Long live the king

Прижимая к груди мужа, Кван Джонок утыкается носом в его светлую макушку и, вдыхая сладкий цветочный аромат, засыпает, разморённый и опьянённый запахом своего омеги и выпитым за праздничным столом вином. Возлюбленный в его руках что-то неразборчиво шепчет сквозь сон, переворачиваясь и утыкаясь лицом в сгиб шеи своего альфы. Мужчина улыбается, не открывая глаз, невесомо целует мужа в висок, сдувая своим дыханием белокурые прядки, пока омега укладывает руку поверх его талии и затихает, нежась в тепле чужого тела. Джонок проваливается в крепкий сон. Впереди у них долгий путь домой. Когда кто-то грубо хватает его за плечи и стаскивает с кровати, альфа, не до конца проснувшись и не до конца протрезвев, сначала не понимает, что происходит. Он разлепляет глаза и видит испуганное лицо мужа, который сидит на постели, кутаясь в пуховое одеяло, альфа оглядывается, замечая две пары рук, сжимающие его предплечья, и, наконец, что-то ударяет ему в голову. Он начинает вырываться, не сдерживая разъярённого рыка. Под вскрики омеги и его слёзные мольбы отпустить альфу двое стражников скручивают руки Джонока, заводя их назад до треска в костях. Альфа шипит, опуская голову от боли, но не перестаёт вырываться. - Как вы смеете!? – рявкает он. – Я – один из наместников Его Величества! Он прикажет повырывать ваши грязные руки, как только узнает! Двери покоев со стуком разлетаются, и внутрь входит невысокий рыжеволосый мужчина. Его сощуренные светло-карие глаза и сведенные на переносице брови заставляют что-то в груди Джонока перевернуться. От страха. - Кихён? – шепчет он поражённо. –Что происходит? Я не понимаю… - Кван Джонок, наместник провинции Сан,ты обвиняешься в измене королю и народу Кёльчона, - громко, грубо и холодно начинает вошедший омега. – Наш король вынес тебе смертный приговор. Его слова незримыми лезвиями повисают в воздухе, звеня в ушах Джонока. Он слышит рваный вздох своего омеги, который, содрогаясь от подступающей истерики и неверия, не смеет пошевелиться. Он слышит стук собственного сердца. Такой тихий, едва различимый. Альфа перестаёт сопротивляться. Обессилено падает на колени, морщась, когда руки в чужой хватке болезненно заламывает. - Отпустите… Пожалуйста… - шепчет омега надломленным голосом, пока по его щекам стекают слёзы. – Отпустите моего мужа. Он ни в чём не виноват. Кихён бросает короткий взгляд на омегу и отворачивается, поджимая губы. Он даёт отмашку солдатам. Джонок рвано вздыхает, когда его тянут наверх, ставя на ноги, и толкают в спину вперёд к дверям, не отпуская. Он поворачивает голову назад, встречаясь взглядом со своим мужем. В последний раз. В небесно-голубых глазах омеги чёрными тучами сгущаются ужас и боль. Джонок отворачивается, улавливая задушенный всхлип, который его сердце на части разрывает. За себя не страшно, страшно за свою семью. Он покорно опускает голову, когда его выталкивают из покоев. Стук захлопнувшихся дверей тонет в душераздирающем крике. Джонок жмурит глаза до тех пор, пока его не уводят куда-то вдоль коридора, достаточно далеко, чтобы стенания его мужа стихли и не отдавались в ушах сотней отравленных игл. Альфа не открывает глаз. Нет никакой необходимости даже ноги переставлять, его волокут как какого-то грязного вора на виселицу. Измена? Что за ерунда? Он за собой такого греха не помнит. Король выслушает его и поймёт, ведь Мин Юнги безжалостен, но справедлив. Мысли рассыпаются, когда его швыряют на пол. Джонок падает на колени, больно ударяясь выставленными перед собой руками, встряхивает головой и оглядывается по сторонам. Он в церемониальном зале. Там, где ещё пару часов назад они славили своего короля. Теперь же здесь непривычно пусто. Мрачно. Столы убраны, украшения сняты, цветы выставлены прочь. Один лишь трон тёмным изваянием возвышается на прежнем месте. А на нём восседает король. В том же платье из тяжёлой серебряной парчи, расшитый звёздами, сгустившимися вокруг неполной луны. Король – посланник Лунных богов на земле.По правую руку от него стоит Кихён, по левую – глава совета наместников Чхве Джисоб. Король на него не смотрит. Держит в руках какие-то бумаги и не отрывает от них сосредоточенного взгляда. Джонок низко склоняет голову, вдавливая лоб в выстланный деревом пол. - Ваше Величество, - выдыхает он. В ответ тишина. Тяжёлая. Как будто перед бурей, которая вот-вот сорвётся и сметёт всё на своём пути. Где-то на фоне Джоноку мерещатся отчаянные крики мужа. - Я не понимаю, чем провинился перед Вами, - в горле першит, и он сомневается: долетают ли до короля его слова. – Я приносил клятву Вам и Кёльчону, и я её не нарушал. - Как легко с Ваших губ слетает ложь, наместник Кван, - скрипучий голос наместника Чхве режет по ушам. – Думали, Вам удастся водить Его Величество за нос так долго? Как самонадеянно и глупо. - Я не понимаю… - Хватит этой лжи! – выплевывает Чхве, не стесняясь повышать голос при короле, тот в свою очередь никак не реагирует, словно бы и не здесь вовсе, глубоко в своих мыслях блуждает. - Это не ложь, - Джонок поднимает твёрдый взгляд на наместника. - За нашей спиной ты вёл переговоры с Сонам, - пустым бесцветным голосом начинает Кихён, не желая смотреть предателю в глаза. – Ты продал Кёльчон и нашего короля. Вы заключили договор о том, что если между Кёльчон и Сонам начнётся война, то ты распахнёшь перед ними границы провинции Сан без сопротивления, а Ким Намджун взамен передаст тебе в управление столицу и весь Кёльчон, как вассальные земли его королевства. - Это… это ложь, - Джонок с трудом выдавливает из себя слова. – Я бы никогда… - В твоём дворце мы нашли золото, переданное из казны Сонам, - продолжает резать словами наместник Ю. – Так же были схвачены двое тайных послов, пересекавших границу Сана, чтобы встретиться с тобой после твоего возвращения из столицы. Из них даже вытягивать ничего не пришлось. Рассказали всё в страхе за свои шкуры. Пророк Джиу подтвердил их слова. - Я не