после нас ничего не останется

Мир был прекрасен. Целую неделю Джисон вел себя так, что докопаться невозможно — возвращался домой сразу после уроков, ничего лишнего не произносил и даже сходил с матерью в церковь в выходной день на утреннюю службу. Пришлось закалывать челку дурацкой серебристой заколкой, чтобы не выделяться, и он вытерпел весь этот цирк с ранним пробуждением и поцелуями разных не очень чистых поверхностей. Если бог действительно существовал, то точно не для того, чтобы отчаявшиеся люди целовали потом засаленные рукава священнику. В какой-то момент Джисон просто выключил осознание происходящего и смотрел сквозь крошечные огоньки свеч в пустоту, представляя, что снимается в клипе на трек «Helena» от My Chemical Romance. Красивые католические соборы и рядом не стояли с обычной провинциальной православной церквушкой, но богатое воображение дорисовало все необходимое. Он вел себя как пай-мальчик, чтобы уйти на весь день гулять с тусой, в планах были походы вдоль реки, обсуждение музыки и фильмов и прочие приятные вещи. Алкоголь особой популярностью среди его друзей не пользовался, сигаретами он тоже увлекался не будучи большинством. Когда выдавался случай пообщаться с ребятами из других городов по аське, Джисон узнал, что многие категорически против спиртного. Сидящие на форумах ребята часто оказывались заложниками неблагополучных семей с родителями-алкоголиками. Джисон не знал, что хуже — пьющие родители или набожные. Помимо мамы у него была бабушка, которая на его внешний вид и увлечения реагировала нейтралитетом и любила его вне зависимости от длины челки, правда, ворчала «ослепнешь», когда он приезжал в гости. Иногда Джисон от скуки заглядывал в городские форумы, вобравшие в себя весь местный хтонический треш. Взрослые прознали про то, что у подростков есть субкультуры, кто-то сравнивал их со старой «модой» на панков, кто-то проводил параллели с готами («жопу с пальцем» — ворчал Чанбин, поглядывая из-за плеча, компьютер был его), кто-то повёлся убеждать форумчан, что эмо — пропаганда гомиков и всякой грязи, негатива и растления, которая идет с запада. Джисон затирал колесико мышки до дыр. Его мать не сидела на форумах, а ее мнение складывалось из каких-то собственных представлений о традициях, людях и жизни, смешанных с мутной трактовкой церковной литературы и страхом «а что соседи скажут», но она была ничем не лучше. Казалось, что у всех вокруг мозги были промыты одним и тем же порошком по типу Миф «Морозная свежесть». Джисон слышал от знакомых, что у властей были планы на контроль эмо, что их приравнивали к скинам, что кому-то так сильно насолили челки и чокеры, что в крупных городах за ними даже слежка идет. Успокаивало, что он в своей незаметной провинции, и совсем не успокаивало, что несмотря на пофигизм милиции и администрации, неравнодушные все равно находились. строгий отец «если мой сын станет эмо, я его ремнем выпорю» Солнышко с приветом «Вы што думаете это само собой появилось?! Детей специально вербуют! Праграмма по отупению населения! У меня муж в США летает по работе и там у них такого нет а нам втирают што это модно везде штобы наши дети повторяли и прыгали с крышь» — Твой ребенок прыгнет, чтобы бред твой не слушать, — замечал над ухом Чанбин. — Закрой ты это, читать невозможно. Чанбин был пограничным эмо. Вроде и эмо, а вроде недостаточно тонкая душевная организация. Зато мрачным он являлся искренне, безо всяких примочек, все сорта негативных эмоций проживал будь здоров, только пар от затылка не шел. Джисону нравилось проводить с ним время, потому что друг уравновешивал его собственную ранимость и с ним было забавно спорить. Когда неделя идеального поведения подошла к концу, Джисон робко отпросился на прогулку, на этот раз успешно. Он надеялся, что после восемнадцати их взаимоотношения изменятся, и контроль вкупе с садизмом перестанут быть единственным способом контактировать, потому что он сможет пойти работать и (об этом и мечтать страшно) снять квартиру. Одной из трепетных идей Джисона было поступление в училище, но большинство из них являли собой исправительные учреждения для малолетних преступников, где нормальным образованием и не пахло. Остаться