Ранний Летний Дождь (Early Summer Rain)

Комплекс Харуно точно такой же, каким его помнит Сакура. Бежевые стены, большие ворота с аккуратными вывесками, указывающими торговцам в какую часть нужно пройти и клены вдоль дорожки. — Беги! — кричит Иннер. Но Сакура продолжает идти, держа Юрико-оба-саму за руку, женщина кивает торговцам, задержавшимся возле административных зданий клана. Они идут все дальше вглубь комплекса, минуя главный дом и маленькие темно-красные ворота, отгороженные высокой живой изгородью. Дверь отъезжает в сторону, член нижней ветви кланяется Юрико-оба-саме. — Норико-одзё*-сама и Хибана-сама на кухне, — говорит он. Его зеленые глаза мельком скользят по Сакуре и темнеют от ненависти. Он ничего не говорит, но все понятно по выражению лица. Сакуру никогда не принимали в доме Харуно, и она уже давно перестала ждать этого. С громким треском за ней захлопывается дверь. Её кузина, Норико, и её мать, Хибана, готовят вагаси** на кухне, когда Юрико-оба-сама заводит её в комнату. Они смотрят на её потрепанный наряд, и губы Норико кривятся от отвращения. — Все еще играешь в ниндзя, — усмехается она. Юрико-оба-сама отпускает руку Сакуры, вытирая ладонь о ципао и поправляет пучок, слегка поглаживая нефритовый зан***. — Найди ей нормальную одежду, — говорит она Норико. — В нашем доме не принимают отвратительных ниндзя. — Ну, а чего еще ты ждала от дочери такого человека? — Говорит Хибана, и Сакуре снова как будто шесть лет и мама оставила её здесь на выходные. Норико бросает в неё поношенное ципао. Не красное, какое мама заставляя её носить, а просто черное, без мона Харуно на спине. — Ты никогда не станешь Харуно, какой бы цвет ни носила, — огрызается Юрико-оба-сама. — У всех Харуно волосы светлых тонов, а не эти блекло-красные патлы. Это все, для чего она когда-либо была рождена, и все, чем она когда-либо будет *Одзё — японский термин, означающий «молодая леди» **Вагаси — традиционные японские десерты. ***Зан — традиционный китайский аксессуар, выглядящий как палочка.

***

— Какаши-сенсей! Какаши замолкает посреди разговора с Тензо и Генмой и оборачивается, удивленный криком Шикамару. Нара обычно редко повышал голос — и редко бегал, и все же он видел, как Шикамару несется по крышам, крича ему. Какаши вскакивает на ближайшую ветку дерева, машет парню рукой, чтобы привлечь его внимание, и Нара сворачивает, тяжело приземляясь перед Какаши. — Какаши-сенсей! — задыхается Шикамару. — Вы должны… Там… Сакура… — Шикамару, отчет, — приказывает он. Генма и Тензо приземляются позади, оба настороже и готовы к действию. Что бы ни случилось, он надеется, что ему не понадобится их поддержка. Он надеется, что это что-то незначительное, вроде сломаного пальца или вывихнутой стопы. Что-то, что можно легко исправить. — Харуно… — Шикамару качает головой, собираясь с мыслями. — Харуно Юрико вызвала Сакуру. — Ладно…? По какой-то странной причине имя Харуно Юрико кажется ему знакомым, но Какаши не уверен, где его слышал. Харуно Юрико? — Сакура назвала её Юрико-обо-сама, — говорит Шикамару. — Разве Харуно Юрико не та гражданская, о которой упоминал Асума? Та, которая переспала почти с каждым лордом, у которого была хоть капля власти? — Спрашивает Тензо. Юрико — кто-то плохой? В конце концов, Харуно — торговый клан, и если бы с ними было что-то не так, Генма или Аоба уже знали бы. Нужно ли ему идти за Сакурой? — Сакура пошла с ней, но что-то было не так. — Шикамару хмурится. Он пристально смотрит на Какаши. — Сакура дернулась, когда увидела Харуно Юрико, а когда та сказала, что им нужно решить дела клана, она выглядела испуганной. Я пытался остановить её, но Сакура все равно согласилась пойти. — Согласилась? — Если она подчиняется главе клана, то значит, она все еще считает себя Харуно. И честно говоря, Какаши не был так уж удивлен. В конце концов, Сакура была Харуно гораздо дольше, чем Хатаке, хоть это все еще причиняло боль, — …согласилась, — повторяет Какаши с кривой улыбкой. Чувство, когда выбирают не тебя… Ах, вот, что чувствовала Сакура, когда он сосредоточился исключительно на мальчиках. — Согласилась, — невозмутимо отвечает Генма. — Ты же не думаешь, что она выбрала их вместо тебя, Какаши? Генма прыгает на ветку Какаши и толкает его локтем в ребра. — Я уверен, что она просто не понимает, что теперь считается Хатаке. Наверное, Генма прав, решает Какаши. Тем более, он лучше разбирается в мыслях и чувствах людей. Если так, то почему дела клана так напугали её? — Ох, — Тензо замирает, резко выпрямляясь. Его лицо белее снега. — Юрико Харуно — та женщина, что разрушила карьеру Иваши, Котецу и Идзумо, навсегда понизив их до чунинов. — Это она пыталась запретить Энсуи быть шиноби? — Спрашивает Генма, и Тензо кивает. — Тогда… она скорее всего… пошла не добровольно. Что, если над ней издевались не только родители? Его желудок сжимается от мысли, что Сакуру держат против её воли. Что, если дела клана это просто фраза, которую они используют, чтобы… Сакура — куноичи Конохи, она физически сильнее любого гражданского, но она не будет… не сможет использовать силу против своих обидчиков. — Я… Мне нужно найти Карасуки-оба-сан.

