Long live the king

Гребень скользит по шёлку волос. Снова и снова. Пряди уже давно распушились и теперь рыжим каскадом рассыпаются по обнаженным плечам. Рука сдавливает позолоченную ручку с такой силой, что в холодной тишине омеге мерещится треск. В его комнате нет окон, но он знает, что солнце уже давно парит над линией горизонта, возвещая о начале нового дня. Соён так и не сомкнул глаз. Всё ждал, когда придёт Джунги-ним, чтобы сопроводить его до покоев Его Величества, но никто не пришёл. А теперь под глазами растекаются полукружия синяков, и в голове - шум. Соён поджимает губы, когда в ручном зеркале видит своё осунувшееся от усталости лицо. Зеркало и гребень выпадают из рук, приземляясь на край футона, и омега, не то прорычав, не то всхлипнув, хватает одну из расшитых цветами подушек и, не глядя, бросает в сторону двери. Внутри всё клокочет, раздувается, лопается. Он падает спиной на свое застеленное шелками ложе и давится смехом, запуская пальцы в волосы, сдавливая их у самых корней, пытаясь прогнать из памяти играющие бликами, распахнутые в испуге глаза. И в них столько невинности и яркого блеска, что тошнота подступает к горлу. Соён не знает про этого новоиспеченного омегу ничего, но уже ненавидит его сильнее всех в этом чёртовом гареме. Потому что, пересиливая самого себя, признаёт, что тот опасен. Омега тянет носом воздух, выгибаясь в пояснице, пальцами шуршит по мягкой поверхности футона и улыбается, хищно закусывая губу. Он не проигрывает и своё не отдает.

***

Тэхён сладко мычит, от удовольствия прикрывая глаза, и, лежа на спине, закидывает одну ногу на колено другой. Тень от деревьев заботливо укрывает его с головы до пят, пряча от жгучих солнечных лучей. Принц вытягивает руки над головой, ощущая самыми кончиками пальцев шелк ветра. Чувствует, как лодка, в которой он лежит, покачивается от каждого его неаккуратного движения. И в блаженстве тянет уголки губ, мягко улыбаясь. - Объяснись, Тэхён. - Не понимаю, о чем ты говоришь, брат. Тэхён беззвучно смеется, накрывая глаза запястьем, обернутым свободным рукавом. На ладонь приземляется холодный лепесток вишневого соцветья. - Ну, так отошли его обратно. В твоих же руках власть. - Не хочу… Принц подкладывает свободную руку под голову и тянет по очереди плечи, пытаясь размять затёкшую спину. Эту белоснежную лодку подарил его брату Ким Намджун, правитель заснеженных земель Сонам, в честь заключения долгожданного для их королевств мира. Война, длившаяся почти десятилетие, развязанная ещё их отцами, осталась лишь на пергаментах, расписанная кровью тысяч погибших солдат. Вырезанная из священной белой сосны, одной из тех, что по легендам касаются своими кронами небес, эта ладья послужила вестником мира, вестником надежды на новую жизнь для обоих государств, не обремененных больше тиранией их отцов. Но теперь… этот мир, кажется, начинает вновь трещать по швам. Тэхён глубоко вздыхает, прогоняя тревожные мысли. День слишком хорош, чтобы омрачать его преждевременными страхами. - Вы сегодня покидаете столицу? Голос раздается со стороны небольшого причала, разрезающего собой непоколебимую гладь дворцового озера, и принц замирает, забывая сделать вдох. Чонгук. - Да, верно, - тянет другой голос, и стук шагов замолкает где-то на полпути к краю причала, у которого пришвартована лодка. – Не могу больше здесь находиться. Чувствую, как начинаю задыхаться. Повисшая тишина колет. Тэхён аккуратно сдвигает руку с лица, глазами ловя разливающуюся в вышине голубизну. - Бросай дворец и поехали со мной. Ладони сжимаются в кулаки, и принц давит губами возмущенный всхлип. Да, кто посмел предлагать такое его Чонгуку? - Господин, не шутите так… - отпирается Чонгук, и в его голосе Тэхён слышит искреннее недоумение, которое почему-то греет замершую в трепете душу омеги. Принц приходит в ужас от одной только мысли о жизни, в которой не будет этого невыносимого альфы. - Я не шучу, - Тэхён проклинает настойчивость незнакомца. - Ты провёл в этих стенах всю свою жизнь. Я могу замолвить за тебя словечко перед королем. Свобода – это ни с чем несравнимое чувство, Чонгук. - Я не гонюсь за свободой, господин, - отвечает альфа без промедления, и Тэхён расслабляется, позволяя дыханию сорваться с распахнутых губ. – Здесь мой дом, и мне не нужен другой. - Хах, до чего же глупый ребенок, - посмеивается его собеседник. – Надеюсь, когда ты опомнишься, не будет слишком поздно. - Господин… – Выходи за меня, Чонгук. У Тэхёна в одну секунду небо перед глазами расходится незримыми трещинами. Сердце в груди ухает куда-то вниз, и внутри становится пусто и холодно. Страх пульсирует на кончиках пальцев, волнами расходясь по всему телу. Что происходит? Чонгук молчит, а Тэхён слышит, как собственная кровь шумит в ушах. - Отказываешься? – в чужом голосе холодный смех, а за ним горечь, которая по принцу бьёт наотмашь. – Не хочешь, значит. - Я… - Не стоит, - неуверенную попытку Чонгука возразить безропотно пресекают. – Я не в первый раз получаю отказ. Пора бы уже смириться с тем, что одиночество – это не самый худший вариант. Возможно, я просто недостаточно хорош… - Пожалуйста, не говорите так, - в голосе Чонгука дрожь, а у Тэхёна перед глазами картина того, как альфа чужие руки в свои берет и сдавливает, пытаясь казаться смелее, сильнее, взрослее, а в это время в его по-детски огромных глазах находят приют тысячи звезд. Воин, глубоко в душе все ещё остающийся ребенком. – Вы невероятны, господин. Один из самых потрясающих омег, с которыми меня свели Боги. Любой альфа горы свернет, чтобы удостоиться одного лишь Вашего взгляда. Просто… я… я не смогу любить Вас так, как