без обучения в его планы тоже не входило. Мать же говорила, что ему пора повзрослеть. Повзрослеть в её понимании переводилось на человеческий как «стать более послушной прислугой и сыном божьим». Любое отклонение от нормы вызывало у недоступных взрослых отторжение и дрожащий страх, продиктованный всепоглощающей зашоренностью населения маленьких городов. Что такое эта «норма» и почему подростки должны повторять чужие скучные судьбы — загадочно не укладывалось в голове Джисона. Сложив в рюкзак плеер и наушники, бутылку с водой и сигареты, без особых проволочек, парень выбежал из опостылевшей квартиры. Ради драгоценных смертоносных палочек пришлось пропустить пару школьных обедов в воняющей луком и грязными тряпками столовой. Его компания была организмом живым и изменчивым — один участник теряется в учебе или конфликтах с семьёй, другой приходит на замену. Девочки или мальчики, с цветными прядями в волосах или кривыми челочками, в самодельных украшениях, и даже в самой обычной одежде, наспех порванной в нужных местах, чтобы хоть немного походить на тех, на кого хотелось, даже если мама и папа против. Между ними как ток проходили лучи сходства, горячие и искренние. Им хотелось быть особенными и понятыми одновременно. Джисон летел к ним из своего личного кошмара. Одна девчонка из тусы в этот день подарила ему разноцветные снэпы, сама же надела на запястье, вызвав у пары человек смущенный бубнеж. Джисон рассматривал силиконовые резинки: на одной был нарисован смайлик, другая была отмечена словом funny, на третьей красовались пустые треугольники. — Ты ей нравишься, — шепотом оповестил Чанбин, — без вопросов. Джисон так не думал, у некоторых девчонок дарить покупные и самодельные фенечки было образом жизни и символом дружбы. Он старался не принимать любой знак внимания за симпатию, тем более в тусе были свои правила поведения, исключающие неприятие не связанных с сексом телесных контактов, откровенное хамство и попытки подвязать любую доброту под флирт. Они не были такими, как некоторые другие подростки и быть такими не хотели, не стремились скорее распрощаться с невинностью и трогательным детством внутри себя, не вешали ярлыки на девушек из компании, как и парней никто не чморил за внезапные чувства. Если кто-то из мальчиков начинал вести себя как неотесанное быдло и настаивать на том, что не нравилось какой-нибудь из их девчонок, он предавался такому порицанию, что мог вовсе больше не иметь шансов находиться в их обществе. Джисону это нравилось. Он сам не попадал под стандарты того, каким должен быть парень его возраста. Не мечтал попасть в армию и остаться там военным, ведь им хорошо платят и дают квартиры, не влезал в конфликты, не искал кому бы присунуть и избегал типичных «мужских разговоров», предпочитая скудный запас домашних книг и журналов, которые так же покупал, экономя на обедах. В его любимом журнале много писали про известные группы, молодежные движения, там была рубрика знакомств, где ребята, на которых страшно хотелось быть похожим, присылали свои фото и имэйлы для общения. Джисон любил музыку, собак, гулять пешком, делать наброски татуировок и придумывать различные истории, в которых никогда не оказался бы. Если бы он торчал среди обычных людей, считался бы чудаком из-за нелюбви к лишней откровенности, но в тусе ему было хорошо и спокойно. Здесь никто не оскорблял за предпочтения. Здесь давали то самое чувство нужности, причастности и счастья, которого многим из них не хватало дома. Ближе к пяти вечера, когда ребята сидели на излюбленном местечке у узкой грязной реки, на широком поваленном дереве, давно превратившемся в импровизированную лавочку, и обсуждали вышедший недавно фильм, пытавшийся показать изнанку течения, пришла знакомая Чанбина, и, задыхаясь от волнения, сообщила что их знакомого гитариста Минхо из небольшой, но локально популярной группы альтернативщиков вчера выловили какие-то птушники, покрошили ему ребра и уродливо сбрили челку, задев бровь. Сейчас он лежал в центральной городской больнице в сознании, но под кучей обезболивающих. Единогласно было принято решение проведать парня и поддержать. Шумящую, шелестящую и шуршащую пакетом толпу едва не выгнали ещё на