***

— Нет! Юрико-оба-сама! Пожалуйста! — кричит Сакура. Её пальцы зарываются в землю, отчаянно пытаясь остановить женщину, тянущую её к глициниям. — Если бы тебя не было, моя жизнь была бы намного лучше. — Юрико-оба-сама хватает её за волосы, рывком поднимая голову. — Если бы она вышла замуж за Тачибану и объединила бы наши дома, мне бы не пришлось раздвигать ноги пред этими грязными лордами, чтобы восстановить нашу репутацию. Она гладит лицо Сакуры. — О, но, конечно же, ей было просто необходимо переспать с мужчиной, которого она даже не любила! Необходимо было зачать тебя, — Юрико-оба-сама держит её за шею так крепко, что, наверняка, останутся синяки. Её легкие вздымаются, грохоча в ребрах, мир крутится перед глазами, пока Сакура изо всех силы пытается разжать пальцы Юрико-оба-самы. — А кому, по-твоему, пришлось вмешаться после того, как её помолвка была расторгнута? Все, что мне пришло сделать, чтобы нас не пинали, как дворовых собак, и не обращались с нами как с грязью. Ты знаешь, как много карьер разрушило твое рождение? Наши деньги, доверие, нашу репутацию. — Пож- ста, — с трудом шепчет Сакура онемевшими губами. — Мне оч- ь жаль. Она видит дверь, которая выглядывает из кустов, которая ждет её. Она пытается не поддаваться успокоительным, которые ей вкололи, но не может. Она должна была бежать, бежать, пока могла, но если бы она это сделала, Юрико-оба-сама пошла бы за Шикамару. После всего, что он для неё сделал, она не могла позволить Юрико-оба-саме разрушить его жизнь. На этот раз она сама выбрала свою судьбу. Её швыряют в открытую дверь, и она падает в яму. Сакура катится вниз по лестнице и слышит, как захлопывается дверь, пока она лежит в холодной грязи. Несмотря на то, что это была всего лишь выкопанная яма, Юрико-оба-сама попыталась воссоздать подвал. Ей нужно найти отличия. Сенсей учил её, сосредотачиваться на мелких деталях, которые отличаются, и держаться за них. Генма учил её сосредотачиваться на людях, которых она любит. Она выдержит, ради Шикамару. Лабораторный стол в центре выглядит так же, как в подвале. — Папа, пожалуйста. На этот раз я сделаю все правильно! — Умоляет она. Почему её руки такие слабые? Почему она падает после ста отжиманий? — Когда-нибудь тебя поймают, — говорит Папа и кладет её на стол, связывая руки. — Они будут задавать вопросы, и когда это случится, ты скажешь мне спасибо за то, что я подготовил тебя. Она должна, ради сенсея- Он разворачивает свой набор скальпелей. — Мы начнем с малого, и ты никому не расскажешь, что сегодня произошло. — Вытащив самый маленький скальпель, он опускает его ей на предплечье. — А теперь расскажи, что сегодня вам рассказывал Ирука-сенсей. Сакура чувствует, как рычит Иннер в её сознании, и этот звук выводит её из оцепенения. — Считай. Сколько пуговиц на твоей рубашке, — говорит Иннер, пытаясь удержать её в сознании. — Сколько мисок с собачьей едой стоит на кухне. Дрожь страха пробегает по её телу. Ногти впиваются в ладонь, оставляя крошечные полумесяцы. — Двадцать пуговиц. Семь мисок под раковиной. Пять мешков с кормом для собак. — Страх — это хорошо. Страх показывает, что ты жива. Не позволяй ему управлять тобой, — Райдо кладет её руку себе на грудь, и она чувствует, как бьется сердце. — Держись за свою цель, и страх никогда не собьет тебя с пути. Помни, ты гораздо сильнее страха. Она сможет сделать это. Она больше, чем воспоминания из детства. — На полках сенсея сто сорок две книги. Она закрывает глаза и посылает импульс Иннер. Отец Ино научил её успокаиваться, соединять свое внутреннее «я» с внешним. Вот только стук сердца, который должен был успокоить её, теперь ощущается как петля на шее. Сакура крепче сжимает кулаки. Пожалуйста. Ей нужно- Кровь капает с ладони, горячие капли стекают по ноге, её дыхание обрывается и она разваливается.

