись, я прилёг на крыльцо, чувствуя блаженную улыбку на своих губах. Только спустя несколько секунд я понял, что на самом деле рот исказился страданием. В этот день исчезла самая важная и нужная деталь меня. Раньше любые переживания я превращал в текст на нотном стане, но сейчас я без всяких сомнений понимал, что уже так не смогу. Я впервые не хотел сделать чувства нотами. Любовь моя, единственный свет моей топкой души были утрачены. Я был благодарен ей за всё, что она успела сделать. Она считала себя обязанной мне мужем, любимым делом, пониманием прекрасного, но на самом деле я был обязан ей куда большим. Светлая часть моей души, моё вдохновение, мой воздух, без которого я не способен дышать, как раньше, — всё это удивительное многообразие таилось в ней и она забрала его с собой. Голова кружилась, что-то сдавливало грудь… Мне казалось, что я вот-вот потеряю сознание и я, признаюсь, хотел его потерять. Потерять навсегда.       Внутри каждого из нас есть свеча и горит она, пока есть те вещи, те люди, та жизнь, которые каждый раз любовно утирают воск и поджигают фитиль. Моя еле-еле тлела, пока я не встретил Кристину. Однажды вспыхнув, она горела даже тогда, когда Кристина была не моя; огонь теплился, мне было ради кого ещё жить. А теперь… Теперь всё что осталось от той свечки, да и от меня самого — жалкий восковой огарок, не подлежащий никакому восстановлению. Я продолжал лежать у порога, чувствуя, как камень неизбежно холодит спину, давит позвонки и затылок, но как же мне теперь было безразлично это пустое ощущение физической боли, не сравнимой ни в чём с той, которая осталась на душе.       Ветер по-прежнему дул, играл листвой и моим воспалённым сознанием. Я приподнялся на локтях, едва ли чувствуя, как впиваются в руки камешки, потому что услышал в колыхании той травы, той листвы её голос:

Любовь — недуг. Моя душа больна Томительной, неутолимой жаждой.

      Я перестал дышать, прикрывая глаза и возвращаясь мысленно в тот день, когда она деловито прохаживалась со сборником сонетов по периметру ковра, читая их чуть осипшим голосом, переполненным слишком явной театральщиной. Я сидел напротив в кресле, пытаясь скрыть пальцами неизбежно появляющуюся улыбку.

Того же яда требует она, Который отравил ее однажды.

      Её шёпот… Он такой же приятный и далёкий, как звук шелестящей листвы. Он такой же лёгкий и едва различимый, как порывы летнего ветерка. Он дарил мне такие же свежесть и тепло, от него в моём сердце едва ли не распускались цветы.

Мой разум-врач любовь мою лечил. Она отвергла травы и коренья, И бедный лекарь выбился из сил И нас покинул, потеряв терпенье.

      Её смех… Это был смех самого Солнца; он так же грел, заставлял улыбаться в ответ. Она тогда засмеялась, когда я вспомнил конец, и мы прочитали его с ей в один голос. Я никогда бы не смог забыть этого великолепного чувства полного с ней единства.       — Господин, примите мои соболезнования, — тихий, вкрадчивый голос подошедшего Мистра заставил меня вернуться в реальность.       Я чувствовал, как мелко дрожала челюсть, дёргались пальцы рук. Слишком горячая слеза медленно скатилась под маской по скуле. Как бы я не хотел себя обмануть, мне не дают этого сделать.       — Спасибо, Адриан, — я не был уверен, что управляющий услышал ответ. Эти слова дались мне нелегко. Они упрямо застревали в горле. — Спасибо…       Я попросил его послать письмо в город. Необходимо было похоронить Кристину. От одной только этой мысли я готов был в бессилии опуститься на колени. Но нужно вставать, возвращаться в зал, где на диване осталось её хрупкое тело, правда ноги совсем не шли. Словно в тумане, я толкнул прикрытую от сквозняка дверь, проходя в гостиную. Мне показалось, за эти несколько минут на улице я страшно постарел. Наклонившись, как в тот самый роковой вечер, я осторожно поднял Кристину на руки, облокотив её голову к своей груди, и направился в её спальню, через главную лестницу поднимаясь на второй этаж. Снова тени играют на этом бледном лице. Снова я не верю в то, что держу на руках свою несбыточную мечту, свою маленькую богиню.       Через три дня после этого Кристину удалось похоронить. Я выбрал красивое место, в нескольких минутах от «Фантазмы», под тем самым раскидистым английским дубом, где мы ещё в июне прятались от жары. Я приходил к ней каждый день, с утра и вечером, понемногу сооружая маленький склеп. Если бы не желание Кристины, я бы безусловно отвёз тело маленькой любви в Париж, на Пьер ла Шез, где был её отец, но она захотела остаться со мной, где-то вблизи поместья, чтобы быть всегда рядом.       Первая осень без неё казалась невыносимой, вторая безвкусной и бессмысленной.       — Господин, — однажды позвал Адриан. Я пил всё тот же ванильный чай в спальне и глядел в сквозь полумрак комнаты на то, как редкие капли дождя ударяются о стекло. За окном стоял третий ноябрь. — Я сделал, как Вы просили.       Я прервался и увидел, как управляющий перевёл взгляд на мои руки. Я и сам не заметил, что чашка дрожит. Мне даже стало неловко за своё тело. Попытавшись сделать дрожь менее заметной, я взялся двумя руками, но ложечка в чашке стала брякать лишь немного тише. Тогда я вовсе оставил её на столике.       — Спасибо, Адриан, — тихо ответил я, слегка облокачиваясь на постель, чтобы подняться с места. — Не дожидайтесь меня к завтраку. Я буду немного позднее, чем обычно.       Я намеревался совершить небольшую прогулку, чтобы успеть на свидание к маленькой любви. Меня не смогли бы остановить ни дождь, ни снег, ни даже самая страшная буря — Адриан понимал это и потому лишь слабо кивнул, оставляя меня одного. Собравшись, я неторопливо накинул на плечи осенний плащ, взял трость, без которой передвигаться по размокшей земле было весьма затруднительно, и вышел на улицу. Сквозь тяжёлые тучи раннего утра вдруг блеснули нежные лучи слабого осеннего солнца. То был рассвет.