входе. Сердобольная медсестра смотрела на них в ужасе, то ли от их хаотичного поведения, то ли от неформального вида. Джисон никак не ожидал, что из палаты, в которую их категорически не желали пускать такой сворой, плавно вынырнет Хенджин и, забрав у них фрукты и сок, нырнет обратно. — Что он здесь делает? — шепотом поинтересовался Джисон у Чанбина. — Вы знакомы? — друг удивленно приоткрыл рот. Ответить на этот вопрос однозначно оказалось не так просто и Джисон отрешённо бросил: — Недавно вместе с ним провели пару занимательных часов, играя в прятки с гопотой. — А почему ты мне не сказал? — Потому что это просто случайность. — Не думаю, что Минхо нарочно лез на рожон и поэтому лежит здесь. Будь осторожнее, в последнее время снова повылазили нацики, не хочу, чтобы ты тоже попал в больницу. — А за себя не боишься? Чанбин свел брови. С одной стороны он был миролюбивый, а с другой — коричневый пояс по карате. Обычно, те, кто к нему цеплялся, к такому готовы не были. Но при особенном настроении, Чанбин надевал лоснящийся спортивный костюм и тогда к нему даже не подходили. Неравнодушных ребят заставили подождать на крыльце, время свиданий с посторонними подходило к концу. Хенджин спустился через десять минут, с кем-то поздоровался — в маленьком городке сложно не знать «своих» в лицо. Один Джисон оказался в неведении. — Привет, — сказал он уже у ворот. — Привет, меломан, — окрестил его Хенджин. — Как дома прошло в тот раз? Джисон не хотел рассказывать как именно мать его чехвостила и слабо улыбнулся: — Как видишь, я живой. Ты, оказывается, знаком с Минхо? — Вместе учились в школе, — бросил Хенджин. «Я думал, мы больше не увидимся» — тоскливо промелькнуло в голове Джисона. С чего начать? К чему подводить? Он окинул Хенджина с головы до ног беглым взглядом — в этот раз у парня на ногах были классические вансы. Джисон особо не интересовался, но предположил, что просто в магазине вряд ли можно их купить, по крайней мере местном. На ремне в джинсах торчали металлические острые заклепки, футболка с принтом обложки The Black Parade, тонкая черная веревочка на запястье, сережка в губе — раз, в ухе — два, Джисон притормозил мысленно и решил, что ему не следует даже пытаться подружиться. Он не чета таким ребятам, чтобы пробовать с ними налаживать общение. Туда же относился Минхо, который отлеживался в отдельной палате, носил какой-то крутой американский шмот, а когда попал в беду, его отец всех на уши поставил, воспользовавшись привилегиями полковника милиции. Когда твой папа авторитетный госслужащий, мама — преподаватель античной литературы в ВУЗе, а ты — эмо, ситуация кажется особенно абсурдной. Парни из компании Джисона говорили, что Минхо вероятно с ними до выпускного. Родители дали ему карт бланш на время до поступления с условием хорошей учебы, и если бы не это — никаких челок, гитары и сходок, клетчатых штанишек и общения с нефорами. Чанбин вообще предположил, что после случившегося у Минхо снова заберут поводок и заставят стать «нормальным», чтобы не рисковать. — Покурить не хочешь? — выдернул из мыслей Хенджин. — Я же с ребятами, — пожал плечами Джисон. — А, у вас straight edge, Минхо рассказывал… — Хенджин засмеялся. — Только ты немного выделяешься. Выделялся он не немного, но предпочитал сливаться с толпой и очень боялся, что в какой-то момент этой компании для него больше не будет. Тогда ведь вообще ни в чем смысла не останется. — Хочешь сходить в место, где можно курить? — хитрым шепотом предложил Хенджин. — Клёвая идея, но я уже договорился со своими и… — Ребята, — голосом кота Леопольда промурлыкал Хенджин, не дослушав, — отпустите со мной Джисона на вечер? Парню в ответ радостно закивали, потому что несмотря на извечную джисонову оборону, его ребята знали, что ему нужны новые знакомства. — Да, пожалуйста, — благословил Чанбин, — только ему в десять надо быть в кровати. Джисон покрылся пятнами: — Зачем?.. — Просто. Я по-дружески. — Развел руки в стороны Чанбин. — Вообще ты бы мог присоединиться к нам, — робко предложила девочка, подарившая Джисону снэпы. — В следующий раз, обязательно присоединюсь, — вежливо откланялся Хенджин, подталкивая Джисона в плечо к выходу из ворот поликлиники.