Вы того заслуживаете. - Не оправдывайся. Ты не виноват в том, что твоё сердце уже занято. Вздох срывается с губ принца. - Что? Голос Чонгука – дрожащий полушепот. - Я был таким же. Тоже полюбил того, кого не стоило. И поплатился тем, что с его уходом души своей больше не чувствую. Ветер кричит в повисшей тишине, шурша свежей листвой. - Не сгори заживо, Чонгук. Такая любовь разрушительна и не приносит ничего кроме боли. У Тэхёна в груди что-то оглушительно лопается и тут же грудную клетку сдавливает, мешая дышать. Он хватается руками за борта лодки, помогая себе подняться. Рывком вскакивает на ноги и, нацепив на губы приветливую сладкую улыбку, крутанувшись, разворачивается к собеседникам лицом. - Чонгук-и, - голос приторный, как мёд, игривый, а глаза колючие впиваются в стоящего рядом с альфой омегу, и принц глупо замирает на полуслове, встречаясь с ним взглядом. – Кихён-щи… - Ваше Высочество, - омега почтительно склоняет голову. Лицо равнодушное. На нем ни капли удивления. А вот глаза альфы остекленели от страха, и руки, сдавленные в кулаки, мелко дрожат. Тэхёну кажется, что он впервые видит Чонгука настолько напуганным, и не понимает почему. Не понимает, почему сам от страха мгновение назад чуть не захлебнулся. - Я вот тут… - принц руками пытается удержать равновесие на покачивающейся лодке и в два широких шага оставляет её позади, взбираясь на причал. – Чуть не задремал. - Просим прощения, - Кихён выпрямляется, разглаживая руками складки на юбке своего ханбока. – За то, что побеспокоили Вас. Тэхён медленно подходит ближе. Беззвучно ступает по отполированным временем, деревянным брусьям. На Чонгука не смотрит, хотя взгляд альфы оставляет на коже ожоги. В горле першит, и руки хочется спрятать. Хочется самому спрятаться. От Чонгука. Или же вместе с ним спрятаться от самого себя. Спрятаться от того сумасшествия, что бушует в груди. Принц смотрит на черные одежды Кихёна и отчего-то чувствует стыд за свои. Небесно-голубые. С росчерками падающих звёзд. По изменникам не носят траур. Но наместнику, кажется, плевать. Королю тоже. - Вы уже покидаете нас, господин-наместник? – хнычет Тэхён, эмоционально всплескивая руками. Несобранные черные волосы раздувает ветер. И приносит вместе с собой терпкую сладость липовых цветов, тут же оседающую на языке. Принцу горько от этой сладости. - Боюсь, мне уже пора, Ваше Высочество, - дежурно улыбается омега, не пряча холода в голосе. – Негоже мне бросать свой край без присмотра надолго. Благодарю Вас за гостеприимство и радушный прием. Возможно, и Вы однажды окажете мне честь стать гостем в моём дворце. - Будим верить, что этот день однажды настанет, - ложь, в которую они оба не верят. - Да будет на то воля Богов, - кивает Кихён и следом кланяется, отступая на шаг. – С Вашего позволения. - Пусть Луна осветит твой путь, - искренне улыбается Тэхён, наблюдая за тем, как омега пятится, не смея повернуться к нему спиной. – И убаюкает твоё истекающее кровью сердце, - добавляет он шепотом. Шорох отдаляющихся шагов тонет в протяжном шипении ветра. Чонгук сдавливает руки за спиной, переплетая пальцы. Не хватает смелости поднять взгляд. Сердце в груди колотится, ударяясь о прутья грудной клетки, и альфе кажется, что кости от этого начинают трескаться. Хочется исчезнуть. Глубокий вдох губами. Выдох до звона в ушах. Чонгук отдирает взгляд от носков собственных туфель, не давая себе опомнится, скользит им по стекающей по телу омеги голубизне и теряется, забывая сделать вдох. Воздух по губам скользит, уносясь прочь. В потемневших глазах принца пламя и холод скрещиваются, высекая золотом искры. Взгляд такой тяжёлый, что альфе хочется отвернуться. Но он не смеет. Тэхён срывается с места. В пару широких шагов оказывается совсем рядом. Альфа даже моргнуть не успевает, а его лёгкие уже топит сладость вишни. Чонгук не дышит, смотрит в бездонную глубину чужих глаз, теряется в ней, тонет. Нос принца почти касается его собственного, и губы так близко. Тепло его дыхания хочется языком поймать. Длинные изящные пальцы омеги ложатся на лицо стража, сдавливая, не давая отвернуться. Будто бы он может. От красоты принца альфа готов задохнуться. Как могла Луна так жестоко наказать его, вверив ему в руки жизнь столь невероятного создания? Каждая его черточка была любовно высечена самими Богами. Тэхён кончиком языка обводит пересохшие губы, и Чонгук сгорает. Кадык нервно дергается, что не ускользает от жадного взгляда принца. Ладони сковывают лицо, дыхание обжигает губы, глаза выедают душу. Пальцы принца резко впиваются в подбородок альфы, грубо дёргая на себя, не оставляя между ними ни капли пространства. - Не смей, Чонгук, - шепчет ему в губы омега. - Ваше Высочество… - Чонгук не узнает собственный голос. Сбитый, хриплый, не громче дыхания. - Не смей влюбляться, Чонгук, - принц своими словами заставляет альфу подавиться воздухом. – Не смей любить. Не смей смотреть ни на кого кроме меня. Я запрещаю. Ты мой, Чонгук. Мой слуга. Мой страж и воин. Ты весь мой. Эти глаза, - рука взлетает к глазам, обводя кончиками пальцев кожу под нижним веком. – Это тело, - другая скользит вниз по руке альфы. – Эти сердце и душа, - рука с лица опускается на тяжело вздымающуюся грудь, нащупывая биение жизни под тканью тёмно-синего ханбока. – Всё моё. И делиться я ни с кем не буду. Ты мой… - Ваш… - слетает с губ альфы быстрее, чем он успевает подумать. – Я ваш… - Мой, - улыбается омега, завороженно следя за тем, как и без того огромные глаза альфы становятся ещё больше от накатывающего осознания. – Только мой. Клетка захлопывается за спиной принца. Им обоим из неё уже не выбраться.