знаю, что это всё значит, - Джонок вскидывает голову, прожигая взглядом друга. – Но я точно уверен в том, что это всё гнусная ложь! - Тогда что это такое, Джонок-а? – король поднимает пустой взгляд на альфу, сгорбившегося у изножья его трона, и бросает ему охапку бумаг. Руки дрожат, когда Джонок тянется к ним пальцами, подцепляет гладкие листы и тянет на себя. Он задыхается, стоит только увидеть ровные строчки, выведенные своими руками, и след печати - его печати, которая всегда с ним. Его письма королю Сонам, которых он не писал. Подушечки пальцев скользят по словам, которых он не выводил. Перебирая трясущимися руками листы, он натыкается на ответы правителя Сонам. И в этот миг понимает, что умрёт. Ясно и чётко. Почти смиренно. Потому что противопоставить ему нечего. Его честное слово – лишь звук, не имеющий веса. Его загнали в капкан, из которого выбраться не получится. - Ты лучше многих знаешь, что я не прощаю предательств, Джонок-а. Ни союзникам, ни друзьям, - приговор вынесен. Альфа отрывается от бумаг и поднимает взгляд на короля, замирая. В его тёмных глазах он видит холод тысяч чёрных зим и разрывающие на части вьюги. Впервые в жизни Юнги награждает его подобным взглядом. От этого взгляда хочется кричать, валяясь в его ногах, вымаливая прощение за то, чего не совершал. Но Джонок не валяется и не вымаливает, потому что, действительно, лучше многих знает, что Мин Юнги сидит сейчас здесь, на этом троне, потому что ничего не забывает и ничего не прощает. Король кивает кому-то за его спиной, и альфа цепляется взглядом за Кихёна, который на него смотреть не хочет. Не может. А у Джонока желание в глаза омеги в последний раз взглянуть растекается болью по всему телу. Он хочет попрощаться – поставить точку на дружбе, растянувшейся на годы. Чтобы обоим не было так больно. Но Ю смотрит в пол, и Джонок, сломленный, опускает голову, прислушиваясь к шагам палача, к глухому стуку, с которым перед ним ставят опору для головы. - Ваше Величество, я не признаю своей вины, но и защититься никак не могу, - Джонок не узнает свой голос – охрипший и бесцветный. Ему нечего терять. – Но за все те годы верной службы могу ли я просить Вас о последней услуге? - Да как ты... – вскидывается наместник Чхве, и, кажется, даже его короткая густая борода дрожит от ярости, но король поднимает руку, приказывая замолчать, и кивком головы даёт согласие. Джонок рвано тянет ртом воздух прежде, чем продолжить: - Пощадите моего мужа и детей. Прошу Вас сжальтесь над ними, - молит он, и впервые за всю эту кошмарную сцену слёзы собираются в краешках глаз от мысли о семье, которая вот-вот рухнет, о муже, который как хрупкая ваза разлетится вдребезги, о детях, которые спустя годы не смогут вспомнить его лица. – Они ни в чем не виноваты… - свежие невыплаканные слёзы забивают глотку, мешая дышать и говорить. – Ни в чем. Палач грубо толкает его руками вперёд, заставляя положить шею на твёрдый, выточенный из дерева брус. Джонок рвано дышит, впиваясь пальцами в пол, и закрывает глаза, вдавливая подбородок в шершавый край опоры. Он даже не злится, и не хочет короля проклинать, потому что сам бы не простил. Юнги не может рисковать тем, ради чего пришлось пожертвовать собственной душой. Король не имеет права проявлять слабость. Поэтому Джонок смиренно ждёт конца, несмотря на страх смерти, выжигающий изнутри. Он боится умереть и навсегда потерять то, чем обладает. Он – счастливый человек, поэтому смерть, за которой лишь пустота и неопределённость, раскаленным лезвием рубит стальные нервы альфы. Король встаёт и бесшумно спускается с возвышения, на котором стоит трон. Один лишь шорох дорогой парчи нарушает повисшую предсмертную тишину. Ладонь Юнги ложится на плечо альфы, похлопывая. И Джонок рвано выдыхает губами. Перед его глазами рождается образ черноволосого принца, чей правый глаз пересекает совсем свежий рваный шрам. Ещё мальчишка. Юный, горячий, жаждущий мести. Такой, каким он его впервые повстречал шестнадцать лет назад. Тот, за кем он поклялся идти до самого конца. - Надеюсь, боги примут тебя в сияние лунных чертогов, - шорохом снега шепчет Юнги, склонившись к альфе, чтобы никто больше его слов не услышал. – Мой друг. Король подаётся назад, выпрямляясь. Заводит руки за спину, сцепляя в замок. Джонок каждой клеточкой тела ощущает на себе взгляд Кихёна. От него всё внутри болезненно сдавливает. Он никогда не хотел разбивать его сердце, но на деле пришлось сделать это дважды. Много лет назад - представив ему омегу, с которым он был помолвлен, и в этот самый миг - прощаясь навсегда. Джоноку остается лишь надеяться, что когда-нибудь он найдёт силы простить его. Его Величество взглядом отдаёт приказ палачу. Джонок краем глаза замечает блеск занесенного над его головой, тяжёлого меча. - Берегите себя, - альфа поднимает взгляд на короля, в последние мгновения жизни беспокоясь не за себя, а за человека, вынесшего ему смертный приговор. – Мой принц. Юнги отступает на шаг, словно бы кто-то невидимый толкает его в грудь, заставляя дыхание сбиться, и слышит ужасающий свист, с которым тяжёлое лезвие разрывает воздух. Король смотрит и не смеет оторвать взгляда от того, как оно входит в плоть, дробя кости. В полумраке, разгоняемом перламутровыми проблесками предрассветного неба, брызнувшая кровь кажется черной, и голова, не удерживаемая больше телом, с отвратительным глухим мертвым стуком падает на деревянный пол, откатываясь к ногам короля. Юнги смотрит в остекленевшие глаза, которые жизнь покинула навсегда, и ему кажется, что он слышит тихий хлопок, с которым очередная свеча в его душе гаснет. В собственном теле становится ещё холоднее. Раздаётся топот быстрых шагов. Хлопают двери. Кихён ушёл, не спрашивая разрешения. Альфа опускает взгляд, наблюдая за тем, как на серебряной ткани его платья алыми цветами распускаются кровавые пятна. Первый рассвет его двадцать девятого года жизни окрашен кровью друга и горечью разочарования.