*

— Покурить можно было и там, — запоздало сказал Джисон, наблюдая, как Хенджин отсчитывает мелочь, чтобы отдать за проезд. — Не обязательно садиться на трамвай и ехать на другой конец города. Так далеко не пахнет. — Ха-ха, — наигранно выдавил Хенджин, толкая его в самый конец на сиденья, — но ты при этих ребятишках все равно не куришь. — Я и при маме не курю. Вообще много чего не делаю плохого — ключи не ворую, людей на побег не подбиваю. — Протянул иронично Джисон. Пассажиры с противоположной стороны трамвая привычно косились в его сторону. Их выражения лиц были такими, будто они увидели не двух мальчиков с непривычными причёсками, а как минимум страусов в розовых шубах. Вот поэтому Джисон предпочитал ходить пешком на любые расстояния. — Крестиком вышиваешь, в церковь ходишь, — добавил Хенджин. Это должна была быть простая шутка, но он понял, что попал в цель, когда заметил, как изменилось лицо Джисона. — Извини?.. Я что-то не то сказал? — Я действительно хожу в церковь из-за матери, — выдохнул Джисон. — Сектантка? — Не, православная. Просто все возводит в абсолют, стиль у нее такой. — Сочувствую. — Хенджин кивнул и тактично не стал развивать тему. — А если ты опоздаешь сегодня домой, сильно хреново будет? — Достаточно хреново, — фыркнул Джисон. — А если не придешь? Они переглянулись. — Что? — Мы до конечной и последний трамвай в полдесятого отходит, — беззаботно сообщил Хенджин. — Но сейчас еще семи нет. — А мы еще и не на месте, — Хенджин прищелкнул языком, и Джисону стало наплевать, как он будет добираться домой, потому что интерес перевесил. В стареньком вздрагивающем общественном транспорте не оставалось ничего другого, кроме как рассматривать людей вокруг, но слишком неприличным казалось пялиться на своего визави и Джисон бросал взгляды то на его обувь, то на бабульку, которая ехала впереди и оборачивалась, чтобы одарить его осуждающим взглядом. Вышли на конечной. У обоих в ушах звенело от звуков, которые издавали рельсы при сцепке с трамваем. Пройдя через пути, и перейдя широкую дорогу на трассу, Хенджин направлялся в сторону старых частных домов, пахнущих дымом от затопленных бань и не очень чистыми животными, вроде свиней. — Какие-то чигири, — пробормотал Джисон, осматривая местность, — я здесь не бываю. — Я не удивлен. Знаешь, что это за район? Здесь до сих пор варят винт на продажу и колются в тачках. — А ты со всем этим антуражем на лице и мотаешься сюда. — Именно. На самом деле, наркоманы почти безобидны. — Хм, — нахмурился Джисон. Если бы мать знала, где он сейчас, она бы облила его святой водой с ног до головы, а потом ударила. — И как ты нашел такой путь? — Я люблю ходить пешком, — поделился Хенджин, — могу очень долго идти без остановок, пока гуляю привожу в порядок мысли и постоянно натыкаюсь на интересные места. Думаю, тебе понравится то, куда я тебя веду. — Ты напрягаешь, — честно сознался Джисон, — в отличие от гопников, от тебя непонятно чего ждать. — Тогда беги, — вкрадчиво предложил Хенджин, — уверяю тебя, это универсальный рецепт. Улица между частными домами перестала быть асфальтированной. На подъеме вверх появилась обычная насыпь. Джисона утешала мысль, что обратно они будут идти по склону вниз. Хенджин бодро вышагивал по ему одному известному пути и периодически проводил языком по кольцу в своей губе. Было не жарко, но из-за постоянного движения Джисон порядком взмок в своей кофте с капюшоном. Он всегда одевался теплее, чем было необходимо, из желания иметь перегородки между собой и окружающим миром. Дома кончились. От мысли о том, сколько придется идти обратно, у Джисона заныли пятки. Да, теперь он понимал, почему они могут не успеть на последний трамвай. Но ему было искренне интересно, к чему все это приведет. На самом деле, он не столько боялся худощавого Хенджина с его длинными пальцами, которыми, наверное, при желании можно было задушить не менее худую джисонову шею, сколько предвкушал. Он вдруг подумал о том, какое впечатление произвела их встреча на Чанбина и что он мог подумать. Что у Джисона новые друзья? Что теперь он среди мажоров? Почему он променял такую долгожданную прогулку на малознакомого парня? Джисон слегка запыхался, когда перед ним возникла покосившаяся и выцветшая от времени табличка с надписью «Дендрарий» на закрытых воротах. По ржавеющему металлу вились густые нити вьюна. Ранняя трава уже была по колено. От покинутого человеком места веяло непроглядной тоской и печалью. — Полезешь? — скорее как утверждение, чем вопрос произнес Хенджин. — А выбор у меня есть? Или опять иллюзия. — Ты такой ведомый… В следующий раз хоть немного интересуйся целью путешествия, если не хочешь возвращаться домой в мешке. Прозвучало зловеще и загадочно