Ранний Летний Дождь (Early Summer Rain)

А ведь она только начала снова улыбаться, думает Какаши, обнимая Сакуру. Он поднимает её на руки, прижимая голову к своей шее, чтобы она не упала. Прыгая по крышам, он никак не может перестать волноваться, что она не сможет оправиться от этого. Возможно, так она сможет навсегда порвать отношения со своей… семьей. Он пытается утешить себя, но не получается. Сама мысль о том, что её родственники опустились так низко, что издевались над членом своей семьи, невероятна. Да, возможно, он не пришел на вызов тети, возможно, он не вернулся в комплекс даже после смерти Минато-сенсея, но эти небольшие пакеты с одеждой или продуктами, случайные кунаи и сюрикены у него на кровати, так удачно подобранные миссии; Какаши всегда знал, что его клан по-своему присматривал за ним. Она сильная, упрямая. Она оправится, правда же? Какаши спотыкается на полушаге, крепко прижимая её к себе, не в силах отогнать воспоминания о её пустом безэмоциональном лице, когда она била Юрико. Пустые глаза, которые смотрели на него без единого проблеска узнавания. Он был таким же после смерти Минато-сенсея. Он разделился на две части, не в силах справиться с потерей еще одного члена стаи, и ему удалось восстановиться лишь спустя годы. С ней будет то же самое? Застенчивые улыбки, которыми она его одаривала, когда он угощал её шоколадом, сосредоточенный взгляд, когда ела умебоши. Она обязательно оправится, яростно говорит он себе, потому что от альтернативы у него болит сердце; потому что раньше он сомневался в ней, сомневался в её способностях, но она каждый раз снова и снова показывала свою настойчивость и мужество. В этот раз ей нужно, чтобы он поверил в нее. Он проскальзывает в их квартиру, нинкены расступаются, хоть и следуют за ним по пятам, когда Какаши направляется в её спальню. — Семпай? Какаши пытается сосредоточиться, очищая её раны. Пытается не обращать внимания на кровь на своих руках. Кровь. — Какаши? Кровь Рин стекает по его рукам. Он задыхается, его сердце бьется слишком быстро. Кровь- Какаши в панике отшатывается. Он должен смыть кровь. Должен- Он бежит к раковине, срывая перчатки, и яростно трет руки. Ярость и отвращение к себе кипят под кожей, готовые вот-вот взорваться. Это все не по-настоящему. Рин улыбается ему, кровь окрашивает её зубы. — Спасибо. — Хватит, Какаши, — говорит Райдо. Руки Райдо сжимают его. — Успокойся. Ты помнишь, где находишься? Какаши заставляет себя сделать глубокий вдох и отрывисто кивает. — Я в порядке, — хрипло говорит он. Губы Райдо растягиваются в кривой улыбке, и Какаши понимает, что не может на него сердиться. Наверное, он уже не первый раз терялся после триггера, неважно насколько коротким или быстрым тот казался. — Двенадцатое ноября, Коноха, район «Изуна», шестой этаж, наша квартира, кухня. Райдо тянет его в объятия. — На мгновение мне показалось, что мы тебя потеряли. — О, скорее всего так и было, — говорит Какаши осуждающим тоном. Сегодня была не слишком комфортная ситуация, думает он, но не говорит вслух. Как он собирается заботиться о Сакуре, если не может позаботиться о себе? Он сползает вниз, прислоняется к шкафам и обхватывает голову руками. Может быть, он должен был отдать все в руки Райдо и Генмы, может, он должен был прийти раньше. Её кулаки были в крови из-за ударов в дверь, ударов Юрико, борьбы с этими мужчинами. Если бы он пришел раньше, если бы ему было насрать на последствия, если бы он просто ворвался в комплекс и забрал её оттуда, тогда, возможно, она не- Райдо садится рядом, и тепло его тела прогоняет холод, сковывающий внутренности Какаши. — В этом нет ничего постыдного. Нет ничего постыдного в том, чтобы иногда терять себя. Я тоже иногда теряю себя, как и Генма. Мы — шиноби. Это было прописано в договоре о приеме на работу, — он берет