***

Тихо. Кажется, что сам воздух замер, повисая тяжёлыми сгустками. «Мой принц» Сами стены шепчут ему, не давая забыть. Пробуждают перед глазами воспоминания, которые альфа не пытается прогнать. Они – его часть. Какой смысл бороться с самим собой? Шестнадцатилетний Джонок смотрит на него, выходя из темноты, и одними губами продолжает произносить:«Мой принц». Как когда-то давно, в день их первой встречи, когда альфа, не раздумывая, преклонил перед ним, отлученным от дворца принцем, колени. Король силой воли разгоняет тень прошлого, заставляя её растечься клубами черного дыма. Они впитываются в оббитые деревом стены, уложенные мрамором полы и высокие потолки, вместе с дыханием проникают в самого Юнги, отравляя горечью и скрытой от чужих глаз скорбью. Юнги ни в чём не раскаивается. Нет. Он поступил так, как должно поступить королю. Предательство – это непростительное преступление. Но он так безгранично, смертельно устал, и эта усталость не отпускает его годами, обвиваясь вокруг шеи змеёй, сдавливая своими тяжёлыми кольцами в попытке сорвать последний вздох с тонких губ. Юнги изо всех сил оттягивает её пальцами, надрывая мышцы, потому что живёт не ради себя. Потому что если проявит слабость сейчас, то всё рухнет. Всё, что они так старательно выстраивали на окровавленном пепле когда-то великой державы, обернётся прахом. Поэтому он закрывает глаза и делает глубокий вдох. А память услужливо подкидывает яркую картину чужих безжизненных глаз. И крови, хлынувшей чёрной рекой. Кровавые цветы, оплетающие его ноги… Альфа открывает глаза, рассеивая видение, которое горьким порошком оседает на языке. От этого вкуса он не избавиться никогда. Первые утренние лучи, сталкиваясь с вощёной бумагой, которой затянуты окна, распадаются на мягкое сияние, разгоняющее мрак коридора. Юнги замечает тянущуюся за ним тень, и она кажется ему ещё чернее обычной. Стоя перед дверьми в собственные покои, Юнги от чего-то медлит. Он сомневается, что сможет уснуть, да и не видит в этом смысла. Скоро начнётся новый день, проснутся гости, и, прощаясь, альфа будет видеть, как низко они склоняют перед ним головы, как трясутся их скрытые за широкими рукавами пальцы, как сильно они боятся своего короля. Потому что Юнги уверен: каждый в этом дворце уже знает, что произошло, и теперь дрожит в страхе за свою шкуру. Альфа кивает, соглашаясь с собственными мыслями. Они должны быть в ужасе. Они должны помнить своё место, не задирать голову в попытке ухватить то, что не осилят проглотить, и знать, что каждая ошибка – даже мысль о ней – тянет за собой последствия. Неотвратимые. Король казнил Кван Джонока – человека, с которым он бок о бок прошёл через разрушительное пламя войны, человека, который бросился за ним в пучины преисподней, человека, который казался таким же вечным, как и сам король.Он забрал жизнь друга, вонзившего в его спину нож и оставившего его там навсегда. Как напоминание о том, что нет ничего вечного. Даже верность со временем источается и расходится по швам. Поэтому остальные должны на собственной коже выбить самыми едкими чернилами, что их головы полетят без промедления, стоит им только на мгновение забыть, кому поклялись служить. Рука не дрогнет. «С Джоноком не дрогнула» - разносится в голове ненавистный шепот, который он каждый раз хоронит глубоко внутри своей души, чтобы в минуты слабости услышать вновь. Ворох голосов, принадлежащих его братьям, чьей кровью он омыл свои руки и сердце. Он ни о чём не жалеет. Стражи неподвижными тенями стоят по обе стороны от дверей. Вытянувшиеся по струнке, пронзающие взглядом пустоту перед собой, не смея даже дышать громче тишины в присутствии своего господина. Юнги тягучим взглядом скользит по каждому, не спеша, а потом, резко махнув рукой, приказывает исчезнуть. Склонив головы, не издав и звука, они растворяются в полумраке коридора. Юнги толкает ладонями массивные двери. Они расходятся перед ним бесшумно, и альфа делает пару шагов внутрь просторных покоев, готовясь забыться в собственном добровольном одиночестве. Но, бросая взгляд в сторону укрытой массивным пологом постели, он замирает, вынужденный отказаться от поспешного желания. Юнги совсем забыл про свой подарок. Омега, всё ещё завёрнутый в алый шёлк, сидит в изножье королевской постели, подобрав под себя ноги, и дремлет, склонив голову на край кровати. Красивые тонкие руки, обтянутые тканью ханбока, кротко лежат на согнутых коленях. Мягкие локоны падают на лицо, пряча глаза. Альфа на короткий миг задерживает дыхание. В это самое мгновение омега похож на статуэтку. Неподвижную, изящную, хрупкую. Словно бы вышедшую из сна. И если это действительно так, то Юнги впервые не хочет просыпаться. Альфа подходит ближе, не издав ни единого звука, не позволяя даже ткани шуршать. Смотрит сверху вниз. Подмечает всё то, что издали не увидел. Втайне от себя самого упивается каждой чёрточкой его лица, даже тем, как трепетно дрожат пушистые ресницы, как с приоткрытых губ, краска на которых чуть смазалась, слетает тихое дыхание. Юнги не думает ни о чём и просто смотрит. Давя в себе желание коснуться. Оно отдаётся покалыванием на кончиках пальцев, и волк внутри альфы когтями скребет, протяжно взвывая, в предвкушении того, как холодная ладонь ляжет на бронзовую кожу. Но Юнги не двигается, продолжает безмолвно смотреть, потому что не привык к таким ощущениям. Красивые омеги для него – обыденная блажь. Его гарем ими пестрит. Юнги помнит каждого из них поимённо, однако всплывающие перед глазами лица не вызывают никаких эмоций. Не пробуждают желания. Но здесь прямо сейчас что-то совсем другое. Ощущается по-другому. Юнги хочет протянуть руку и коснуться. Хочет, но боится, что пальцы пройдут сквозь, развеивая прекрасный образ. Это всё слишком похоже на сон, а он так устал, что просто хочет поддаться порыву. Омега сипло всхлипывает во сне, чуть сдвигая голову. Волосы спадают с лица, обнажая высокий лоб, перетянутый драгоценным украшением.