Мои дьявольские звёзды

Он вышел из луга и пошел по большой дороге к деревне. Поднимался ветерок, и стало серо, мрачно. Наступила пасмурная минута, предшествующая обыкновенно рассвету, полной победе света над тьмой.

Толстой Л. Н., «Анна Каренина»      

      Я так любил её. Стоило этой белокурой девчонке вновь ворваться в мою жизнь, как та повернулась в совершенно другую сторону. Вместе с ней пришёл не только покой моей любви, наконец нашедшей куда себя деть, но и частичка утраченной молодости. Я никогда не проводил бессонных ночей за тёплыми беседами с чаем в полумраке кухни, чувствуя себя маленьким мальчиком, творящим что-то нехорошее, но безумно забавное. Я никогда не наслаждался гладкостью и ароматом чужой кожи столько, сколько хотел. Я никогда не позволял себе без особенной причины проспать до самого обеда в обнимку с любимым человеком, радуясь каждому уютному моменту пробуждения. Кристина внимательно слушала все мои истории. Она часто улыбалась и иной раз добавляла что-то из своей собственной жизни. Мы действительно узнавали друг друга заново, не испытывая прежнего стеснения деловыми обязательствами. Я больше не учил свою маленькую любовь, а она не была так слепо послушна, как раньше. Иногда, признаться, мы спорили, но даже перепирательства меж нами казались чем-то естественным. Кристина не имела привычки закатывать глаза, томно вздыхать или в раздражении бросать разговор на половине пути. Когда всё шло не так, как ей было угодно, она со всей нежностью пожимала плечами и, словно маленький ребёнок, премило хмурилась, оставляя меня совершенно обезоруженным. Впервые за несколько лет я почувствовал себя совершенно обыкновенным человеком, и в моменты особенной близости я искренне забывал о том, что когда-то имел несчастье скитаться по всему свету, как одинокий забитый пёс. Надо сказать, мне это страшно нравилось. Оказывается, это было так приятно — просто поговорить с кем-то, кто по-настоящему открыт к такому общению. Мы могли проболтать всю ночь, а потом вместе встретить рассвет в остывшей спальне, завернувшись в одно одеяло. Я нежно обнимал чересчур тонкую талию теперь уже своей жены. Пусть не на бумаге, как принято, но перед Богом она была моей. Возможность обнимать её, когда ей хочется ласки, согревать, когда хочется тепла, целовать, когда хочется любви, не могла сравниться ни с чем в этом мире. Стоило терпеть и ждать не только какие-то пять лет, показавшиеся теперь неимоверной мелочью, но и целый век, если бы в конце нас ожидала такая жизнь. Я больше не брал заказов, чтобы проводить всё свободное время с той, которую превозносил до спустившегося с небес божества.       Однако нельзя было забывать, что Кристина всё ещё болела и болела очень сильно. Несмотря на прекрасное расположение духа, на её желание жить как можно ярче каждый день, северные глаза как будто стали покрываться корочкой льда. Открыто мы не поднимали вопрос здоровья маленькой любви, но я вполне мог представить исход таких отношений. Пока мы могли быть вместе, я старался уважать наше драгоценное время. Оставалась невозможно маленькая надежда на её выздоровление, и хоть умом я понимал, что шансы ничтожны, практически несущественны, сердце говорило обратное. Кристина не может теперь оставить меня, после того как мы вновь открыли для себя друг друга, после тысячи прикосновений, подтверждающих любовь, закипающую вместо крови в венах.       Я был по-настоящему благодарен маленькой любви за то, как она мягко подходила сзади, обвивая руками мою шею и непременно целуя в самую нижнюю часть скулы. Практически сразу после этого с милым смехом она оказывалась сидящей на моих коленях, сжатая в нежных объятиях. В такие моменты мне становилось даже трудно дышать, ибо дыхание захватывало от непозволительной близости с ней. В самую цветущую юность Кристина не была так обаятельна и прекрасна как теперь. И тогда на помощь приходила бесконечная череда поцелуев, как будто дарующих лёгким кислород. Иногда мы даже не сразу прерывались, случись зайти в тот момент Адриану. Надо сказать, Мистер скоро приучился ожидать приглашения, несколько мгновений стоя