руки Какаши и кладет в них чашку горячего чая. — Ты становишься лучше. Приступов не было уже давно. Сегодня был отвратительный день, и ты справился, ты все сделал правильно. Этим можно гордиться. Какаши пялится на свои руки, красные и исцарапанные. Все это было бы неважно, если бы у него не было кого-то, о ком он должен заботиться. Кого-то, кто нуждается в стабильности, которая была у Генмы и Райдо. Он никогда в жизни не поступал правильно. Он научил Саске Чидори, прежде чем научил его ценить своих товарищей. — Я не могу, — говорит он. Он не может поступить так с Сакурой, его образ жизни и нестабильная психика разрушат её жизнь, как это произошло с Саске и Наруто. Блондинистый малыш тянется к нему, пуская пузыри. Большие голубые глаза превращаются в щелочки, когда слюнявый рот улыбается, обнажая один единственный зуб. — Можешь, — говорит Райдо. — Ты делаешь это уже два месяца. Седьмая Команда продержалась всего три! Какаши заставляет себя дышать, сжимая чашку пальцами. Райдо вздыхает и проводит рукой с мед-чакрой по его раненым рукам. — Посмотри на Сакуру. Она становится прекрасной куноичи. Работая над собой и своими проблемами, как и ты. Никто не поможет ей в этом лучше тебя. И никому из нас она не доверяет больше, чем тебе. Какаши вздрагивает. То, как доверяет ему Сакура, совсем не похоже на то, как ему доверяет Тензо. Формировать её личность, помогать определиться с будущим. Как Ирука все это делал? Как он справлялся с таким доверием? — Просто не нагружай себя, — говорит Райдо, похлопывая его по руке. — Два месяца превратятся в год, один год в несколько, и ты даже не заметишь. Когда дела будут идти плохо, я и остальные поддержат тебя, как сегодня. Ты не справишься в одиночку… Он делает паузу и сильно бьет Какаши локтем. — Но ты и не будешь один. Для этого и существуют команды, верно? Какаши хихикает. Он делает глоток чая, чувствуя, как постепенно тревога притупляется, и к тому времени, когда он допивает чай, Какаши чувствует, что он больше не та тень ниндзя, которую может прогнать свеча. Он встает и ставит чашку в раковину. Во время приступа Какаши не заметил, что вся команда собралась на кухне, чтобы перекусить, пока Тензо и Паккун сидели за столом, глядя на него. — Как она? — Спрашивает Какаши у Тензо. — Легкие ссадины. Два сломанных ребра, большой синяк на животе. Синяки на лице, руках и ногах. Я думаю, они пинали её, и не один раз, — отвечает Тензо. — Ничего такого, с чем я бы не справился. Хотя, возможно, вам нужно будет уменьшить нагрузку на тренировках, как минимум в течение трех дней. Какаши кивает и заставляет себя пройти в ее комнату. Должно быть, Хисае приходила, потому что кто-то снял с Сакуры одежду и вымыл. Он знал, что никто из мужчин не сделал бы этого без крайней необходимости. Он подтягивает ее розовое одеяло к подбородку и укутывает, убирая руками волосы от лица. Ее волосы мягкие, больше не пахнут собачьим шампунем, которым она пользовалась, когда ее родители были живы. Ее лицо стало круглее от еды, которой Генма постоянно кормил её. Он трогает ее висок, медленно поглаживая. Сакура — самый сильный человек, которого он знает, после Анко и Ибики. Она оправится от этого и все будет хорошо. Минато-сенсей тоже сделал для него нечто подобное. Оттащил его от гражданского и крепко держал, даже когда он сопротивлялся и кричал. Его большой палец дрожит, и он сжимает кулак, пытаясь не обращать внимания на страх, охвативший его. — О какой чести ты говоришь?! — метался он, впиваясь когтями в руки Минато-сенсея. — Да пошел ты, со своей честью! Он плохо пережил смерть отца, точно так же было со смертью Обито и Рин. Бессонница, которая не давала ему уснуть в течение нескольких дней, горе, поглотившее его, и приступы паники, которые лишь усилились в Анбу. Он ни разу не поблагодарил Минато за