***

Какаши несется по деревне, не заботясь о том, что это считается дурным тоном. Он быстро сигналит АНБУ для проверки личности, надеясь, что они не остановят его для более тщательной проверки. Почему он вообще думал, что Сакура хочет быть Харуно? Он сигналит чакрой, посылая сигнал «срочно», когда очередная команда АНБУ пытается остановить его. Канцеляры устроят ему настоящий ад за использование сигналов чрезвычайной ситуации вне миссии, но это та цена, которую он охотно заплатит, если это будет означать, что Сакура будет в порядке. Карасуки сидит за столом, когда он шуншином перемещается в главный дом. — Карасуки-оба-сан! — Говорит Какаши, испытывая огромное облегчение от того, что нашел её в первом же месте, он котором он подумал. — Убери свои грязные сандалии с моего татами! — Это Сакура-чан, оба-сан. Харуно забрали её, — Какаши сопротивляется желанию поерзать под пристальным взглядом Карасуки. — Там был Нара Шикамару. Он считает, что Харуно заставили её идти с ними. Карасуки делает длинную затяжку, выдыхая дым в комнату. — Ты хоть представляешь, кто такие Харуно? Кроме того, что они — один из самых влиятельных торговых кланов. Если они пришли за Сакурой, и она пошла с ними, то мы ничего не можем сделать. Лишь ждать, когда она вернется. — Я не верю, что- — Клан Харуно контролирует большую часть поставок риса и именно к ним прислушиваются Дайме и его свита. Возможно, десять лет назад они и были в немилости, но с тех пор все изменилось, благодаря умелому управлению Харуно Юрико. — Карасуки стряхивает пепел с хизары и делает еще одну затяжку. — Клан Харуно — гражданский клан. Даже если я соберу совет, единственные люди, которые смогут повлиять на Харуно — Королевский Гражданский Совет. Они даже слушать не будут Совет Шиноби. — Сакура — куноичи. Она не попадает под юрисдикцию КГС! — Ты думаешь, я не знаю?! — Карасуки хлопает ладонью по столу. — Но твоя ученица пошла с ними. Это значит, что она заявила о себе, как о Харуно. — Тогда… тогда что нам делать? Что бы ни сказала Карасуки, он не позволит Сакуре оставаться там. Он похитит её и плевать на последствия, и единственная причина, по которой он не будет этого делать сейчас заключается в том, что он все еще хочет остаться её учителем, её опекуном, её отцом. Шиноби, проникший на клановую территорию — это не то, на что Цунаде может закрыть глаза. Особенно, если этот клан гражданский. И Какаши не готов отдать Сакуру в руки Генмы или Райдо. — Клан Тачибана контролирует поставки древесины в Коноху. Они — единственный клан, кроме Харуно, который может повлиять на КГС. Ладно, он может с этим работать. Тачибана у него в долгу, и он, черт побери, заберет этот долг, если понадобится.