***

- Право, удивительно… За все свои годы, а их за моими плечами уже с полвека соберется, я не сталкивался с подобным. Хосок кусает губы, накрывая глаза ладонью. Вдавливает пальцы в кожу на висках. Едва сдерживает рвущиеся наружу слезы. - Бывало встречались омеги с очень слабыми запахами, но их тут же отсылали прочь из дворца, не допуская в гарем. Но чтобы феромонов совсем не было, да ещё и без течек… Удивительно… Омега подрывается, садясь на мягкой постели. Запускает одну руку в волосы, наматывая их на пальцы, сдавливая у корней, оттягивая, а другую все также прижимает к лицу. Пряча от себя самого слезящиеся глаза. Кажется, эта боль никогда не пройдет. Эта ненависть, эта злость на самого себя подтачивают всю его сущность. У них нет обоснованных, веских причин. Он родился таким. И в этом нет его вины. Но всё внутри горит и ноет. Кожа зудит, и хочется разодрать лицо в кровь. Хочется кричать, захлебываясь этой болью. …но их тут же отсылали прочь из дворца… Рано или поздно его тоже вышвырнут отсюда. Королю надоест. По-другому и быть не может. В нём нет ничего, что могло бы удерживать внимание альфы столь долго. В нём нет ничего, чтобы король мог по-настоящему желать. Его отправят домой… Это же хорошо. Ты же хочешь этого, Хосок. Правда ведь хочешь?.. Хосок прижимает к груди колени, обнимая, и всем телом раскачивается вперёд-назад. Перед глазами лицо короля. Такое холодное, словно из куска льда высеченное, но красивое до бегущих по коже мурашек. И даже темная полоска шрама, которая должна уродовать, на деле влечет ещё сильнее. Омега хотел бы спросить короля, кто посмел такое совершить. Может быть однажды… Хосок встряхивает головой. - Я не могу так на вскидку сказать способны ли вы к деторождению. Вы здоровы и крепки телом, поэтому, думаю, не будет лишним, как все омеги гарема, принимать этот отвар. Осторожность не бывает лишней. Взгляд цепляется за бутыль, стоящую на низком столике у зеркала в противоположной от постели части покоев. Три капли на стакан теплой воды. Хосок чувствует, как тошнота подступает к горлу. В нем от омеги нет почти ничего, и вот то последнее, что осталось, тоже забирают. Но омега понимает кое-что ясно и точно – он хочет королю нравиться. Альфа может пугать своим взглядом до онемения в руках, но влечет к себе он в разы сильнее. А Хосок слишком глуп и окрылен новым и неизвестным, чтобы себя останавливать. Двери в его покои тихо расходятся. Внутрь входит Джунги-ним. Алые глаза встречаются взглядом с Хосоком, и губы растягиваются в тонкую бледную линию. - И долго еще ты собираешься здесь прохлаждаться?

***

Самый кончик кисточки мягко скользит вправо, оставляя за собой тонкий черный след на желтовато-белой бумаге. Вниз. Плавный изгиб влево и резко вверх. Кисточка отрывается от бумаги. Глубокий вдох. Обмакнув в пиалу с чернилами кончик кисточки, рука на короткую секунду замирает над незаконченным иероглифом. Набираясь смелости. Неаккуратный, слишком сильный вздох. Рука дрожит. И чёрная предательская капля падает, разбиваясь о бумагу уродливой кляксой. Перечеркивая весь его кропотливый труд. Сонун закрывает глаза. Ему по руке прилетает древком веера. Кисточка падает на лист бумаги. - Сонсенним! – воет омега, прижимая к груди горящую от удара руку. - Сколько ещё бумаги придется мне спустить на твои кривые руки? – раздражённый голос учителя режет по ушам белокурого юноши, заставляя пристыженно прижать ладони к коленям и покорно опустить голову. Остальные омеги, сидящие на коленях за идеально круглым столом с выемкой в центре, заполненной высушенной листвой и цветами, хихикают и прячут едкий смех в рукавах своих ханбоков. Сонун стреляет в них глазами, ударяя локтем под ребра гадко посмеивающегося над ним Джио, который сидит от него по правую руку. - Тишина! – хлопает в ладоши учитель – омега, чуть старше сорока, с проседью в тёмно-каштановых волосах, собранных в объёмный пучок, - тем самым заставляя наложников присмиреть. – А ты, Сонун, переверни лист и начни сначала. Омега неуверенно кивает, исполняя требование старшего омеги. Учебный зал вновь погружается в тишину, которую нарушает один лишь шорох бумаги да мерные шаги учителя, внимательно наблюдающего за стараниями своих учеников. Сонун отнимает взгляд от старательно выведенного иероглифа и смотрит на Соён, который сидит прямо напротив по другую сторону стола. Рыжеволосый выглядит странно. Сонун тихонько хмыкает себе под нос, изо всех сил давя усмешку. Кажется, Соён глаз ночью не сомкнул. Уж больно бледный он, осунувшийся и потерянный. На такое приятно смотреть. Нет в нем ничего особенного. И король ткнул ему этим в лицо. Он такой же, как и они все. Когда двери распахиваются, по залу проходит шепот и все замирают, уставившись на пришедших. И нет, никто не смотрит на Джунги-нима, который окидывает их всех своим равнодушно-придирчивым взглядом, пятнадцать пар глаз устремляются к новенькому омеге, стоящему чуть поодаль за спиной управляющего. Он, по-забавному смущенный, переминается с ноги на ногу, опустив лицо и пальцами перебирая складки своего зеленого ханбока, расшитого фиолетовыми соцветиями сирени. Сонун смотрит внимательно, изучает, оценивает. Омега… красивый. Не так, как Соён, не так, как он сам. Его красота не броская, не вызывающая, а согревающая, успокаивающая, приводящая в чувства. На него смотришь и тепло становиться от чего-то. Сонун хмурится, закусывая губу. Скоро всё в гареме перевернется с ног на голову. И, кажется, никто к этому не готов. Белокурый омега опускает взгляд на лицо Соён. Тот даже не обернулся. Но Сонун уверен: он знает, кто стоит за его спиной. По вспыхнувшим глазам и сжатым ладоням всё и так видно. Все с запозданием подрываются со своих мест, кланяясь управляющему. - Господин-управляющий, - почтительно склоняет