то, что он был рядом, слишком погруженный в свои мысли, чтобы понять, что тот для него значил. Минато-сенсей улыбается ему, уголки его глаз знакомо морщатся. Его рука нежно взъерошивает его волосы, и, хотя Какаши фыркает, он не отодвигается. — Я всегда буду рядом с тобой, Какаши-кун. Всегда. Какаши поднимает взгляд, отводя взгляд от окна и глядя в зеркало на столе. Его глаза… они прямо как… Он смотрит на Сакуру, чувствуя тихое теплое чувство, шевелящееся в его груди, желание защищать, которое он испытывает к своей последней оставшейся ученице. Его глаза такие же, какие были у Минато, когда тот смотрел на него. — Не забудь свой бенто, сынок. — Сакумо держит темную лакированную коробку и улыбается. Такие же, как у его отца. Родительские. Отец. Он думал об этом незадолго до того, как нашел оба-сан, не так ли? Чувства переполняют его изнутри, поглощая с головой. И теперь это не просто слова. Ах, наверное, это любовь, думает Какаши, глядя на Сакуру. Нет, не только по отношению к ней. Прошло всего несколько месяцев, но Наруто и Саске успели пробраться к нему в сердце. Сейчас он уже ничего не может сделать для Саске, но для Наруто, есть еще много вещей, которые он может сделать для него. Он встает, глядя на распластавшихся по полу собак. — Присмотрите за ней, — говорит он, и Окику фыркает. — Конечно. Остальные не отвечают. Какаши не волнуется, в конце концов, они были с ним в его самые худшие дни. Они знают, что делать. Когда он возвращается, кухня пуста, и впервые за более чем десять лет он достает пустой свиток, чтобы начать письмо. «Привет, Наруто, Надеюсь, ты ешь овощи. Помни, тебе нельзя питаться одним только раменом…

***

Сакура чувствует теплый мех на своей коже, влагу на лице. Боль в голове сменилась на легкую пульсацию. Слышно стук гвоздей, вокруг пахнет собаками. Мокрый нос тычется в её пальцы, и масса меха шевелится. Она приоткрывает глаз и Окику облизывает её лицо, тычась носом в щеку. — Привет! — радостно тявкает она. Она тупо смотрит на Окику, пока собака справа не подходит ближе. Ухей смотрит на неё своими глазами-бусинками. — От тебя все еще пахнет грустью, — говорит Ухей. Он подсовывает голову ей под пальцы и упирается макушкой в плечо, так что её пальцы вцепляются в его мех. — Погладь меня. Тебе станет лучше, если ты погладишь меня. Он подталкивает ее, пока ее пальцы не дергаются в чем-то, похожем на ласковое движение. — Ааах, да, вот это место. — Хвост Ухея виляет и врезается в морду Акино, который в ответ начинает жевать хвост. Бисуке лежит на своем любимом месте — груди и смотрит на нее. Что бы ни случилось, она вымоталась, как после долгой тренировки. Она пытается вспомнить хоть что-то, но в мыслях лишь темные пятна. Что случилось? Она медленно моргает. Ее занавески развеваются от внезапного ветра, открывая сумеречное небо. Она едва может различить деревья в темноте, лишь слышит шелест листьев. Сейчас ночь. Почти полночь, — думает она. Иннер устрашающе молчалива, и, несмотря на то, что Сакура несколько раз желала, чтобы Иннер не существовала, ее внезапное молчание странно. Будто зияющая пустота внутри. — КАК ТЫ СМЕЕШЬ?! Ты грязная сука! Как будто то, что из-за тебя мы потеряли земли, дом и престиж было недостаточно! И за ЧТО? За одну жалкую ночь! Она задыхается, в ушах ревет кровь. Сэнсэй был там и видел, как она ударила гражданского. Ужас захлестывает её, и Сакура хрипит. — Сделай медленный и глубокий вдох, — говорит Райдо. Только страх увидеть его снова заставляет ее хвататься за воздух. Они будут так разочарованы в ней, разочарованы тем, что она использовала навыки, которым они её обучили, так неправильно. Разве она может снова встретиться с ними лицом к лицу? Нет, наверное, нет. Сенсей бросит её. Она недостойна быть наследницей сенсея, недостойна быть куноичи, недостойна… Внезапная боль