***

Сакура кричит, её пальцы цепляются за деревянную дверь. — Это просто дерево! — Кричит Иннер. Она едва слышит её за ревом папиного голоса. — Это все не по-настоящему! — Вопит Иннер. Сакура пытается. Она делает вдох и задерживает дыхание, как учил Генма. Её тело дрожит, во рту металлический привкус.  — Можешь сказать мне, что это за мышца, Сакура? — Она чувствует боль в бедре, запах свежей крови повсюду. Кровь капает с пальцев, там, где раньше были её ногти. — Давай же, Сакура. Ты ведь знаешь, правда? Мне же не нужно наказывать тебя снова? — О, как мило. Ты пытаешься выбить дверь как какая-то крестьянка? Ты думаешь, у тебя получится? — Спрашивает Юрико-оба-сама. — Разве успокоительного не было достаточно? — Медик сказал, что это щадящий препарат. Но с другой стороны, если бы она потеряла сознание, было бы не так весело. Юрико хмыкает. — И то правда. Кавадзаки будет проще, когда она в таком состоянии. — Ты стала такой толстой. Неужели ты думала, что Саске-куну понравится такая жалкая дура, как ты? Когда я была в твоем возрасте, самые красивые мальчишки деревни соперничали за мое внимание. — Мама с усмешкой пинает её в живот. — У тебя даже нет друзей. Какая же ты жалкая. Сакура хнычет, не реагируя, когда Юрико пинает её в живот, копируя тень воспоминания. — Не волнуйся. У тебя есть шанс вернуть клан Харуно туда, где мы были до твоего рождения. Как чудесно ты будешь выглядеть на суде. С этими розовыми волосами. Тебе будет так весело с Кавадзаки. — Попробуй посветить на нее зеленой лампой. Я слышала от Норико, что она начинает визжать как резаная свинья. — Правда? О, превосходно. Дайте мне лампу! Я должна это увидеть. — Не волнуйся, Сакура, — руки папы загораются зеленым светом. — Как только ты научишься сопротивляться пыткам, ты никогда не сломаешься. Ты всегда сможешь вернуться домой. Его чакровые скальпели впиваются в её плоть. — Нет, Папа! — Плачет Сакура. Крови нет, но бедра горят под папиными руками. — Скажи, какую мышцу я только что порезал? — Г- гре- гребенчатую, — выдыхает она. — Я думал, что учил тебя лучше, чем это, — вздыхает он. Скальпель снова вонзается в её плоть, агония пронзает её. –Вот это гребенчатая мышца. А теперь, надо тебя наказать. — Я буду хорошей, папа, — скулит Сакура. — О боже, кажется, я нашла свой новый любимый звук, — смеется Юрико.

***

— Тачибана-сама, — Какаши опускается на колени перед мужчиной. — Услуга, которую ты предложил шесть лет назад, я пришел, чтобы потребовать её. Он смотрит на Тачибану Хидеки, его когда-то голубые волосы теперь седые. — О какой услуге ты просишь? — Клан Харуно забрал мою уче- мою наследницу.