Рубиновая капля загадочно мерцает в полумраке. Взгляд короля спускается по переносице, соскальзывает с аккуратного носа прямиком к губам, задерживаясь на мгновение, и вновь взлетает к закрытым глазам. Этот омега кажется таким хрупким. Юнги не хочет его разбить. Но рука сама тянется. Хочется понять настоящий ли он или же всего лишь завораживающий мираж, порождённый расшатанным воображением. Рука зависает в жалких сантиметрах от чужой кожи. Пальцы тонут в фантомном ощущении её теплоты. Юнги смотрит на свою замершую в воздухе ладонь, на контраст её почти болезненной бледности и мягкого золотистого сияния, которым окутан омега, и медленно опускается, садясь на корточки. Лицом к лицу. Юнги слышит тихое дыхание. Край парадного платья касается колен омеги. Секунда, и пальцы по-настоящему обжигает теплом песочной кожи. Юнги глубоко вдыхает, ощущая непонятное жжение в груди. Он пару долгих мгновений не смеет пошевелиться, едва касаясь лица омеги. Приказывает себе отойти, перестать вести и чувствовать себя так странно, но пальцы сами по себе – Юнги убеждает себя в этом – самыми кончиками плавно скользят по острой скуле. Легко вниз и мягко вверх. Подушечкой большого пальца поглаживая щёку. Кожа омеги такая мягкая и тёплая. Юнги отчаянно борется с желанием закатить глаза от удовольствия. Потерявшийся в своих ощущениях альфа пропускает тот миг, когда, вздрогнув всем телом, омега медленно открывает глаза, забавно поморщив нос.Его ресницы аккуратно взлетают вверх, позволяя Юнги увязнуть в глубине тёплых ореховых радужек, затянутых поволокой ускользающего сна. Омега потерянным взглядом утыкается в грудь альфы, давя губами зевок, и медленно скользит им вверх к лицу. В голове не утихает странный шум, а мысли растекаются вязкими ручьями, не давая вынырнуть из сонной неги. Юнги замирает, а его рука соскальзывает со щеки омеги, падая на колено. Он отсчитывает секунды до того, как взгляд танцора прояснится. И омега не заставляет себя долго ждать. Стоит только карим глазам зацепиться за кончик шрама, прорезающего щёку альфы, как воспоминания прошедшего вечера накатывают разрушительной волной. Хосок с ужасающей ясностью понимает, где он сейчас и с кем, и страх, оглушительный, сдавливает грудную клетку, мешая дышать. Он в покоях короля. А сам король не сводит с него пронзительных черных глаз. Чего-то выжидает. Шумно глотнув ртом воздуха, Хосок подрывается с места, отползая назад, и падает ниц перед альфой, закрывая глаза. Сердце бешено колотится где-то в горле, и его стук раздаётся в ушах набатом. Альфа рядом ощущается каждой клеточкой дрожащего тела. Сущность омеги приходит в трепет от величия и силы, которые излучает мужчина. Хосок склоняется ещё ниже, почти вдавливая грудь в пол. Аура альфы такая неподъёмная, что омеге кажется, будто он слышит хруст собственных костей, придавленных невыносимой тяжестью. А яркий насыщенный запах хвои ударяет по обонянию с такой силой, что голова начинает кружиться и мысли и без того запутанные разбегаются, создавая в голове хаос. - Ваше Величество… - язык отказывается подчиняться, и Хосок запинается, рвано вздыхая. – Прошу простите меня! Я… Я не должен был засыпать здесь… Я не понимаю, как это произошло. Я… да простят меня Лунные боги, я не хотел… - Хосок резко смолкает, когда слышит хриплый смешок, сорвавшийся с губ короля. Глаза жмурит ещё крепче, по шороху ткани понимая, что альфа встаёт, но не отступает, оставаясь всё также близко, заполняя своим запахом лёгкие омеги и першением обжигая горло. - Встань, - слышит омега твёрдый приказ, и от этого голоса внутри него всё стягивается в крепкий узел. Хосок давится вздохом, пытаясь приподняться с колен, но сделать это получается с трудом. Упирающиеся в пол руки заметно трясёт, и ноги тяжёлые, словно бы кто-то по артериям пустил жидкий свинец. Но Хосок до боли закусывает нижнюю губу, беззвучно моля тело послушаться. Он не хочет заставлять Его Величество ждать. Помогая себе ладонями, он отталкивается от мягкого ковра и, путаясь ногами в алом шёлке, пошатываясь, встаёт. Омега весь так и замирает перед королём. С низко опущенной головой, переплетенными перед собой пальцами и сбившимся дыханием. Сжавшийся и напуганный. Юнги скользит взглядом по фигуре омеги, изучая каждую черту и каждый изгиб, обрамлённый ярким платьем, замирает на лице, скрытом за спавшими мягкими локонами, и хмурится, улавливая то, как вздрагивают резные плечи танцора. Мысль о том, что омега его боится, неприятной горечью разливается по языку. - Как тебя зовут? – как можно мягче, переламывая самого себя, спрашивает Юнги. Омега, давя в себе дрожь, расправляет плечи, до побелевшей кожи сдавливая сплетенные пальцы. - Чон Хосок, Ваше Величество, - тихо отвечает танцор, не поднимая на альфу глаз. - Чон Хо-сок, - повторяет по слогам Юнги, перекатывая на языке каждый звук, тянет, смакуя. Собственное имя, произнесенное королем, кружит голову омеги. Он кое-как стоит на ногах. Ему