в руке вырывает ее из вихря мыслей, и Бисуке опускает её, рыча: — Ты снова с нами? Она кивает, и он садится рядом с ней. — Теперь сделай глубокие, медленные вдохи, — говорит он. Сакура следует его инструкциям, с радостью передавая кому-то другому контроль над ситуацией. Она — неудачница, ошибка, неспособная сделать что-либо правильно. Она устала жить и бороться. — Сакура-чан? — Сенсей просовывает голову в дверь, а затем подходит к ней. — У вас все в порядке? — У щеночка началась гипервентиляция, — отвечает Бисуке. Окику двигается, давая сенсею возможность сесть рядом с ней. — Хочешь поговорить об этом? Поговорить о чем? О том, что она неудачница? Разочарование, как всегда говорил ей отец? Сакура проглатывает свои мысли и смотрит в сторону. Если он бросит ее сейчас, никто не будет его винить. Она ждет, что он что-то скажет, но он не говорит — по крайней мере, не те слова, которые она ждет. Сенсей кладет ей в руку шоколадку, и она молча смотрит на него. — За что? Я не… я ничего не сделала. Сенсей гладит ее по голове. — Разве ты не помнишь? Ты противостояла собственным страхам. — Он дает ей еще одну дольку шоколада. — И это за то, что ты справилась сама! Сенсей так тобой гордится! — Гордится? — Недоверчиво повторяет Сакура. — Очень горжусь! Не только я, Генма и Райдо тоже! — Он сильно взъерошивает ее волосы. — Мы очень гордимся твоей храбростью. — Но… я избила гражданского. — Нет. Ты защищалась. Тебя спровоцировали, и тебе пришлось защищаться. Ты не виновата. Она смотрит на шоколад. Тяжесть слов, которые она не может произнести, обжигает горло. На глаза наворачиваются слезы, сенсей вытирает их. — Я… правда Хатаке? И это не просто потому что… потому что я ваша наследница? Он чешет затылок. — Маа… по закону ты все еще Хатаке, и это твоя официальная фамилия, поэтому можешь поменять все документы и указать, что ты Хатаке Сакура. Но неважно, сделаешь ты это или нет, это ничего не изменит. Бесклановая, Харуно, Хатаке. В зависимости от того, что ты предпочитаешь. Так чего именно ты хочешь? Клан Харуно никогда не был добр к ней. Она понимала, что политика, связанная с ее рождением, помешала им полюбить ее. Однако неприязнь к кланам в целом была бы равносильна неприязни ко всем шиноби. Логически она это понимала. — Тебе не нужно принимать решение сейчас, если ты не хочешь, — мягко говорит сенсей. — Никто не будет заставлять тебя делать выбор. Он толкает ее обратно на футон и подталкивает одеяло. — Сейчас еще полночь, поспи немного. Не думай, что я позволю тебе поблажки только потому, что ты заслужила две шоколадки. — Он усмехается. — Завтра утром тренировка. Сакура лежала, глядя в потолок. Она выбралась, оставила их. Было ли это правильным решением? Харуно контролировали торговлю рисом, и могли с легкостью усложнить жизнь сенсею. Разве она не хотела защитить его? Вместо этого она лишь нарисовала мишень на его спине. Она сгибает пальцы, водит ногтями по короткой шерсти Ухея и находит утешение в почесывании его спины. Она думает обо всем, что ей пришлось вынести. Так долго терпеть — не жизнь, а выживание. Сакура не думала, что сможет вернуться к такому, умолять, чтобы они забрали её. Никакого больше подвала под деревом, никаких цепей. Сенсей назвал это абьюзом. Сакура знала, что обозначает это слово. Сузуме-сенсей посвятила этой теме целый семестр в академии. Но можно ли называть это абьюзом, если их действия и гнев были справедливы? Что, если смена её имени изменит и сенсея? Харуно, несомненно, нацелятся на Хатаке. Сакура боялась думать о том, что сенсей или его клан могут сделать с ней, если Харуно решат напасть на них. Иногда в темноте ночи она все еще могла видеть носилки из подвала, с блестящими металлическими застежками. В конце концов, глаза Сакуры закрылись, поддавшись истощению, и собаки прижались ближе.