перед беловолосым омегой голову учитель. - Сухо-ним, - вежливо кивает в ответ Джунги. – Простите за то, что прервал ваш урок. Но я решил, что чем раньше я представлю вам вашего нового воспитанника, тем лучше, - он рукой подзывает смущенного омегу выйти чуть вперед, и тот слушается, чувствуя, как сердце в ушах колотится. - Это Хосок, новоиспеченный наложник Его Величества Короля. Хосок кланяется учителю, ловя его заинтересованный добродушный взгляд. От этого становится на душе легче и спокойней. Он было уже хочет и перед остальными омегами в поклоне согнуться, как Джунги дергает его за руку, заставляя выпрямиться, и одним только взглядом говорит: «Не смей». От Сонуна не ускользает эта заминка, и он улыбается краешками губ. Этот омега такой невинный и чистый, что прям интересно становится, как долго он сможет свои перышки в этой самой чистоте держать. Сколько времени понадобиться, чтобы он таким же, как и они все здесь, стал? Соён сдавливает кулаки, пряча их в складках своего персикового платья. Джио, стоящий рядом, склоняет голову набок, своими птичьими глазами скользя по фигуре новенького. Сонун улыбается приветливо, предвкушая всем своим существом перемены и веселье. - Хосок, - кивает Сухо-ним с улыбкой. – Нет, в нашем мире ничего ценнее знаний. Так будь прилежен, учись и позволь мне посеять целый сад в твоей душе, который, распустившись, наполнит жизнь сотней новых смыслов. - Прошу Вас, сонсэнним, сделайте это, - Хосок кланяется низко-низко, сложив руки у живота. Мягкие медные локоны красиво рассыпаются. – Это честь для меня быть Вашим учеником. Сонун едва сдерживается, чтобы не рассмеяться, когда слышит свистящий вздох. Он знает, что рыжеволосый сам едва сдерживает бушующую в груди ненависть. Но никто кроме него этого не замечает, потому что не знают, на что действительно стоит смотреть. - Пожалуй, я не буду вам больше мешать и откланяюсь, - говорит Джунги, отступая к выходу. – Продолжайте урок. Омеги вновь опускаются на колени, подминая под себя атласные юбки. Каждый на своё место. Не переставая бросать короткие любопытные взгляды на танцора. - Хосок-а, - вскидывает руку Сонун, не теряясь. – Садись рядом. Соён впервые за всё это время поднимает на него взгляд. И Сонун доволен чрезмерно. Потому что видит в сочной зелени его глаз раздражение, злость и досаду. Лучший букет. Хосок теряется. Он стоит на месте, не решаясь сделать шаг. Потому что непривычно и волнительно, страшно, и он помнит слова Джунги-нима. Никому здесь нельзя доверять кроме себя самого. Сухо-ним подходит совсем близко, становясь плечом к плечу, и Хосок вздрагивает, когда сухая, увитая венами ладонь ложится на его спину, ободряюще похлопывая и подталкивая сделать первый шаг. Перестань бояться. Давай же. Это твоя новая жизнь. Приспосабливайся. Учись жить заново. Продолжая приветливо, чересчур сладко улыбаться, Сонун похлопывает по столешнице рядом с собой. Приглашая. Хосок пытается натянуть на губы улыбку в ответ. Но выходит слегка вымученно. Он благодарно кивает учителю, который отходит в сторону, и медленно огибает стол, принимая приглашение омеги. Придерживая руками зелёную мягкую ткань, Хосок опускается на колени по левую руку от белокурого юноши. На полу расстелены толстые ворсистые ковры, чтобы на коленях наложников не оставалось синяков. Чтобы собственность короля оставалась совершенной. - Меня зовут Сонун, - шепчет омега, пока учитель отходит к комоду в поисках бумаги и новой чернильницы. - Хосок, - запинаясь, отвечает танцор. - Приятно познакомиться, Хосок, - мягко говорит Сонун, подпирая подбородок ладонью, и улыбается, щуря карие глаза. – Надеюсь, мы станем друзьями. - Коли богам угодно будет, - от улыбки собеседника Хосоку становиться не по себе. Он отворачивается от блондина и поднимает взгляд. А там образ, который даже во сне не давал ему покоя. Огненно-рыжие волосы. Зеленые, цвета весенней травы, глаза. И пугающий, режущий холод, который, кажется, сдерживают сжатые губы. От него разит опасностью. С этим омегой им друзьями, кажется, не стать. Хосоку и не хочется. Сонун, наблюдающий за этим со стороны, улыбается до боли в щеках. Конечно, он хочет держать Хосока рядом, но ещё больше ему хочется, чтобы каждый раз, поднимая взгляд, Соён видел, что его время подходит к концу. Что ему уже нашли замену. Тлеющие угли скоро разгорятся. И Сонун не даст им затухнуть. Пусть пламя бушует, пускай вздымается до самых небес, пока Соён сам в нем заживо не сгорит. - Дописываем то, что начали, - громко говорит Сухо-ним, возвращаясь к столу и прерывая смазанный ропот. Сонун закатывает глаза, вновь берясь за кисточку. Боковым зрением видит, что Джио уже закончил и теперь сидит, разминая пальцы. Гением быть просто. Пф. Смотрит исподлобья на Соён. Тот не сводит глаз с Хосока, и его рука с такой силой сдавливает основание кисточки, что вот-вот и дерево треснет. Сегодня – однозначно один из лучших дней в жизни Сонуна. Учитель выкладывает перед Хосоком простую круглую чернильницу, тонкую кисточку для письма и лист бумаги. Омега благодарно склоняет голову, красивыми длинными пальцами обхватывая холодное древко кисти, привыкая к тому, как оно лежит в руке. - Хосок, ты умеешь писать? – задает вопрос учитель. - Да, - кивает омега, выводя на бумаге собственное имя. – Папа учил меня грамоте. И заставлял много читать. - Это хорошо, - довольно хлопает веером по внутренней стороне ладони старший омега. – Ты читал «Сказание о потерянных звёздах» Чхве Джунёна? - Конечно, - солнечно и мягко улыбается Хосок. – Заучил наизусть почти каждую строчку. Где-то напротив раздается сдавленный смех, завуалированный кашлем. Рыжеволосый омега вновь притягивает настороженный взгляд танцора. Его скривленное лицо так и кричит о презрении, а вздернутый тонкий нос о