так страшно, но трепет в груди порожден не страхом. Запах альфы, его голос, его аура – всё это слишком ново, слишком ярко, слишком сильно прибивает к земле. В этот миг Хосок проклинает свою неопытность, потому что никогда прежде не оставался с альфой наедине, и не представляет, как должен реагировать на это всё, как правильно, как должно быть. Саджин ни одного альфу даже близко к сыну не подпускал, потому что Хосок особенный, и это он в себе ненавидит больше всего. Он не особенный, он проклятый. Неожиданно Юнги делает шаг вперёд, стирая пространство между ними. Юбки их ханбоков сталкиваются, и Хосок жмурится до искр, рассыпающихся по внутренней стороне век, боясь даже сделать вдох. - Посмотри на меня, Хосок, - Хосоку кажется, что он совсем разучился дышать, когда чужие грубые пальцы обхватывают его подбородок и, надавливая, тянут вверх, приподнимая его лицо. Хосок не смеет ослушаться приказа. Медленно, неуверенно размыкает веки и видит перед собой обрамлённое черными волосами лицо короля, чьи бездонные глаза смотрят так, что земля уходит из-под ног. Проглатывая вскрик, он заводит руку за спину, хватаясь за столбик кровати, чтобы не упасть. Эти глаза засасывают. Хосок не может от них оторваться и чувствует себя распахнутой книгой, лежащей в руках альфы. Юнги склоняет голову на бок, не разрывая их зрительного контакта, и, не отпуская его подбородок, растягивает губы в усмешке. - Это я должен просить у тебя прощения за то, что заставил ждать, - просто говорит альфа, будто этой фразой не переворачивает всё оставшееся самообладание Хосока вверх ногами. - Ваше Величество, Вы не… - пытается что-то выдавить из себя омега, но слова сходят на нет, когда большим пальцем мужчина начинает оглаживать его кожу под нижней губой, слегка касаясь её ногтем, и край щеки, до которого может достать. - Тш-ш-ш, - тянет альфа, не отводя взгляда от больших блестящих глаз, которые смотрят в ответ удивлённо и испуганно. –Даже король не может так грубо обходиться со своими гостями. - Гостями? – необдуманно срывается с губ омеги вместе с выдохом. Всё то, о чём он думал на протяжении стольких дней, о чём размышлял и чего боялся, обрушивается на него ледяной волной, сбивая с ног. Гость? Разве он здесь гость? Гость приходит, потому что он этого хочет. Его не тащат за руку, без объяснений отрывая от семьи, и не оставляют одного посреди незнакомых покоев. Гость волен уйти. Хосок же больше никогда не покинет этих стен. Хосок - не гость, теперь он – всего лишь одна из игрушек короля. И эта мысль так злит и такое отчаяние в груди поднимает, что Хосок отступает на шаг назад, заставляя короля отнять ладонь от его лица, и, забывая про страх, не отрывает взгляда от сузившихся в недоумении глаз альфы. - Кто я теперь, Ваше Величество? – спрашивает омега тихим, но твёрдым голосом и видит, как хмурит брови альфа и заводит руки за спину, сцепляя в замок. – Ваш гость? Слуга? Любовник? – Хосок продолжает сыпать вопросами, пока может, потому что уже чувствует дрожь, охватывающую тело и мешающую говорить. - Вещь, которую преподнёс Вам Его Высочество принц? – глаза альфы заметно темнеют, и Хосок ломается под его тяжестью, переходя на шепот и отводя взгляд в сторону постели. – Кто я? Скажите, прошу Вас. Я имею право знать хотя бы это. В свои планы на грядущий день Юнги вносит разговор с Тэхёном, потому что, по сути, не знает ничего про этого омегу и только сейчас задумывается о том, что мог сделать его брат для того, чтобы этот танцор стоял сейчас перед ним. Альфа замечает, как дрожащими руками Хосок сдавливает юбку ханбока, и это неприятно скребет где-то в груди. Омега его боится. Юнги не хочет, чтобы он его боялся. - Я позволю тебе самому решить, кто ты, Чон Хосок, - отвечает альфа, резко делая шаг вперед. Из груди омеги вырывается задушенный всхлип, и он рефлекторно отступает, врезаясь ногами в основание постели. - Я не знаю, что сделал мой брат, - тихо говорит Юнги, а его лицо всё ближе и ближе к лицу Хосока оказывается. – Пока, - усмехается он, наблюдая за тем, как карие глаза омеги лихорадочно бегают по его лицу. – Я позволю тебе быть, кем захочешь. Но, - альфа сокращает расстояние между ними до минимума, и губы Хосока обжигает дыханием короля. – Не позволю тебе уйти. Хосок теряется в бездонной черноте глаз альфы. Он заворожен и едва дышит. Голова кружится так сильно, что ноги трясёт. Кончик носа альфы касается крыла его собственного, и взгляд Хосока соскальзывает на бледные губы. Его сущность уже давно склонила перед альфой голову, моля поддаться, но омега не слушает и противится всеми силами, хотя на деле даже пошевелиться не может. Ещё глубже вдыхает свежий запах хвои, который, кажется, уже даже в его кожу намертво впитался, и закрывает глаза, непроизвольно размыкая губы. Обезумевшее сердце безудержно стучит, отдаваясь пульсацией в голову. Ему грудной клетки мало. Оно рвётся прочь, разрывая лёгкие, проламывая рёбра. Юнги улыбается краешками губ. Впервые за очень долгое время улыбается кому-то помимо собственного брата. И это так непривычно. - Не бойся меня, - шепчет альфа, почти касаясь своими губами губ танцора;сбитое дыхание омеги щекочет кожу, и Юнги до нелепости сильно желает ощутить его вкус на собственных губах, но альфа терпелив, он умеет ждать, поэтому, переламывая самого себя, он уклоняется, ведя носом вдоль щеки вверх к виску, и замирает, к своему удовлетворению улавливая сиплый вздох омеги, который обжигает его