***

Утро наступило быстрее, чем хотелось бы Сакуре. Снаружи было слышно, как сенсей опять напевает какую-то мелодию, а из открытого окна доносился запах жареной рыбы. Она садится, наслаждаясь свежим утренним воздухом, птицами, поющими солнцу, и теперь Сакура думает, что все еще вчерашние сомнения глупы. Хатаке — клан шиноби. Да, Харуно могли бы напасть на них, но это будет считаться провокацией. Это будет означать, что теперь Харуно будут открыты для возмездия. Гражданские кланы, возможно, не были такими уж беспомощными, как хотелось думать деревенским или клановым шиноби, но ниндзя-кланы были гораздо безжалостнее. И сенсей ни разу не давал ей повода усомниться в нем, со времен экзамена на чунина. Если она сменит фамилию, ничего не изменится. То же самое, если она решит остаться бесклановой. Сакура встает, складывает футон и засовывает его в шкаф. На кухне сенсей в своем черепаховом фартуке, который он украл у Гай-сенсея, жарит рыбу на завтрак. На диване Генма точит свои сенбоны, пока Райдо стоит у барной стойки и жалуется на то, что сенсей всегда готовит одно и то же. — Доброе утро, Сакура-чан! — Говорит Райдо с улыбкой и протягивает ей поднос. — Поставь его на стол, пожалуйста. Он закрывает рисоварку и достает пачку натто*. — Генма, ты будешь натто или водоросли? — Натто! Генма собирает свои сенбоны, аккуратно складывая их в одному ему известном порядке. Кофеварка пищит, оглашая, что все готово, и Райдо наливает четыре кружки. — Ты ведь ешь натто, верно? — спрашивает он, протягивая ей кружки. Она берет их, но останавливается перед сенсеем. Нет никаких причин ждать. Её ответ не изменится ни сегодня, ни через год. — Сенсей? — говорит она. Что если все изменится, что, если… Она обрывает мысли, отказываясь позволить своей неуверенности снова взять вверх. Сакура смотрит на сенсея, расправляя плечи. — Я бы хотела стать Хатаке, если вы не против. Пожалуйста. Сенсей протягивает сковородку Райдо, не сводя с неё глаз. — Подожди минутку, — говорит он, и уходит в свою комнату. Райдо и Генма со смехом хлопают её по спине. — Хей, так ты у нас теперь Сакура из Полей, да? — Спрашивает Генма с озорной усмешкой. — То есть, это означает, что… Сенсей появляется из ниоткуда и бьет Генму по шее. — Закончишь это предложение, и я прикончу тебя. — Да я просто балуюсь! — Откашливается Генма и дуется.- Райдооооо! Почему он такой грубый со мной? — Вот, — сенсей протягивает ей заполненный бланк. — Тебе просто нужно поставить свою подпись. При виде кандзи «Хатаке Сакура», она чувствует тепло в груди. Она сама выбрала их, свою новую семью. Не только клан, но и Райдо, и Генму, и Шикамару. Она в последний раз пишет Харуно Сакура, и уголки её губ тянутся от одного уха к другому. Это не последний раз, когда ей придется общаться с Харуно, но теперь… теперь у них нет над ней власти. Сакура не настолько наивна, чтобы думать, что теперь заслужила счастливую жизнь и что все изменится только потому, что она изменила фамилию. Она все еще слабее остальных ребят с выпуска. Её тело навсегда будет слабее, а танкецу меньше чем у них, из-за недоедания и издевательств, с которыми она мирилась. Однако, теперь она