***

Кто она? Где она? Она карабкается вверх по лестнице, не обращая внимания на капающую изо рта жидкость. Дерево не поддается. Ей нужно… Будь сильной, как ветер. Будь непреклонной, как скала. Властной, как огонь. Гибкой, как вода. Она несколько раз бьет в дверь, её чакра реагирует на каждую мысль. Она сильная, как ветер. Непреклонная, как скала. Её чакра собирается в кулаке, на этот раз пробивая дерево. Она пролезает в дыру, не обращая внимания на то, что осколок царапает её предплечье. Страх — это хорошо. Спотыкаясь, она пересекает двор и останавливается, подбирая разбросанные сюрикены и кунаи. В коридоре на неё кричит женщина, со светлыми волосами. Ты сильнее, чем страх. Она бросает сюрикен, лениво подбирая подсумок с полки. Она всаживает кунай глубоко в дерево и ткань, пригвождая женщину к стене. — КАК ТЫ СМЕЕШЬ?! — Кричит старуха с другого конца комнаты. — Ты грязная сука! Как будто то, что из-за тебя мы потеряли земли, дом и престиж было недостаточно! И за ЧТО? За одну жалкую ночь! А теперь ты- Она бросается на женщину. Её кулак врезается в её живот. Старуха давится слюной, нефритовый зан соскальзывает с безупречно уложенных волос, разбиваясь о деревянный пол. Недостаточно. Она должна кричать. Она снова бьет её, на этот раз в плечо, и под костяшками пальцев раздается приятный слуху треск. Её сердце бешено колотится, но она чувствует спокойствие, как будто занимается чем-то обыденным. Она должна что-то чувствовать: страх, гнев, счастье… Ничего нет. Кто она? Почему ей так сильно хочется ударить эту женщину? Старуха кричит, и в комнату вбегают мужчины, пытаясь оттащить её. Она взмахивает кунаем, полосуя по одной из рук, и раня другого в грудь. Они не такие же, как она. Они не обучены. Она поднимает кунай, изучая женщину. Если она всадит его в её глаз, то, может быть, тогда она что-нибудь почувствует? — Сакура-чан! Глаз это слишком просто. Может, полоснуть её по лицу? Или- — Сакура-чан, прекрати. Сакура. Звучит знакомо. Её тело против воли застывает. Она видит странную тень под ногами. Почему её тень длиннее, чем должна быть? Большая рука накрывает её руку, другая обвивается вокруг талии, оттаскивая от женщины, и огромная масса меха закрывает обзор. — Сакура-чан, ты можешь прекратить. Харуно Юрико больше не сможет причинить тебе боль. Кто такая Харуно Юрико? Кто она? Она… — Сакура-чан, вернись ко мне, — говорит седовласый мужчина. Дрожь в его голосе кажется ей странной. Почему? Собака скулит, облизывая её пальцы. Она должна знать эту собаку. Она знает её. Это собака… Она… В голове ни единой мысли. Спросить, она должна спросить. Она открывает рот, но внезапно ей кажется, будто горло что-то сдавило. Где она? Она видит, как седовласый мужчина крепко обнимает её, прижимая к себе так сильно, что она не может пошевелиться. Она видит, как брюнет тащит блондинку прочь, а сенбон у него во рту подпрыгивает вверх-вниз почти сердито. — Тебя зовут Сакура, ты в Конохе. Сегодня двенадцатое ноября. Сейчас семь утра, мы должны были приготовить пельмени на завтрак, но ты опоздала. Теперь ты в безопасности, — говорит мужчина с маской на лице. — Ты бесполезная, никчемая куноичи, ты никогда ничего не добьешься. Но с этим, ты сможешь прожить какое-то время, — Папа обхватывает её лицо своими ладонями и вытирает слезы. — Я должен дать тебе инструменты, которые никто не дал Нобу! Он умер в той камере, потому что не смог вынести пыток. Но ты! Ты сможешь! — Тебя зовут Сакура, ты в Конохе. Сегодня двенадцатое ноября. Сейчас семь утра, мы должны были приготовить пельмени на завтрак, но ты опоздала. Теперь ты в безопасности, — повторяет мужчина. Сакура. Постепенно, онемение проходит. Она — Сакура. Сакура тупо смотрит на свои руки, затем на Юрико, пытаясь понять, как она выбралась из той ямы. Окику толкает её, и она инстинктивно цепляется за её мягкий мех. Чувствуя, что теперь она более менее контролирует себя, сенсей ослабляет хватку, и она поворачивается лицом к кричащей женщине, которую держит Генма. Держись за свою цель. — … она Харуно. Она принадлежит нашему клану. — Нет, — тихо говорит Сакура. Никогда не показывай им, что ты боишься, — всегда напоминал ей Райдо. Поэтому она поднимает голову прямо, хотя все, чего ей хочется — это спрятаться в мехе Окику и уйти отсюда. — Нет, — говорит она дрожащим голосом, глядя на Юрико. Сакура напрягает плечи, отказываясь кланяться. Она — Сакура, гордая куноичи Конохи. — Я… Я от-отказываюсь от своего клана. — Её руки разжимаются, и кунай со стуком падает на землю. — Я… я лучше буду… буду бес- бесклановой, чем Харуно. — Нет, — говорит сенсей. В его глазах застенчивая и торжествующая ухмылка. — Ты — Хатаке. Юрико стряхивает руки Генмы. Кровь, запятнавшая её лицо и дорогое ципао, придает ей еще более сумасшедший вид. — Только подожди, когда КГС и Дайме узнют об этом, Харуно Сакура никогда- — По законам Конохи, ты спровоцировала её. Сакура-чан имела полное право дать отпор, — говорит сенсей. Юрико усмехается, её губы кривятся. — И ты думаешь, что они послушают Убийцу Друзей Какаши, ха? — Нет, скорее всего, нет. Но они послушают меня, — говорит синеволосый мужчина, выходя из тени. — О, как мило с твоей стороны ворваться в мой дом без приглашения, Тачибана. — Хм. Как ты думаешь, что скажут КГС и Даймё, когда узнают, что благородный клан Харуно издевался над ребенком другого клана? — спрашивает сенсей. — Сакура принадлежит Харуно! Он разворачивает свиток с печатью хокаге и бросает в неё. — Сакура Хатаке вот уже как два месяца. Юрико бледнеет при виде официальной печати на свитке. — Я позабочусь о Харуно, Хатаке, — кивает Какаши Тачибана. Генма отпускает Юрико и отступает к двери, Шикамару следует за ним. — Спасибо, Тачибана-сама, — сенсей кланяется, и Сакура позволяет ему подхватить себя на руки. Она прижимается лицом к его жилету, боль в костях и теле не заглушает боль в голове. Сакура. Все, что ей нужно — быть Сакурой, гордой куноичи Конохи. Это хорошо, да? Она… Сакура, да? Пульсация в голове усиливается, боль пронизывает насквозь. Она задыхается. Слишком больно, чтобы терпеть. Неужели ей всегда придется бороться? Когда все это закончится? Она судорожно вздыхает и позволяет темноте овладеть собой.