превосходстве. Хосок пока ещё не понимает, что тот пытается ему доказать. - Замечательно. Ты меня порадовал, - учитель словно бы и не замечает витающего в воздухе напряжения. – Тогда хочу, чтобы вы все написали сейчас свои любимые строки из этого потрясающего произведения величайшего мыслителя. Услышав это, Сонун не сдерживает обреченного стона, и тут же вновь получает веером учителя по макушке. Общий смех развеивает загустевший воздух. Хосок улыбается, пряча за ладонью смешок. - Ты слишком ленивый и избалованный, Сонун., - строго говорит сонсэнним. – Я вас не гоню. Думайте и вспоминайте. Хосок закрывает глаза, переводя дыхание. Горячий воздух слетает с губ. Он берется за кисточку. Плавные уверенные линии ложатся на бумагу, сплетаясь в ряды аккуратных иероглифов. - У тебя неплохо получается, - мягким шёпотом говорит Сонун, борясь с собственной кисточкой. - Благодарю, - смущенно самыми краешками губ улыбается омега, пробегая взглядом по незаконченному отрывку. - Сонсэнним, - окликает учителя резкий холодный голос. Хосоку не нужно поднимать взгляд, чтобы понять, кому он принадлежит. Эти высокомерие и надменность говорят сами за себя. - Слушаю тебя, Соён, - стоя у затянутого бумагой окна и обмахивая себя веером, отвечает Сухо-ним. - Я закончил. Учитель прокашливается, захлопывая веер, и с заведенными за спину руками подходит к столу. - Ну раз так, то мы готовы слушать, - кивает он рыжеволосому омеге. Каким-то резким порывом Хосок вскидывает взгляд на точёное лицо и тут же понимает, что теперь они смотрят друг другу глаза в глаза. Желание отвернуться душит и припечатывает к земле. Но Хосок сильнее этого. Он не боится. - Если боги встанут на моём пути, - голос уверенный, холодный и колется. – Я протяну руку к небесам и одну за другой сорву с них все звёзды, - мурашки бегут по коже Хосока, пока чужие глаза – две адские бездны с вихрящейся в них потаённой яростью – намертво впиваются в его лицо. – Без жалости я разотру их в порошок, - змеиный яд сочится из каждого произнесённого омегой звука. – И ночь омою лунной кровью. Тишина, повисшая в воздухе, раздаётся в ушах Хосока удушающим криком. Все молчат. Учитель молчит тоже. Вырванные из контекста, эти слова звучат опасно. Грешно. Почти преступно. Хосоку кажется, что стук его сердца слышит каждый в этой комнате. Слышит Соён. И оттого усмешка на его губах ослепляет. - Я тоже хочу поделиться, - раздаётся хриплый ленивый голос, который всех словно бы выводит из транса. Хосок смаргивает с глаз липкую пелену, сдавливая пальцами ткань ханбока чуть выше колена. Кто бы что ни думал, Хосок точно знает смысл, который вложил рыжеволосый омега в свои слова. Он ведь не дурак. Понимает. Держи руки прочь от короля. И Хосок, возможно, послушался бы, подчинился, но когда перед глазами появляется выхваченный из потока вчерашних воспоминаний профиль альфы: эти прикрытые в полудреме глаза, эта мерцающая в лунном свете кожа, эти сила и желание, скрытые в каждом прикосновении, одновременно пугающие и манящие, - Хосок понимает, что отказаться от этого будет сродни предательству. Он не хочет предавать себя. - Да, Джио, продолжай, - кивает учитель в попытке развеять тяжесть, загустившую воздух. - Звёзды спят, затерявшись в ночной мгле, - до смешного серьёзным тоном слегка на распев произносит Джио; Сонун закусывает губу, пытаясь сдержать смешок. – Пора бы спать пойти и мне, - закрывая глаза и откидываясь слегка назад, коверкает концовку черноволосый омега. И напряжение, сковавшее всех, трескается, разлетаясь на осколки и смех омег. Даже учитель улыбается, пряча свою улыбку за сложенным веером. Хосок бы тоже посмеялся, но не может себя заставить даже губы в подобие улыбки растянуть. Он смотрит на ровные столбцы черных иероглифов, выведенных на собственном листе собственной рукой. Глаза короля в десятки раз чернее. Мысль влетает в голову как будто между прочим. И всё становится на свои места. Он поднимает взгляд на Соён. Тот отвечает ему тем же. - Стоя у обрыва мечт и грёз, - Хосоку кажется, что он шепчет, но в зелени чужих глаз видит отклик. – Я делаю шаг навстречу манящей пустоте, - выдох. – Ведь в душе моей страха перед неизвестным больше нет. Рука учителя ложится на плечо омеги, ободряюще сдавливая. - Прекрасные мысли, завернутые в чудесные слова, - говорит он, но Хосок не слышит. Он слышит свистящий вздох, сорвавшийся с тонких розовых губ Соён. И видит жар, которым полыхнули его глаза. В горле начинает першить и легкие немного горят, но Хосок с этим справится. «Расскажу. Однажды.» И Хосок просто обязан услышать каждую из них. - И кто же хочет про… - Сухо-нима обрывает на полуслове стук распахнувшихся дверей. Низко склонив голову, внутрь вбегает кто-то из прислуги. - Мой господин, - извиняющимся тоном начинает мужчина. – Его Величество Король желает видеть Хосока-щи, - говорит он. - Сейчас же. Дрожь пробегает по всему телу, и резкая слабость в руках ощущается почти физически. Хосоку кажется, что сам он подняться не сможет. Ропот проходит среди омег волной. Учитель несколько раз бьёт веером по собственной ладони, заставляя их смолкнуть. - Коли так, - выдыхает он. – Не будем вынуждать нашего господина ждать. Иди, Хосок. Получив разрешении, тот подрывается с места, не понимая откуда в нем столько сил и нетерпения. Глубоко поклонившись учителю, он идёт в след за слугой прочь из учебной залы. Двери, хлопнув на прощание, сходятся за их спинами. - Ну так продолжим, - голос Сухо-нима заполняет тишину. Сонун смотрит на лист Хосока и улыбается широко-широко. Там совсем другие слова выведены. Не те, что омега в лицо Соён выплюнул. Смех душит. Сонун едва сдерживается. Зелень, охваченная пламенем ярости и страха, - самое завораживающее зрелище. Кисточка в руке Соён с громким треском переламывается на двое.