щёку и звучит разочарованно – Юнги хочется так думать. - Я не коснусь тебя, пока ты сам меня об этом не попросишь, - добавляет альфа, прикрывая глаза и зарываясь носом в мягкие волосы. Делает глубокий вдох и замирает. - Ты не пахнешь… Хосок вздрагивает, ощущая слабость в ногах и холод, растекающийся по телу. Медленно открывает глаза и пару раз быстро моргает. Гладкие, как шелк, волосы короля, касаются лица. Омега, переча здравому смыслу, беззвучно затягивается его запахом, набирая полные лёгкие хвои, и отчего-то не может ею надышаться. Как будто что-то родное и далекое кружит на грани сознания и беспамятства, но ухватить не получается. Хосоку нравится этот запах, и он вдыхает его жадно. Пока может. - Уже хотите прогнать меня? – Хосок скашивает взгляд на закрытые глаза альфы и сглатывает, не смея пошевелиться. Король глухо смеётся, мазнув сухими губами по виску омеги. - Совсем нет, - шепчет он на ухо, пуская новую волну мурашек по телу Хосока, заставляет его лёгкие гореть от нехватки воздуха. - Хочу, чтобы ты был ещё ближе, - выдыхает альфа, оплетая сильными руками талию танцора и рывком прижимая его к себе. Хосок впивается пальцами в плечи короля, пытаясь устоять. И захлёбывается. Ощущениями, близостью, жаром чужих ладоней на своей талии. А Юнги грудью ощущает, как бешено бьётся сердце омеги. И ему безумно нравится то, как тело Хосока реагирует на него. Они смотрят друг на друга, не отрываясь,не говоря ни слова. В огромных, расписанных золотыми бликами глазах Хосока Юнги видит бурю из шока, страха, потерянности и желания, которое омега даже не осознаёт. В налитых чернилами глазах короля Хосок видит всполохи леденящего пламени и себя, сгорающего в этих адских вихрях. - Хочу, чтобы ты сам этого хотел, - противясь желанию сжать крепче, руки Юнги соскальзывают с тела омеги. Альфа отступает, прикладывая к этому невероятные усилия.А его внутренний волк обозлённо воет, скалясь и скребя острыми когтями грудную клетку. Рычит, требуя омегу назад как можно ближе. И Юнги, кажется, впервые в жизни немного растерян, потому что не испытывал такого прежде - никогда прежде он не пытался идти в разрез с самим собой. Если он хотел, он брал, и неважно, какой ценой. Но здесь хочется быть осторожным. Юнги не хочет запугивать и пользоваться своим влиянием. Он хочет играть по правилам. Этот омега вызывает интерес. Даже его маленькая особенность притягивает. Хосок опускает взгляд. Кожа там, где касался король, всё ещё горит. Омега чувствует себя опустошенным и потерянным. Хочется оказаться дома, прижаться к папе и забыться в его согревающем запахе. Но одна только мысль об этом приносит нестерпимую боль, ведь папу он больше не увидит, и путь домой ему теперь закрыт. Если даже и была надежда, что его изъян оттолкнёт короля, то только что она развеялась прахом. Хосок чувствует, как с каждой секундой сдерживать слёзы становится всё сложнее. Взгляд цепляется за тёмно-красную вышивку на серебристой юбке королевского ханбока, и омега застывает с округлившимися от ужаса глазами. Холод пронзает сотней тысяч игл, потому что это не бурые нити въелись в ткань, а нечто другое, нечто, рождающее глубоко в груди беспомощный крик. Сквозь густой сосновый запах пробивается что-то резкое и горькое. Так пахнет… - Кровь, - выдыхает омега, рефлекторно отступая назад. Юнги ловит его взгляд и морщится, потому что вновь перед глазами блеск клинка, а в ушах хруст костей. «Мой принц» - шепчет на ухо холод. Джонок безмолвной блёклой тенью стоит за спиной Хосока и тянет к королю руки. С пальцев срываются тяжёлые рубиновые капли. Юнги закрывает глаза и надавливает на них пальцами, массируя. Знакомство с Хосоком помогло отвлечься, забыться, но этого недостаточно, чтобы изгнать из его души боль предательства и скорбь по ушедшему другу. Этого мало, чтобы не видеть кровь на собственных руках. - Ваше Величество, почему на Вас столько крови? Юнги открывает глаза, выдыхая губами. За спиной Хосока никого нет. Сам же омега прижимает к губам ладони, и его красивые золотисто-карие глаза блестят непролитыми слезами. Кажется, он сам не верит, как осмелился обратиться с таким вопросом к королю. Альфа горько усмехается, передергивая плечами. - Я знаю, что говорят обо мне за стенами этого дворца, - холодно бросает он, пересекаясь взглядом с омегой. Его черные глаза пугающе мерцают, затягиваясь ледяной коркой. – Жестокий. Не знающий жалости. Без души и без сердца. Убийца собственных братьев, - перечисляет Юнги, кивая на каждом слове. – И знаешь, Хосок, - альфа глубоко вдыхает, окидывая застывшую фигуру цепким взглядом. – Они не лгут. С губ Хосока слетает шумный вздох, и не в силах больше удерживать себя на ногах омега спиной припадает к столбику кровати, сдавливая его ладонями. Он больше не может смотреть в эти бездонные глаза, которые из него душу высасывают, поэтому трусливо пересчитывает складки на юбке собственного платья. - Поспи, - слышит он голос альфы. – А когда проснёшься, господин О покажет тебе твои новые покои, - король молчит пару долгих мгновений, а потом продолжает. – Надеюсь, ты привыкнешь к тому, что теперь этот дворец – твой новый дом. Раздаётся тихий стук шагов. Хлопают створки дверей. Запах хвои бледнеет. Король оставил его одного. Хосок, соскальзывая по столбику кровати, садится. Обнимая колени руками, он утыкается в них лицом и безмолвно плачет в изножье королевской постели. Омывая слезами свой старый дом и боясь признавать новый.