сама контролирует свою жизнь. Сенсей протягивает ей шоколад, и Сакура наклоняет голову. — За то, что стала Хатаке? — Шутит она. Сенсей гладит её по голове. — За то, что приняла трудное решение. Неважно, осталась бы ты бесклановой, стала бы Хатаке или даже Нара, сенсей всегда поддержит тебя. Она обнимает его. — Спасибо вам. За все. Он неловко похлопывает её по спине. — Ну-ну, не плачь. Все хорошо. Сакура вытирает слезы. — Это от счастья. *Натто — традиционная японская еда из сброженных соевых бобов. Обладает специфичным запахом и сладко-соленым вкусом с горчинкой, а также, липкой, тягучей консистенцией.

***

Сакура не может перестать разглядывать свое недавно переделанное ID, не может перестать улыбаться, хотя её щеки уже болят. Хатаке Сакура. Осталась лишь одна вещь. Единственное, что она всегда боялась увидеть. — Сенсей? — Она осторожно кладет удостоверение в потайной карман и сухо сглатывает. — Есть… кое-что, что я хочу сделать. — Что именно? — Сенсей приподнимет бровь, радуясь, что может пойти вместе с ней в место, которое пугает её больше всего на свете. Одна вещь, чтобы стать свободной. Держись за свою цель, и страх никогда не собьет тебя с пути. Помни, ты гораздо сильнее страха. Они останавливаются перед домом, в котором она жила последние двенадцать лет. Он стоит нетронутый с самого экзамена. Те же сломанные балки и обвалившиеся стены, полудикий сад, где раньше росли мамины цветы, которые та аккуратно подстригала. Она здесь не потому, что больше не боится. Она здесь потому, что она больше чем страх, больше чем её травмы, больше чем насилие, которое испытала. — Что ты хочешь сделать? — Спрашивает сенсей, выдергивая её из вихря мыслей. — Сжечь. Я хочу сжечь его, — она разворачивается, пытаясь унять дрожь в руках. — Научите меня огненному дзюцу? — Конечно. Сенсей показывает ей печать для катон-но-дзюцу, терпеливо поправляя. После нескольких ошибок у неё получается. Сенсей улыбается ей, его руки складывают цепь печатей, которую она раньше никогда не видела. Стянув маску, он разбрызгивает капли масла по всему дому, а затем расклеивает печати с фуиндзюцу по периметру. — Чтобы огонь не вышел за пределы, — говорит он. — Готова? Сакура пытается унять дрожь, её печати неидеальны. Затем она поднимает два пальца ко рту, огонь поднимается вверх, к горлу. Высвобождение огня: Техника великого огненного шара Её огненный шар не большой, он не особо горячий, её чакра выплескивается, пытаясь подпитать его, но масло вокруг загорается вместе с занавесками и разбросанными книгами, и все тонет в огне. Сакура не может оторвать взгляд. Языки пламени вздымаются в небо, поднимая в воздух густой клубящийся дым. Огонь горит несколько часов. Она смотрит, как трескается колонна и пламя окутывает её, как балки рушатся сами по себе. Ей тяжело дышать, лицо горит от жара, но в сердце легкость. Она вышла из ада, думая, что навсегда осталась одна. Её пальцы впиваются в густой мех Окику, рука сенсея лежит на плечах. Но она не одна. Теперь, когда у неё есть они, она никогда не останется одна. Мир не станет идеальным. Жизнь никогда не бывает идеальной, но теперь она сама принимает решения. Она свободна.