***

Слуга спешит, изредка бросая через плечо вороватые взгляды на следующего за ним омегу. Хосок, подхватив руками полы путающегося в ногах ханбока, еле поспевает. Даже дыхание сбилось. И сердце в груди пропускает удар за ударом. Потому что одна только мысль о черноглазом альфе гонит по телу табун мурашек, заставляя ноги подкашиваться. Хосок знает, куда его ведут. Вылавливая знакомую резьбу на стенах, он улыбается краешками губ. Слуга – совсем ещё молоденький омега. Хосок альф среди слуг, кажется, и вовсе не видел. Одни лишь стражники, которых в крыле гарема и вовсе нет. По крайней мере, Хосок ни на одного там не наткнулся. Наложники – собственность короля. От этой мысли жарко и холодно одновременно. Хосок почти падает, запнувшись, но ему всё же удается устоять на ногах. Каменный пол сменяется деревянным настилом. В нос ударяет сладкий аромат цветущих деревьев, свежесть воды и хвоя. Слуга падает ниц перед королем. Не поднимая глаз, Хосок и сам сгибается в низком поклоне. - Оставь нас, - говорит альфа, стоя к ним боком и равнодушно наблюдая за солнечными бликами, скользящими по светло-синей воде. - Как скажете, Ваше Величество, - омега быстро встаёт, отступая спиной до тех пор, пока не скрывается из виду в глубине дворцового коридора. Хосок продолжает стоять, склонившись, молчит, не отрывая взгляда от носков собственных туфель, ждёт. Альфа подходит сам. Медленно, бесшумно, шелестит одна лишь тяжёлая черная ткань его одеяния. Холодные пальцы аккуратно касаются подбородка и осторожно тянут вверх. Хосок поддается. Сердце в груди трепещет, как крошечный колибри, и омега задыхается, тонет в чужом запахе и близости. - Посмотри на меня, Хосок, - тихо, почти шёпотом говорит альфа, боясь спугнуть. И омега слушается. Вздрогнув всем телом, он поднимает голову и открывает глаза. А там две черные бездны и бушующий холод. Засасывает, и мысли разбегаются, рассеиваются, тонут в неге. Скользнув по коже чуть дальше, шершавые пальцы ложатся на скулу, прижимаясь всей ладонью. Не осознавая, что делает, омега сам тянется навстречу движению, прикрывая глаза и ощущая непонятное противоречивое тепло, разливающееся по телу. - Вы хотели меня видеть, Ваше Величество? – шепчет омега, дыханием касаясь запястья короля. - Да, - тем же шёпотом отвечает альфа, завороженно наблюдая за трепетом пушистых ресниц, и большим пальцем поглаживает кожу на щеке омеги. – Ночь была слишком долгой. Дольше ждать я был не в силах. Хосок распахивает свои карамельные глаза. Всё тело дрожит. Альфа наверняка это чувствует. - Не говорите такие вещи. Молю Вас, - просит омега, чувствуя, как начинает задыхаться от близости. - Почему? Тебе неприятно? - пальцы короля замирают, и в испуге, что тот отнимет руку, Хосок поверх его ладони укладывает свою, не отпуская. - Сердце, - пальцы свободной руки цепляются за ткань на груди, сдавливая. – Оно так стучит, - омега сглатывает, пытаясь прогнать першение в горле. – Мне страшно, что оно вот-вот разорвётся, - ему, кажется, что в глубине чужих глаз вспыхивают искры. Всего лишь на мгновении, но это ослепляет. – Но прошу Вас, - альфа делает шаг вперёд, совсем небольшой. Хосок стоит неподвижно и забывает вовсе, каково это – дышать. – Не убирайте Вашу руку. Не отпускайте меня… Они примерно одного роста, но омега чувствует себя таким крошечным рядом с ним. Ноги подкашиваются, и хочется схватиться за эти широкие плечи, обтянутые черным шёлком, чтобы хоть какую-то опору иметь. Альфа ладонь с его лица не убирает, кажется, наоборот прижимает ещё ближе и второй рукой скользит по его телу, окольцовывая талию. Сдавливает и рывком тянет на себя, заставляя того врезаться всем телом в его грудь. Хосок, тихо пискнув, испуганным взглядом мечется по лицу альфы. - Если бы ты только знал, - тихо говорит король, но Хосоку, кажется, что в его груди клубится еле сдерживаемый рокот. – Как сильно, - его лицо так близко, омега на мгновение теряет самого себя. – Я желаю прижать тебя ещё ближе, - большой палец, увенчанный массивным перстнем, скользит по нижней губе омеги, слегка цепляя ногтем. – Как безумно я хочу узнать эти губы на вкус, - Хосок чувствует чужое дыхание на своих губах и сгорает, начиная сходить с ума. – Назвать своим… В легких, голове, мыслях одна лишь хвоя. Свежая, терпкая, одурманивающая. - Но я уже говорил, - со вздохом продолжает альфа. – Что лишь тебе решать, насколько близко ты подпустишь меня к своему телу и… душе. - Я… - голос так сильно дрожит, что слова теряются где-то в горле. – Вы… вы обещали рассказать мне легенду… - Легенду? – черная бровь альфы аккуратно выгибается дугой. - О чудесных созданиях, обитающих в этом озере, - Хосок не в силах говорить громче шёпота. – Неужто Вы уже забыли своё обещание? - Нет, - твердо без тени улыбки отвечает король, и его рука скользит по спине омеги чуть выше на лопатки, обтянутые мягкой тканью. – По правде говоря, это и должно было быть моей отговоркой, чтобы позвать тебя. Но… ты слишком очарователен, когда смущаешься. - Ваше Величество! - возмущенно дует губы омега под хриплый смех альфы и вздергивает подбородок, не рассчитав расстояние между их лицами и почти цепляя своими губами его. Замирает. Вновь не дышит. Ловит взглядом эти губы, сглатывает, непроизвольно скользнув языком по собственным губам, не замечая, как смотрит на него король, и, возможно, оно и к лучшему. Потому что в черной бездне его глаз вспыхивает жажда. До дрожи всеобъемлющая. Всепоглощающая. И восхищение. Такое, которое и Луна сама в глазах своих детей не видела. Король убирает руку прочь с талии Хосока, и щеку обжигает рваный вздох омеги. Как тяжело заставить себя отступить. Добровольно лишиться этого прогревающего до самых костей тепла. Его вечно холодным рукам сейчас так тепло. Но он ещё подождет. Это он умеет лучше всего. Выжидать и терпеть. А ещё сдерживать обещания. Он даст Хосоку самому сделать первый шаг, если тот этого захочет. И… - Ну, так слушай, коли хочешь, - альфа, в конце концов, отпускает омегу, но только чтобы своей ладонью скользнуть в его, аккуратно сдавливая, и утянуть вслед за собой к тому самому месту, у воды, где ночью они вместе созерцали благословленных самой Луной созданий. Хосок садится на самый