у двери после предупредительного стука. На самом деле мой драгоценный управляющий неплохо сдружился с маленькой любовью. Иначе я не могу объяснить того, как Кристине удалось устроить свидание втайне от меня. Был очень тёплый, но не жаркий вечер: дождя не обещалось, светило ласковое солнце и лёгкий ветер заигрывал с яркой травой. Июль выдался слишком приветливым и спокойным, и я не ожидал никаких сюрпризов. Едва ощутимая ревность, конечно, прокалывала сердце, стоило только увидеть из окна смеющуюся Кристину, идущую под руку с управляющим, но для меня главным было лишь то, что любовь всей моей жизни весела, и это снимало последние остатки сомнений. Я вопреки всему доверял своей маленькой Кристине, да и вряд ли она в самом деле теперь смогла бы воспользоваться моим доверием. Желая узнать причину радости, я покинул кабинет, встретив зашедшую пару на лестнице. Мистер изменился в лице: я лишь теперь заметил, как на самом деле он был красив. Высокий рост, хорошая осанка, и ровный английский профиль, как у настоящего джентльмена, выдавали врождённую тактичность моего управляющего. Сдержанность делала Адриана мужественнее, и я невольно поджал губы, кивнув ему в ответ на его лаконичное приветствие.       — Эрик! — Кристина вдруг нежно улыбнулась. Она вмиг отпустила руку управляющего и легко взбежала по ступеням ко мне, коснувшись открытой части моей бледной щеки своими влажными горячими губами. — Я полагала, ты ещё занят. Это ли не чудо — найти тебя вне работы?       — Скоро пять часов вечера, — сохраняя ласковый тон, негромко ответил я, продолжая мысленно гадать, чем Адриан был обязан моей маленькой любви. — Я подумал, ты будешь не против вместе перекусить.       — Это замечательная идея, — снова улыбнулась Кристина. — Правда я думала, что мы успеем немного прогуляться. Мистер Харрисон показал мне удивительно живописное место возле крохотного ручья…       — Мистер Харрисон?       — О, твой управляющий — просто чудо! — искренне восхитилась она. — Мне теперь так стыдно за то, что я пренебрегала его расположением в первое время жизни здесь.       — Ничего, — ровным тоном ответил я, едва касаясь губами светлой макушки прижившейся ко мне девушки. — Полагаю, он переживёт.       Маленькая нежность уговорила меня пройтись к тому «замечательному месту», которое открыл для неё Адриан. Мы мало разговаривали, как будто без слов договорившись подарить друг другу минуты молчаливого наслаждения этим незабываемым моментом повторившейся любви. Я мягко сжимал тонкие пальчики своей возлюбленной Авроры, примечая то, как удивительно солнечные лучи играют в светлых длинных волосах, заставляя их искриться золотом. В ответ на лёгкие прикосновения я получал лукавую женскую улыбочку, не ожидая ничего большего от простой прогулки. Лишь у самого ручейка Кристина вдруг остановилась, развернулась в моих объятиях и едва слышно сказала:       — Ты столько всего сделал для меня… Даже не столько для меня, сколько для нас в частности. Мне хочется хотя бы самым малым дать тебе почувствовать то, что чувствую каждый раз я.       — О чём ты?       — Наклонись ко мне, — едва улыбнувшись, прошептала девушка. Как по волшебству в тонких пальцах оказалась широкая шёлковая лента. Спросив взглядом разрешения (и получив такое же молчаливое согласие от меня), Кристина сняла маску, бережно завязав глаза так, чтобы я ничего не смог увидеть. — Мы почти пришли.       Я был несколько удивлён, но послушно проследовал за Кристиной, вновь нежно взявшей меня за руку. Вокруг меня было темно, тонкий свет невесомо проникал сквозь плотный шёлк, и я чувствовал его тепло. Подул ветер — зашелестели кроны деревьев. Под ногами мягко промялась трава. Я ничего не видел, но слышал и чувствовал, проникая в удивительный мир, сотворённый одним лишь присутствием Кристины. Я почти смог услышать вмиг пойманную свободную, милую сердцу мелодию, как вдруг чувственные губы разомкнулись и прошептали нежное «снимай». Послушавшись, я стянул ткань, зажмурившись от ярких лучей закатного солнца. Вдали пролетели птицы, совсем рядом послышалось журчание крохотного ручья, а прямо передо мной, в тени огромного дерева, раскинулся мягкий тёплый плед, на котором стояла накрытая белоснежной салфеткой корзинка.       — Адриан любезно согласился помочь мне, когда я сказала, что хочу порадовать нашего господина, — промурлыкала Кристина, продолжая держать меня за руку. — Я решила: пикник — очень романтично. Мистер просто показал тихое и красивое место и помог донести еду и плед.       У меня не было слов. Моя маленькая любовь смущённо спрятала белокурую прядку за ухо, когда я со слишком очевидным восхищением посмотрел на неё, тронутый таким искреннем и сильным желанием. Мы прошли к пледу. Кристина заботливо протянула мне несколько красивых тарелок и бокалы для лимонада. Она, словно маленькая прелестная фея, колдовала над нашим чайным часом, продолжая с детским смущением иногда на меня поглядывать. Я тоже смущался! Ещё больше, чем когда увидел её желанное, утончённое тело совсем обнажённым.       Когда мы закончили с перекусом, Кристина была не против остаться в этом по-истине чудесном месте подольше, чтобы встретить очаровательный розоватый закат. Она полулежала в моих объятиях и неторопливо вздыхала, как будто пытаясь всеми своими клеточками впитать в себя этот момент. Я лениво перебирал пальцами мягкие прядки чуть вьющихся волос, осторожно наматывая золотистые локоны на фаланги и тут же отпуская их. Романтичное журчание холодного дикого ручья заменяло музыку. Всё, казалось, складывалось настолько хорошо — и представить было невозможно! Я уже позабыл, что всё это время сидел без маски и вспомнил лишь тогда, когда маленькая любовь вдруг приложила её к своему личику, с ребяческой непосредственностью спросив: «Мне идёт?». Кусок фарфора был заметно великоват, да и очаровательное, чистое лицо не нуждалось в том, чтобы его прятали. Я улыбнулся, мягко вынимая из её рук личину.       — Слегка не впору, — честно ответил я, касаясь бархата маски на внутренней стороне. — Но если не брать это маленькое сожаление кстати — вылитый Призрак Оперы.       — Как считаешь, я действительно могла бы им стать?       Я посмотрел на хрупкую фигурку в своих объятиях, едва сдержав смех. Маленькая светловолосая принцесса едва могла самостоятельно завязать тугой корсет, чего уж говорить об обязанностях оперного приведения. Оставив нежный, почти невесомый поцелуй на возлюбленном плече, я с уверенностью кивнул.       — Пожалуй, в тебе бы хватило отваги противостоять посрамлению великого искусства. Правда пришлось бы жить в подвалах и каким-нибудь образом перебираться по колосникам, но я уверен в том, что ты бы справилась.       — Я с таким безумством хотела вернуться в Париж, — задумчиво проговорила Кристина, после уютного молчания. — Почему в жизни никто не придумал какого-нибудь чудесного изобретения, возвращающего в прошлое?       — Для меня это была бы самая бесполезная вещь в мире, — честно признался я, вспомнив по очереди обрывками сначала холод рук своей матери, затем обжигающий вдох опиума, а после — одинокую сырость подземелий и резкое лезвие ревности, вставшее у горла. Я невольно сглотнул. — Уже который раз замечаю, что не существует момента лучше того, который протекает прямо сейчас…       Кристина молчала. Когда я взглянул на неё, то увидел, что по бледной щеке стекает медленная слеза. Я осторожно стёр её и мягко спросил, в чём же дело. Мне показалось, что мои слова чем-то могли невольно задеть маленькую любовь за живое, и я испугался, что стал причиной её расстройства. Однако девушка поспешила повернуться в моих руках, крепко обняла меня за шею и прерывисто вздохнула, развеяв все сомнения. В другой момент я почувствовал, как будто не знаю чего-то, что знает она, и ощущение этой тайны меня насторожило.       — Это хорошо, моя любовь, — вдруг ответила Кристина, нежно коснувшись моего лица. — Это просто замечательно, что ты наконец-то живёшь настоящим и это происходит рядом со мной. Ты заслуживаешь счастья, мой милый Эрик.       — Если бы я мог только знать, — успокаивающе поглаживая лопатки, сказал я, прижимая девушку ближе к себе, — что тяготит твоё хрупкое сердце и чем вызваны эти драгоценные слёзы!       — Отчего-то мне кажется, что вскоре это перестанет быть тайной для тебя, — вздрогнув и обняв ещё крепче, шепнула она. — Но я до самого последнего момента не желаю признавать этого! Молю, избавь меня хотя бы на несколько неизвестных мгновений от страшной боли и не проси ясности. Всё ведь очень хорошо сейчас?       — Даже очень.       — Тогда давай дождёмся нового рассвета и до тех пор не будем говорить о том, что сейчас лишь не имеет смысла.       Она слабо улыбнулась, и я заглянул в северные глаза, наткнувшись на корочку льда, сотканную из радости и печали. Я столько месяцев засыпал и просыпался с этим проникновенным взглядом, что теперь вряд ли мог представить жизни без него. Ответив на скованную улыбку подрагиванием уголков губ в её подобии, я почти невесомо коснулся губами бледного кончика носа девушки. Она так же нежно поцеловала мой подбородок и вновь окунулась в бесконечные объятия.       Просидев в наслаждении остаток вечера, мы скоро вернулись в поместье. Тогда мне казалось, что слёзы Кристины — это обыкновенная женская чувствительность, и она просто тронута временем, которое мы проводим вместе. Однако достаточно скоро я узнал, что за её словами крылся вопль отчаяния. Это была не простая милая беседа, а жадная попытка обратиться к прошлому, чтобы хотя бы последнее перо улетающей надежды успело остаться между тонких девичьих пальцев.       Ночью Кристине стало слишком плохо. Кашель едва не душил её, пока губы покрывались смесью крови и слюней. Время было около трёх утра, когда дрожащая ручка схватила моё запястье. Я мгновенно проснулся и едва удержал вздох ужаса глядя на то, как по нежной коже стекает кровавая струйка. Должен признаться, я испугался. Пытаясь сохранить хотя бы внешнее спокойствие, я осторожно поглаживал маленькую любовь по лопаткам, придерживая у её рта шёлковый платок. В глазах Кристины, к моему удивлению, не читалось страха. В их синей глубине плескалась лишь жалость и привычное отчаяние, словно девушка была утопающей, неизбежно идущей ко дну. Как только приступ немного стих, я скоро крикнул Мистера. Всё поместье поднялось, в ближайший город был отправлен человек за врачом. Прошло уже около половины часа, а девушка всё ещё не могла дышать. Её тонка фигурка выглядела совсем уж измождённой. Я едва сдерживал горькие слёзы, глядя на то, как моя маленькая, нежная любовь увядает прямо на глазах. Я медленно гладил её влажный бледный лоб, сухие холодные кисти рук и впалые щёки, пытаясь стереть остатки крови. Наконец, кашель прекратился и выбившаяся из сил Кристина тяжело дышала, с тоской смотря прямо на меня. Не в силах выдержать этого взгляда, я поднялся со смятой постели и распахнул окно. Пахнуло теплотой раннего летнего утра. Молочная предрассветная дымка удушливо ползла по земле, растворяясь в цветущих кустарниках. Сжав от отчаяния до побеления костяшек подоконник, я ещё немного постоял у окна, затем развернулся и медленно двинулся в сторону отдыхающей Кристины.       — Прости, — едва слышно прошептала она, стоило мне мягко присесть рядом и коснуться её укрытых одеялом бёдер.       Я прикрыл свободной ладонью губы. За что она извинилась? В чём была по-настоящему виноватой? Быть может, эта проклятая вина травила её изнутри?       — Тебе нужно отдыхать, — я не узнал собственного голоса.       — Кашля больше не будет, — уверенно ответила девушка. — По крайней мере сейчас. Прости, что тебе приходится вот так…       — Тише, — прошептал я, беря в свои руки её бледную кисть. Я прикоснулся к девичьим костяшкам губами, оставляя поцелуй. — Не смей за это извиняться. Ты ни в чём не виновата.       — Помнишь, я как-то рассказывала тебе о своём сне? — вдруг спросила Кристина.       — Это тот самый кошмар, после которого тебе каждую ночь становится плохо? — скоро переспросил я.       — Да, — едва слышно ответила девушка. Я кивнул, ожидая продолжения её слов. — Я тогда не рассказала его до конца… Это очень странный сон и начинается он совсем не как кошмар, а как нечто самое приятное. В нём мы всегда вместе и всегда любим друг друга. Мы гуляем на берегу какого-то лесного озера и держимся за руки. Я чувствую твою руку так, словно это не сон и всё происходит наяву. Вокруг обманчиво красиво, ярко-розовое закатное солнце близится к горизонту, ты улыбаешься, и его лучи играют в твоих тёплых медовых глазах, а потом… Следующим мгновением я неизбежно тону в этом самом озере. Вода окрашивается в красный, но это не игра заката, это… кровь. Затем я вновь вижу тебя. Ты пытаешься спасти меня, пытаешься ухватить, вытащить из этой глубокой удушающей бездны, но всё вокруг меркнет! Я чувствую слёзы, крик теснит мою грудь…       — И ты просыпаешься с очередным приступом, — без труда догадавшись, невесело закончил я.       Взволнованная Кристина кивнула. Я примкнул ближе к её дрожащей фигурке, боясь, что тревога станет причиной ухудшения самочувствия маленькой любви. Совсем скоро девушка склонила головку в сторону моего плеча. Женские тонкие пальцы совсем расслабились, дыхание Кристины едва выровнялось, и она медленно погрузилась в чуткий сон. Мне было легче от того, что девушка смогла рассказать мне всё до конца. Между нами вдруг растворилась бездна недосказанности, которая, вероятно, сделала бы ситуацию только хуже. До самого приезда доктора, который прибыл только под вечер, я был рядом с маленькой любовью, всё думая и думая о том, почему спустя счастливые месяцы вместе её гложет изнутри что-то страшное, неведомое мне, и о чём она не хочет говорить прямо. Быть может, Кристина сама не понимает причину своих беспокойств, и этот немой страх заставляет её чувствовать себя бесконечной жертвой? Наконец, когда врач поднялся в комнату, меня неожиданно попросили уйти. Я сначала не совсем понял, правильно ли услышал просьбу, однако сам взгляд Кристины умолял о том, чтобы я вышел. Вслух сказать об этом она не решалась, и за неё это сделал доктор. Повинуясь немой просьбе, я вышел. Дойдя до главной лестницы, я сделал ещё несколько шагов и сел на первой же ступени, от неизвестно откуда взявшейся усталости касаясь виском перил. В глазах встали безвольные жгучие слёзы. Наверное, подобное чувствуют родители, когда не просто осознают, что их ребёнок обречён, а видят это воочию. Мне казалось, что прошла вечность, прежде чем нашу спальню покинул господин врач. Я скоро поднялся с места, впиваясь взглядом в его лицо, чтобы заметить, какой из мускулов на нём дрогнет и тем самым скажет мне, что я несчастный дурак, лишь на время державший в руках чужую любовь. Однако доктор кратко пояснил, что Кристина расскажет мне всё сама. Тогда я понял, что вместо честного признания меня ждёт сладкая успокоительная неправда. До боли закусив губу, я постучал в спальню, прежде чем войти, и после обнаружил вполне бодрую Кристину, запахивавшую шёлковый халат.       Персиковые закатные лучи, словно шпионы наступающей ночи, прокрались в комнату сквозь неплотно зашторенные занавеси. Из приоткрытого окна подул приятный вечерний ветер, принёсший запах свежести в спальню, где и без того приятно пахло ванильным чёрным чаем и какими-то травяными лекарствами.       Я подошёл ближе к девушке, ожидая, что она первая расскажет, в чём дело и что сказал врач, как само разумеющееся. Однако Кристина молчала. Мы оказались совсем рядом друг с другом, когда маленькая любовь, кажется, набралась решительности наконец всё мне объяснить. Но вместо признания я услышал совсем другое.       — Я не могу сказать тебе правду, но ты, наверное, и так понял это… — прошептала она. Ровные дуги светлых бровей напряглись. Нам обоим было тяжело.       — Тогда соври, — вполне осознавая желаемое, попросил я, стиснув после зубы.       — Впереди, — я осторожно наклонился к взволнованному личику девушки, и её шёпот обжёг моё ухо, — меня ждёт долгая жизнь.       Сказав это, Кристина в успокаивающем жесте медленно провела рукой по моей груди и после прошла мимо, тихо прикрыв за собой дверь ванной комнаты. Оставшись в одиночестве, я от внезапного бессилия присел на неубранную кровать, опрокинув голову на руки. Это была картина без слов, описывающая самое тихое и самое мучительное горе, заключённое в ожидании решения повелительницы Смерти, дышащей холодной пастью над челом моей единственной маленькой любви.