Белые одежды, что запятнаны кровью

Высокий крепкий мужчина тащил за волосы полуголого юношу, чьи белоснежные одежды были изорваны, обнажая светлые грудь и плечи. За этими двумя следовала шумная процессия из учеников разных возрастов, они что-то гневно кричали, но чётче всего было слышно из их уст: «Обрезанный рукав». Хуа Чэна с силой кинули на землю. — Тебя приняли в монастырь, накормили, одели, дали возможность обучаться, а ты вот так отплатил? — зло выкрикнул один из старших учеников, подошедший к парню и поставивший на него ногу. — Ты просто мерзкий обрезанный рукав. Ученик с силой пнул Хуа Чэна в грудь. Тут же с другой стороны последовал удар ногой в голову. В ушах парня зазвенело, а зрение затуманилось. Он пытался встать, но ему не давали. Все ученики, шедшие за своими шисюнами, тут же стали с особой жестокостью избивать Хуа Чэна. В монастыре Хуанцзи были запрещены драки. Если Хуа Чэна били ученики, он покорно сносил это, потому что дал обещание Сяньлэ, что не будет нарушать правил. Однако они все же этим не злоупотребляли, так как могли получить выговор или наказание, если бы подобное увидели учителя. И теперь его, вышвырнутого за территорию монастыря, избивали ногами все кому ни попадя. Им же за это ничего не будет, ведь они не в монастыре. С каждым ударом Хуа Чэну становилось все хуже, он плевался кровью и не мог подняться, потому что одну руку ему изрядно повредили, а вторую и вовсе сломали. Да и как он мог ударить старших учеников? Бить старших учеников было запрещено. Он ведь пообещал исполнять все правила. Он пообещал. Под возмущенные крики учителей, которые стали растаскивать учеников, Хуа Чэн потерял сознание. Когда юноша открыл глаза, он обнаружил себя в лазарете. Его руки и ноги были перебинтованы и тело невероятно болело. Рядом сидел один из учителей, сурово наблюдающий за пробуждением ученика. Хуа Чэн понял, что все считают, что он напал на Чжань Цзы, и хотел было сказать что-то в свою защиту, однако учитель дал жестом понять, чтобы Хуа Чэн не говорил ничего. — Я не желаю слушать твоих оправданий. Мы приняли тебя лишь потому, что ты спас Его Высочество наследного принца Сяньлэ, а у него было слишком доброе сердце. Но принят ты был с условием полного твоего послушания. Все это время ты подавал большие надежды и не нарушил ни разу даже комендантского часа, не то что каких-либо других правил. И вдруг эта ситуация. Я разочарован. Принц, я уверен, тоже был бы разочарован тем, что ты растоптал его доверие, — сурово произнес учитель. От последней фразы все внутри Хуа Чэна сжалось в один маленький комок боли. Он разочаровал принца… Мужчина сказал, что ему было дано два дня. За это время его ноги заживут до той степени, чтобы Хуа Чэн мог уйти. Через два дня он должен будет с позором покинуть гору Тайцан. Оспаривать это решение он не стал. Ему не очистить свое имя перед этими людьми. Что стоит слово оборванца против слова сына хорошего дома? Учитель оставил ему узелок с вещами. Там были свитки из его комнаты, инструменты для резьбы по камню и два комплекта простой одежды. Хуа Чэн был благодарен за это. Монастырь был в праве оставить его без ничего и выставить за дверь, но ему дали одежду и время залечить раны. На учителей он вовсе не держал зла, он был им благодарен. Ему дали знания и возможность обучаться. Это многого стоило. Однако жгучая ненависть просыпалась в душе Хуа Чэна, когда он вспоминал об учениках. Без суда и следствия они набросились на него и стали подло избивать ногами. В честном бою он бы одолел большинство из них. И они это знали. Он был уверен, что сильнее всего били слабейшие. Лицо Хуа Чэна скривилось от боли. У него явно были сломаны несколько ребер и рука. А ещё всё тело покрывали синяки и раны. Ему не привыкать к побоям. Во время жизни на улице его часто избивали и ломали кости. Он учился сам себе их ставить обратно, чтобы нормально заживали. На этот раз его выздоровление, видимо, ускорили сестры-врачевательницы. Закрыв глаза, Хуа Чэн уснул. Ему снились страшные и омерзительные сны, о которых он потом никогда бы не хотел вспоминать. Через два дня он ушел из монастыря. Идти Хуа Чэну было некуда, поэтому он просто направился туда, куда его доведут ноги. Он петлял до самого вечера по улице, пока, хромая, не наткнулся на полуразваленую хижину. Оттуда слышались