край, подгибая под себя ноги, и взглядом рыщет по глади озера. Пытается разглядеть. А там в самой толще расплывчатые красные пятна, продолговатые, с белыми росчерками. - Они красные… - выдыхает омега, склонившись как можно ближе к воде и самыми кончиками пальцев касаясь спрятанного в глубине силуэта. - Когда-то давным давно, - начинает альфа без прелюдий, прислонившись спиной к деревянной колонне, одной из тех, что подпирают крышу, и не сводя с омеги полуприкрытых глаз, готовый тут же подхватить, если тот не удержит равновесия. – Когда Луна была ещё совсем юна, - Хосок поворачивается лицом к королю, жадно ловя каждое слово. – Она влюбилась в молодого короля, правившего этими землями, - голос альфы, такой низкий и бархатный, обволакивает, заставляя закрыть глаза и просто слушать. – И не радовали её больше танцы среди звезд. Не в силах был заглушить её тоску своим пением ветер. Эта трепетная первая любовь, овладевшая хрупким сердцем, была столь сильной, что горький отчаянный плачь её громом сотрясал небеса, а слезы проливались на землю нескончаемым ливнем. Плакали вместе с нею звезды. В унисон завывал ветер, - щемящая тоска сдавила сердце, и с губ омеги сорвался тяжелый вздох. - Потому что невыносимо им было видеть их любимицу сломленной. Безмолвно проклинали они того человека, который посмел так сильно истерзать её душу, - пальцы сдавливают зеленую ткань до посинения. - И вот однажды отправился король со своей свитой на охоту. Длинный день сменился сгустившимися сумерками, и решили они устроиться на ночлег у небольшого лесного озера. Луна была столь очарована красотой и статью спящего на голой траве мужчины, что не смогла она больше терпеть эту пытку. Взглядом поймала она своё отражение в озере и, улыбаясь, спрыгнула с небес в холодную воду. Затрепетали тогда испуганно звезды, ярким мерцанием озаряя почерневшее в миг без луны небо. Закричал в ужасе ветер, пустившись за ней следом. А король, привыкший спать чутко, тут же проснулся, услышав громкий плеск, и увидел, как из лунного отражения выныривает необыкновенной красоты юноша. Его белоснежные волосы переливались голубоватым серебром, глаза мерцали в темноте, а кожа искрилась, словно бы осыпанная звездной крошкой. И понял король, что пропал, стоило только их взглядам пересечься. Чувства, вспыхнувшие в его груди, затуманили разум, и не заметил он, что погас в небе лунный диск, - Хосок в этом голосе растворяется, а на обратной стороне век оживает история, пробирающая до мурашек. – Забрал король прекрасного юношу в свой дворец, и нарек он его своим мужем. Их взаимная любовь напоминала всем пламя, вздымающееся до самых небес. Столь же необъятная. Не отпускал король своего мужа от себя ни на шаг, каждое мгновение стремился с ним проводить, забывая порой совсем про свои обязанности перед народом. И пошёл по дворцу ропот, - волнение иглами пронзает сердце омеги. – Запричитали наложники в гареме, обиженные тем, что король совсем про них забыл, проклинать стали они его нового мужа, обвинять в том, что пророк он и приворожил он его к себе своей магией. Зашептали другие мужья королю на ухо о непристойностях, которые его возлюбленный за его же спиною творит, об изменах, о его неверности. Шептали, шептали, шептали… Капля за каплей. Наполняя душу короля смятением. И однажды, увидев, как его горячо любимый муж, с улыбкой принимает из рук стража белую розу, альфа пришёл в ярость. Решил он, что правы были его мужья, а он, глупец, ослеплен был своею любовью и не слушал. В конце концов, обида, ревность, злость и боль зародили в его голове ужасную, греховную мысль, - карие глаза Хосока испуганно распахнулись, и омега подался чуть вперед, закусывая губу. – Решил он вновь отправиться на то самое озеро, подарившее ему величайшую любовь и самое болезненное разочарование, и взял с собой мужа. Луна и представить не могла, какую жестокость задумал её возлюбленный. Счастливый юноша прижался к мужу, припадая к его губам жадным поцелуем, и тут же отпрянул, пораженно вглядываясь в чужое лицо, холодное, как блеск, затерявшихся в сумраке звезд. На груди его выступило алое пятно, и на языке расцвела горечь собственной крови, - Хосок прижимает ладонь к губам и пытается сморгнуть выступившие на глазах слёзы; голос альфы резкий и холодный переворачивает что-то в груди с ног на голову. – И зарычал тогда ветер, срываясь всей своей мощью на короля, посмевшего сотворить такой грех. Но сквозь треск гнущихся деревьев и дикие завывания услышал он совсем слабый тихий голос Луны, молившей помиловать альфу, сохранить его жизнь, потому что любила она его безгранично и не смотря ни на что. Ведь знала она о заговорах и интригах, которые плели за её спиной, и о слабости человеческой тоже знала, и о том, как гнев и ревность, порожденные недоверием, могут изуродовать душу теперь тоже узнала. И простила его, потому что не позволила им свою чистую душу запятнать, - альфа слышит тихий всхлип и открывает глаза, едва заметно усмехаясь, когда натыкается взглядом на влажные дорожки, подсвеченные солнцем на чужих щеках. – Послушал её ветер. Скрылся в вышине. Прошептав последнее горькое «прощай», замертво упала Луна в воду, теряясь в самой глубине, и яркой вспышкой вновь вознеслась на небеса в объятья тосковавших по ней звезд, - рваный вздох вместе со всхлипом слетает с губ Хосока, и он закрывает лицо ладонями, пряча слёзы. - А из капель драгоценной лунной крови, что были пролиты в ту ночь, зародились эти удивительные существа, что днем переливаются алым, а в лунном свете мерцают серебром. Неся на себе след человеческого греха и росчерк божественного милосердия. Плечи Хосока едва заметно дрожат, и он продолжает прижимать ладони к глазам, тщетно пытаясь спрятать свою чувствительность и внутреннюю хрупкость. Его легко вывести из равновесия, потому что он все близко к сердцу подпускает. Даже эта такая красивая, но такая жестокая сказка смогла до чего-то внутри дотянутся, ухватиться и дернуть изо всех сил, пуская по струнам души дрожь. Чужое дыхание становится таким громким. Снова так близко. Шумно затянувшись воздухом, омега чувствует, как нос изнутри обжигает хвоей. И вдыхает ещё глубже. Шершавые ладони альфы аккуратно обхватывают