***

Солнце впервые кажется таким холодным, а его лучи - безжизненными. Саджин тянет руку к белому шару, обрамлённому каймой из темно-красного свечения. Он медленно поднимается над линией горизонта, где-то там далеко, где лес сливается с ночью, и разгоняет тьму, заставляя её обнажить золотисто-белое утреннее небо. Но солнце больше не греет его застывшую в агонии душу. Сидя на широких деревянных периллах террасы, примыкающей к его спальне, и облокотившись спиной об один из остовов, удерживавших крышу, Саджин наблюдает за рождением нового дня, который не принесёт ничего кроме боли, и злости, и вновь потревоженных в его памяти ран, которые начинают кровоточить и поднимать перед его глазами то, что он так старательно пытался забыть все эти бесчисленные годы. Хосока больше рядом нет. Единственный, кто сдерживал эту тьму, клубящуюся внутри него, и не давал ей поглотить его, ушёл. Его у него забрали. И всё это до безумия знакомо. Как будто он снова переживает свой самый страшный кошмар. На деле же оно так и получается. Другой король. Другой ребёнок. Другие обстоятельства.Но боль… боль всё та же. Если не сильнее. Получать новые увечья не так больно, как вновь и вновь резать по старым. Он не сомкнул глаз с тех самых пор, как за его сыном захлопнулись парадные двери. Просто не смог. Лежал на постели, вслушиваясь в тишину опустевшего дома, и в какой-то миг его оглушил детский пронзительный плач, рожденный собственным воображением, а в темноте комнаты блеснули чёрные с алым отливом глаза, вышедшие из его самых потаённых кошмаров. Саджин, надрывая горло, кричал, уткнувшись в перину. Знал, что никто не услышит и не осудит его слабость. Резкий порыв холодного утреннего ветра бьёт по лицу, заставляя поморщиться, кружит смольные пряди и забирается под полы ночной рубахи, пуская дрожь по всему телу. Он свешивает с перил ногу и покачивает ею над пропастью. Там, внизу, в прорези неглубокого каньона, на одном из краев которого стоит Алый дом, мчит свои кристальные воды Иссаль, чтобы всей своей мощью обрушиться водопадом в самом сердце столицы.Саджина ещё никогда не тянуло вниз так сильно. И порыв этот такой ясный и чёткий, что омеге становится по-настоящему страшно. Он мысленно даёт себе пощёчину, но тело так и тянет податься чуть в сторону, срываясь вниз. Чтобы больше не болело. Но спустя мгновение его отвлекает беглый цокот шагов по лестнице, ведущей на террасу, и он с закрытыми глазами прижимается спиной к деревянному остову, закидывая голову назад и рвано вдыхая согретый солнечными лучами воздух. На короткую незначительную секунду он чувствует на губах тепло. И обещает, что больше никогда не будет искать смерти, потому что, заглядывая в заплаканные глаза задыхающегося от бега Хёндже, основатель Алого дома вспоминает, ради кого должен жить и ради кого его сын отказался от собственной свободы. - Саджин-ним, - всхлипывает омега, падая рядом с ним на колени и прижимая к лицу ладони. – Они забрали Хосока. Они… ах… они отправили нас домой, а хёну уйти не позволили. Сказали, что… что теперь… он принадлежит королю. Что… что это значит?! Почему они это сделали?! – Хёндже отнимает руки от лица и цепляется взглядом за старшего омегу, его плечи ходят ходуном из-за безудержного плача. – Он же вернётся? Пожалуйста, скажите, что он вернётся… - Хёндже, мальчик мой, - зовёт его Саджин, соскальзывая с перил и садясь на холодный деревянный пол рядом с омегой. – Не плачь, - он мягко обхватывает ладонями его опухшее из-за слёз лицо, приподнимая и касаясь губами лба. – Пока Хосок живёт и дышит, мы не должны по нему плакать, - Саджин прижимает омегу к груди, обнимая и покачивая в попытке успокоить. – Он сделал это ради нас, поэтому мы не должны обесценивать его жертву своими слезами. Хёндже своими пальчиками сдавливает голубую ткань на груди Саджина и тычется в неё носом, пытаясь найти утешение в чужом запахе, пока старший омега мягко поглаживает его дрожащую спину, прижимаясь щекой к черноволосой макушке. - Придёт день, и наш Хосок-и вернётся домой, - шепчет мужчина, встречаясь взглядом с побледневшим Ютой, в глазах которого боли не меньше, чем в его собственных. Саджин не плачет. Теперь он не имеет на это никакого права.