крики и ругань. Будто вернувшись в детство, парень сжался и принялся отступать назад. Он больше не хотел никогда видеть это место. На глазах Хуа Чэна заблестели слезы, а старый шрам на затылке напомнил о себе тупой болью. Юноша поспешил уйти от этого места подальше. На небе стали собираться тучи. И без того тёмное небо ещё больше почернело, а луна и вовсе скрылась. На землю полетели маленькие капельки воды, которые вскоре превратились в сильный ливень. Промокнув до нитки, Хуа Чэн хромал по дороге в никуда. Вдруг его взгляд зацепился за небольшое строение. Это была скромная святыня. Видимо, её начали строить и забросили, а может на большее сил местных не хватало. Внутри стоял большой человекоподобный камень. Кто-то, вероятно, пытался сделать статую, но у него ничего не вышло. По надписям на входе и внутри святыни было понятно, что она посвящена Его Высочеству наследному принцу Сяньлэ. Попросив у божества прощения и разрешения на ночлег, Хуа Чэн сел в углу и уткнулся лицом в колени. Все его тело невероятно болело. Он не знал, что ему делать дальше. Сейчас он мало на что был способен из-за ран. Даже если он будет продолжать делать фигурки, то у него больше нет материалов, лишь инструменты. Да и таким занятием не прокормить себя. Дикий крик пронесся по святыне. — За что, боже? — гневно выкрикнул Хуа Чэн, обращаясь к подобию статуи. — Что я сделал такого, чтобы заслужить такую судьбу? Я лишь хочу исполнять твою волю. Разве твоя воля заключается в том, чтобы я страдал? Иногда я думаю о том, что было бы лучше, если бы ты не спасал меня в тот день. Слезы, все это время сдерживаемые юношей, наконец полились на щекам. Он вдруг расхохотался и схватился за волосы, выдергивая темные пряди. Всю ночь из святыни слышались крики, плач и безумный смех. Утром дети, играя в лужах, заглянули в храм и сильно удивились. На полу лежал и мирно сопел молодой парень. Его пальцы были стёрты в кровь, лоб разбит, а вокруг него везде были красные полосы и пятна. Испуганные мальчишки громко закричали и убежали. Они приняли Хуа Чэна за демона, поселившегося в святыне. С того самого дня Хуа Чэн стал жить в святыне наследного принца Сяньлэ. Он старался помогать разным людям, получая за это еду, но чаще просто устную благодарность. Он следил за святыней и каждый день трудился над статуей Се Ляня. Камень был твердым и очень тяжело поддавался обработке, тем более что Хуа Чэн не был мастером в этом деле. Пока заживала его сломанная левая рука, он работал лишь одной, а когда кость срослась, дело стало продвигаться быстрее. Некоторые элементы пришлось доделывать из глины, потому что камня не хватало. Спустя большое количество времени статуя обрела человеческие черты, и пусть она была довольно уродлива, теперь это был не просто кусок камня. Каждый вечер юноша срывал белоснежные цветы и вставлял их в руку статуи. Хуа Чэн стал привыкать к такой жизни. Местные стали привыкать к Хуа Чэну. Но все равно находились подлецы, которые в ночи пробирались в святыню и избивали «демона». Они никогда не нападали на него, когда он бодрствовал, ведь тогда он, пусть и израненный, мог голыми руками одержать над ними победу. Но в одну ночь многое в жизни Хуа Чэна изменилось. Он бежал под проливным дождем. Когда-то белые одежды сейчас потемнели и намокли, прилипая к телу. Он бережно нес в руках новый цветок, молясь о том, чтобы не упасть и не помять лепестки. Забежав в святыню, он тут же заменил старый цветок новым. Хуа Чэн не видел стоявшего за своей спиной Се Ляня. Бог был очень удивлен, увидев перед собой того самого мальчика, которого он когда-то оставил на горе Тайцан. Прошло больше года с того момента, как он видел Хуа Чэна, но Се Лянь искренне считал, что тот учится под руководством советника и его заместителей. Вдруг рядом с богом появились двое. — Ваше Высочество, почему ты призвал нас сюда? — спросил Фэн Синь, в то время когда Му Цин просто закатил глаза и этот жест говорил лучше, чем тысяча слов. — Я хотел поговорить, — завороженно смотря на юношу, ответил Се Лянь. — Ты решил что-то по поводу Юнаня? — нетерпеливо поинтересовался Му Цин. — Я… Я позже вам скажу, — тихо произнес принц, будто боясь спугнуть юношу, склонившегося перед статуей. — Ты понимаешь, что не можешь вмешиваться в жизнь живых людей? — будто читая его мысли, сказал