запястья Хосока и несильно тянут вниз. Тот не противится, поддается, подчиняется воле короля. Лицо альфы видится слегка расплывчатым из-за забившихся в уголках глаз слёз. Ему хочется закрыться. Спрятаться. Потому что взгляд короля под кожу забирается, растекаясь под ней черной смолой, топит в себе каждую клеточку, мешая дышать. Но Хосок не смеет рук вырвать из чужой хватки и даже не думает отворачиваться. - Не смотрите на меня… такого… - просит шёпотом. - Какого? – спрашивает альфа. Тоже шёпотом. - Слабого. Король отпускает его руки слишком резко, и Хосок понимает, что оступился. Во имя Луны, ну почему он такой неправильный? Омега уже было хочет отпрянуть, отползти, отодвинуться, чтобы не мельтешить перед чужими глазами, но не успевает. Ладони альфы оказываются на его талии, скользят к спине и толкают на себя. Хосок не понимает, как оказывается в объятьях короля. Глупо моргает, ощущая, как тело перестаёт слушаться и мякнет в чужих руках. Ослабевшие пальцы цепляются за плечи альфы, подушечками ощущая холод черного шёлка. И, не сдерживая порыва, Хосок утыкается носом куда-то в скрытую за тканью ключицу альфы, изо всех сил задыхаясь хвоей. - Разве слёзы – это слабость? – шепчет альфа ему на ухо, горячим дыханием опаляя чувствительную кожу, и, одной рукой окольцевав трепещущее тело омеги, другой тянется к распушившимся мягким волосам, пальцами перебирая кудри. – Показывать другим то, что кричит и бьётся внутри, - это не слабость, - король щекой прижимается к его макушке. – Это всего на всего твоя искренность прорывается наружу. Они молчат. Пару долгих минут. Вслушиваясь в дыхания друг друга. Хосок слышит, как уверенно и ровно бьется сердце альфы под его пальцами. - И что же случилось потом с королем? – спрашивает омега, повернувшись лицом к глади озера и продолжая прижиматься щекой к крепкому плечу. – Смог ли он сам простить себя за то, что совершил? - Нет, не смог, - пальцы короля продолжают путаться в волосах омеги, мягко играясь. – Говорят это он воздвиг этот дворец. На самом берегу озера, где была пролита кровь его возлюбленного. Пряча ото всех следы своего греха. Пытался он свою вину искупить, воздвигая сотни лунных храмов по всему королевству. Но Луна хранила молчание, взирая на него с высоты небес. В конце концов, не выдержал он тяжести вины и боли, которыми захлебывалось его сердце, и, повесив на шею тяжелый камень, бросился в проклятую воду вслед за любимым, сам с собою покончив. - Если любишь, то доверяешь, - выдыхает Хосок полушепотом. – Не слепо, разумеется, но хотя бы выслушаешь и попытаешься понять прежде, чем выносить приговор. Иначе в чем смысл такой любви? Любви, в которой нет доверия. - Я никогда не любил, поэтому не могу судить, - говорит король как-то слишком резко. Хосок в его руках вздрагивает всем телом, едва сдержав вздох. Он ведь и забыл, к кому так бесстыдно прижимается. К королю, омывшему трон кровью собственных братьев. А он с ним пытается о любви рассуждать. Смешно ведь. - Прошу не… - но Хосок не успевает. - Брат! Вот вы оба где! – громкий голос принца летит впереди него самого. Альфа от неожиданности выпускает Хосока из кольца своих рук, и омега подрывается с места, вскакивая на ноги. Одной ладонью сдавливает другую, низко опустив голову, и сердце стучит так, будто бы омегу за чем-то непристойным застали. Щеки краснеют, и кончики ушей, кажется, тоже. - Ты что-то хотел, Тэхён? – альфа не удосуживается встать. Смотрит на подошедшего омегу снизу вверх. И его тяжелый взгляд, кажется, едва заметно теплеет. - Да, - кивает принц, поворачиваясь лицом к Хосоку. – Я пришёл забрать твоего омегу. Глаза танцора округляются от удивления, но этого не видно за спавшими локонами. - Да? И с чего ты взял, что я тебе позволю? – король вздергивает брови в вопросе. - А разве я спрашиваю Вашего позволения, Ваше Величество? – весело отвечает вопросом на вопрос принц, даря брату свою самую яркую квадратную улыбку. – Более того наместник Сон ожидает Вас в тронном зале. А наместник Ю вот-вот покинет дворец, - пожимает плечами омега, особо выделяя последнее имя. Король закрывает глаза, откидываясь на руки. Выбившаяся черная прядь накрывает собой шрам. - Где Чонгук? – спрашивает альфа. - А мне почем знать? – улыбка принца тут же гаснет, и непонятная тяжесть сковывает. – Это он должен за мной по пятам бегать, а не я за ним. - Отправь его ко мне, как только сможешь, - не обращая внимания на колкость брата, говорит альфа. Тэхён кивает, перекидывая собранные в хвост волосы с плеча за спину. - Из города прибыл портной, который занимается пошивом моих платьев, - обращается к Хосоку принц, беря того за руку и ловя его недоверчивый взгляд. – И я хочу, чтобы он сшил парочку и для тебя, - Тэхён подается вперед и шепчет на самое ухо. – Моему брату теперь наверняка очень нравится красный цвет. Возьми на заметку. Принц смеется и тянет остолбеневшего омегу за собой. Тот неуклюже перебирает ногами, пытаясь не запутаться в юбке собственного ханбока, и сгорает от желания обернуться, посмотреть на короля ещё один последний раз. Но не оборачивается. Пытается поспеть за принцем. И не может сдержать неуверенную улыбку, ведь точно чувствует, как взгляд альфы цепляется за его спину до тех самых пор, пока омеги не исчезают за развилкой коридора.

***

Ночь наступает быстро. Луна сияет высоко в небе, перламутровым блеском окрашивая воду. Так тихо. Никого. Весь дворец погружен в крепкий сон. Он слышит приближающийся свист. Хлопок крыльев. И острые когти впиваются в колено сквозь тонкую ткань. Он даже не морщится. Открывает глаза, встречаясь взглядом с быстро бегающим из стороны в сторону черным зрачком. Ястреб смотрит на него в пол оборота, хищно клацая загнутым клювом. Его темные перья в лунном свете переливаются белизной, и длинные пальцы, не удержавшись, ласково скользнули по крылу, опускаясь ниже и аккуратно снимая с его мощной лапы письмо. Освободившись от ценного груза, птица тут же унеслась прочь, теряясь в черном небе. Вдох. От чего-то в этот раз так волнительно. Он разворачивает тонкую полоску пергамента. А на ней всего одно слово. «Убей» Тихий смешок растворяется в абсолютной тишине. А на самом дне божественным серебром загорается чешуя.