***

Тэхён улыбается, глядя в глаза собственному отражению, а его рука сжимает выточенный из бурого коралла гребень и ведёт им вдоль волос. Свободной рукой он натягивает черные пряди, чтобы легче было распутывать последствия сна, и морщится, шипя, когда дёргает гребнем спутанный клок слишком сильно. Он сдувает упавшие на лицо пряди, когда слышит тихий щелчок, с которым открываются двери в его покои. В отражении он видит выросшего за его спиной альфу. - Ваше Высочество, - кланяется Чонгук, ловя хитрый взгляд омеги через зеркало. Принц продолжает расчесывать волосы, время от времени поглядывая на отражение альфы, и замечает, как тот взгляда оторвать не может от его руки, удерживающей гребень. - Нравится? – Тэхён вскидывает ладонь с красивой вещицей и вертит ею, привлекая внимание альфы. - Что? – озадаченно хлопает глазами Чонгук. - Ты так внимательно его разглядывал, - тянет принц, укладывая подбородок на согнутую в локте руку, и держит гребень на уровне глаз, скользя по нему ленивым взглядом. – Понравился? Могу подарить. - Я не разглядывал его, - качает головой страж и видит в глазах принца не озвученный вопрос, на который ответ находится быстрее, чем альфа успевает его обдумать. – Ваши волосы… красивые. Взгляд Тэхёна замирает на отражении Чонгука. Он даже не моргает. Смотрит и смотрит, не отрываясь, ощущая приятный трепет сотен бабочек в груди, чьи хрупкие крылышки щекочут лёгкие и достают даже до сердца. Тэхён любит бабочек. - Спасибо, Чонгук-и, - лучезарно улыбается принц и бросает гребень на стол, разворачиваясь лицом к стушевавшемуся альфе. – Буду иметь в виду. - Я… - Ты плохо справляешься с ролью моей тени, Чонгук-и, - тут же переводит тему Тэхён, откидываясь назад и укладывая руки на столешницу, заставленную шкатулками с украшениями и множеством цветных баночек. – Где ты был всё утро, когда должен был быть прямо за моей дверью? - Помогал провожать гостей. Помимо моей обязанности служить Вам, я – всё ещё несу на своих плечах должность главы дворцовой стражи, - просто отвечает альфа, замечая, как шёлковый зелёный халат на груди омеги распахнулся чуть сильнее положенного, и тут же, сглатывая, поднимает взгляд на лицо принца. – Дворец на ушах. Как и вся столица. Скоро ропот поползёт по стране. - Что-то случилось? – нахмурился омега, закусывая губу. - Сегодня ночью Его Величество казнил Кван Джонока. Губы Тэхёна распахнулись, выпуская тяжёлый вздох. - Джонока? – принц, правда, не верит в то, что услышал. – Этого не может быть. За что? - Измена, - чеканит Чонгук жёстко. – Он вступил в переговоры с королем Сонам за спиной Его Величества. Они заключили договор о том, что в случае военных действий между нашими королевствами наместник Кван сдаст крепость вражеским войскам и при этом сохранит своё место при дворе нового короля. Эта новость никак не хочет укладываться в голове омеги. Он знал Джонока, знал, как близки они были с его братом. Это всё звучит дико и неправильно. - Да простят его Боги, - шепчет Тэхён, закрывая глаза и думая о том, как тяжело сейчас приходиться самому Юнги. - Я должен увидеть брата… - Боюсь, Вы пока не сможете пойти к нему. Он приказал собрать совет до того, как многие покинут дворец и столицу. - Наш король не мог найти лучшего времени, - хмыкает омега. – Потрясающее завершение празднества, ничего не скажешь. Тэхён закидывает одну ногу на другую и задумчиво поглаживает указательным пальцем нижнюю губу. Его брат поразителен в своей преданности их королевству. Готов даже остатки своей души ради него спалить. Омега смотрит на Чонгука, на его статную крепкую фигуру, сильные красивые руки, видит безграничную преданность в тёмно-карих, по-детски огромных глазах, которые никак не вяжутся с образом самого яростного воина во всём Кёльчоне, вылавливает в воздухе терпкую сладость липовых цветов и спрашивает самого себя: «А смог бы его жизнь забрать ради своего королевства и своего народа?». Тэхён едва заметно мотает головой, потому что нет, не смог бы. Потому что он не такой сильный, как его брат, а Чонгук – намного больше, чем преданный страж. Намного-много больше. - Чонгук-и, - зовёт Тэхён, пытаясь не думать обо всём, что навевает грусть, и Чонгук поднимает на него взгляд, готовый исполнить любой приказ своего принца. – Хочу, чтобы ты проследил за тем, чтобы покои нашего нового друга, были рядом с моими и как можно ближе. - Но разве Хосок-щи теперь не часть гарема Его Величества? – брови альфы удивлённо взлетают. – Разве он не должен жить в комнатах отведенных наложникам? - Чонгук-и, разве ты ещё не понял? – смеётся в ладошку Тэхён, и его смех бархатом обволакивает альфу. – Хосок-и здесь не для того, чтобы быть частью гарема. Оттолкнувшись руками от столешницы, омега встаёт. Шёлк соскальзывает с бронзового плеча, обнажая его красивый изгиб и острые ключицы. Чонгук сдавливает ладони, приказывая себе смотреть куда угодно, но только не на принца, которого и так каждую ночь видит в своих снах, зубы сдавливает до выступающих на шее вен. А принц не замечает. Подходит ещё ближе. Останавливается, почти касаясь своей грудью груди альфы. В последнее время Чонгука не хочется отпускать от себя даже на расстояние вытянутой руки. Чувство это противоречивое, но слишком сильное, чтобы ему противиться. Омега кладёт ладонь ему на плечо и притягивает к себе, шепча на ухо: - Он здесь для того, чтобы моему брату было легче дышать.