Фэн Синь. — Понимаю. Прошу прощения, что вызвал вас сюда, но не могли бы вы меня сейчас покинуть, — с серьезным лицом ответил Се Лянь. Когда он призывал их, то не ожидал, что увидит здесь такое. — Как прикажешь, — покорно поклонился Фэн Синь и схватил за рукав Му Цина, который уже хотел что-то высказать Сяньлэ. Наследный принц какое-то время стоял и смотрел на Хуа Чэна, который тихо молился. Будучи богом, Се Лянь не мог слышать каждую молитву, ведь они исчислялись десятками и сотнями тысяч, однако сейчас, будучи рядом, он мог четко слышать каждое слово. — Боже, прошу тебя, дай мне ответ на вопрос, — тихо произнес парень, неотрывно всматриваясь в глаза статуи. — Я ненавижу себя, ненавижу свою жизнь. Я ненавижу всех вокруг себя. Я погряз во всепоглощающей ненависти. Будь моя воля, я убил бы всех людей на этом свете. А затем убил бы и себя. Я не знаю, зачем я живу и если ли смысл в моем существовании. Моя жизнь приносит лишь вред людям. Так может моя смерть принесёт пользу? Я не знаю, что мне делать, боже. Я не знаю, ради чего мне жить. Вдруг позади юноши послышался стук. Он обернулся и увидел красный зонт, лежащий возле входа в святыню. Подойдя ближе, Хуа Чэн принялся его рассматривать, не понимая, откуда он мог взяться. Неожиданно, со стороны алтаря раздался шорох одежд. Повернувшись, парень увидел прекрасного мужчину, который еле-еле касался кончиками пальцев цветка в руке статуи. — Если ты не знаешь, ради чего жить, то живи хотя бы ради меня, — с улыбкой произнес Се Лянь. — У меня нет ответа на твой вопрос. Однако, если ты не знаешь, в чем смысл твоей жизни, то сделай этим смыслом меня и используй как причину, чтобы жить. Пораженный увиденным, Хуа Чэн на какое-то время застыл на месте. Спустя пару секунд ступора, он упал на колени, преклоняясь перед божеством. — Ваше Высочество наследный принц Сяньлэ, — с благоговением прошептал юноша, не поднимая головы. — Брось, не стой на коленях, я хочу видеть твоё лицо, когда говорю с тобой. Взяв Хуа Чэна под локоть, Се Лянь поднял его с пола. Они несколько минут молча смотрели друг на друга. Вдруг рука принца потянулась к голове Хуа Чэна и он принялся снимать бинты, скрывающие прекрасное лицо. Даже несмотря на синяки и кровоподтёки, юноша был все ещё очень красив и это не прекращало завораживать. — Не стоит прятать свое лицо, — Се Лянь наклонился и, неожиданно для самого себя, коснулся горячими губами холодного бледного лба Хуа Чэна. — В горах есть цветок, который распускается раз в восемьсот лет, говорят его красота невероятна, но живёт этот цветок лишь год. Однако мне удалось его увидеть во время моего путешествия. Это прекрасный и нежный алый бутон, обрамлённый тонкими черными листьями. Красивее этого цветка нет во всех трёх мирах. Твой красный глаз — это не уродство, как ты однажды выразился. Он похож на тот самый цветок. Не прячь его никогда. Дар речи покинул Хуа Чэна. Он не мог ни сказать чего-либо, ни двинуться с места. Ему хотелось остановить мгновение и остаться в нём навсегда. Божество нежно держало его под локоть, холодный воздух вдруг сменился на приятную теплоту. Разве это не было идеальным мгновением? Не ожидая, пока Хуа Чэн что-то ответит, Бог Войны коснулся его плеча, вливая свою духовную энергию в слабую и поврежденную руку. Ран этого юноши было слишком много, и если в силах Се Ляня было облегчить ему выздоровление, то почему бы не сделать это, раз он всё равно явил себя. Бог и сам не понимал причины своего поступка. С момента своего вознесения он не являлся лично ни семье, ни товарищам. — Мне очень понравился цветок, что ты принес для статуи, спасибо, — с искренней улыбкой произнес Сяньлэ и растворился в воздухе. Подтверждением того, что он и правда был здесь, был лишь алый зонт, все ещё лежавший у порога. Хуа Чэн медленно подошёл к нему и взял в руки. Этот день он никогда не забудет. Раньше он был просто бескрайне благодарен Его Высочеству за спасение и за многое другое, но сейчас вся его жизнь принадлежала Се Ляню. Шумный дождь все продолжался, но на сердце юноши уже не было тяжело и тоскливо, а наоборот. Уголки губ дрогнули, и впервые за долгое время на лице Хуа Чэна появилась улыбка. Всё плохое забылось, вся боль ушла на задний план. Руки юноши невольно потянулись ко лбу, где его кожи коснулись священные губы божества.