одновременно, но Джисону всегда было чем крыть: — Я себя ненавижу, — без стеснения заметил он, — и мне не страшно. Он перелез через железную ограду, едва не оставив на ней свои почти узкие джинсы. Хенджину эта преграда далась чуть легче, но он явно проделывал это часто. Внутренности дендрария напоминали фильмы про парк юрского периода. Когда-то используемые тропинки заросли сорняками. Джисон как будто обнаружил густой лес в цивилизованном городе и был удивлен, что не знал о нем раньше. Звуки птиц и насекомых добавляли этому месту атмосферу отдаления, естественности и живой природы. В траве при желании можно было обнаружить крошечных ящериц и ежей. — Нормальные люди не ездят в такие места курить, — сказал Джисон. — Ты — эмо, — напомнил Хенджин, — что в тебе нормального? Джисон наклонился и достал из своего фальшивого конверса зажигалку. — Я ведь обещал тебе сигареты, — Хенджин опустил руку в свой карман. Нехорошо, но Джисон еще в трамвае думал, что там у него топорщится. — Держи. Белая с золотом упаковка сошла бы за портсигар. Джисон не то что не курил такие сигареты, он в руке ничего подобного не держал. В сравнении с тем, что он покупал в сомнительной надежде на скорый рак горла и из большой любви к запаху тухлой травы, данный экспонат был взят не из ларька у школы. Джисон задумчиво покрутил пачку в руке, принюхался, сигареты были не из самых крепких, приличные, наверное, от таких не будешь плеваться после каждой третьей тяги. Он достал две штуки и протянул одну Хенджину. — Ты носишь зажигалку в носке? — запоздало поинтересовался тот. — А ты ездишь курить в дендрарий? Хенджин сначала щелкнул зажигалкой и затянулся, а потом уже рассмеялся, выпуская полупрозрачный дым. Они тонули ступнями в траве и земле, параллельно затягивались и влажный полнотелый воздух заволокло туманом. Хенджин трогательно стряхивал пепел в найденный в зарослях старый и мертвый листик. Джисон ловил момент, когда он опускал взгляд вниз, чтобы найти хотя бы один изъян в его лице. — Это самая долгая сигарета в моей жизни, — заметил Джисон, прокручивая фильтр в пальцах. Обычно его прогорклые сигареты улетали в миг. Они прошли по некогда протоптанной тропе вглубь парка. Какие-то растения пропали вместе с уходом из дендрария людей, а какие-то продолжали цвести, размножаться и разрастаться. В кустах можно было обнаружить покосившиеся прогнившие лавочки. Место и правда было очень любопытное, красивое и загадочное, из тех, где здорово подумать и разобраться в себе. — Ну как тебе сиги? — Ты видел, что я курю. Не буду притворяться, что разбираюсь в этом. Приятные… — Да ладно, я и не такую дрянь пробовал, — усмехнулся Хенджин. — Ты спрашивал у меня про пирсинг. Хочешь проколоть что-нибудь? — Хочу, но я живу с матерью, и она выгонит меня из дома, если я приду с сережкой. — Я правильно понял, что боли ты не боишься? — Если только она не будет невыносимой, — Джисон горько улыбнулся. Какая-то иголка в ухе или брови точно не выбила бы его из равновесия. — А что мать говорит про твою прическу? — Что лица скрывают только демоны и прокаженные. Хенджин подавил смешок. Джисону начало казаться, что он вообще довольно смешливый. Очень яркий. — Ты сам стриг челку? — Я и Чанбину стриг. — Правда? — Ага. У него руки не из того места растут. — Хорошо получилось. — Спасибо, — пожал плечами Джисон. — Такой вот бесполезный навык. На самом деле у него был редкий талант — многие вещи, за которые он брался, получались с первого раза. Только использовать это он совершенно не умел. — Кстати о дурацких навыках. Ты умеешь свистеть? — поинтересовался Джисон. Пожалуй, одно применение никому не нужным умениям он нашел, и это всегда разряжало обстановку. — Никогда не пробовал, — задумчиво ответил Хенджин. — Хочешь, научу? — Давай, — больше вопросительно ответил Хенджин и уставился на него. Незаметно между ними оказалось совсем небольшое расстояние. Джисон и хотел бы отойти и не мог. Звездный, мать его, час. Вообще-то Джисон считал себя мастером художественного свиста. Он научился этому от скуки, когда устал стоять на коленях в углу без дела. Мать думала, что он молится о прощении грехов, а он складывал губы трубочкой и изображал птичку, проталкивая узкие волны воздуха в комнатную пустоту. — Не знаю, как мне это пригодится, может однажды я решу стать ментом, — воодушевленно заметил Хенджин, наблюдая, как Джисон вытягивает букву «о». — Регулировщиком. Рассеянный регулировщик и свистун, как тебе? — Мент — эмо, это сильно, — Джисон покачал головой. — Почти как хиппи-киллер или панк-депутат. — Ты прав. Я слишком далек от формы, правил, потакания системе и всего такого. — Это заметно, — Джисон пожал плечами. — Так, смотри. Отверстие во рту должно быть очень маленьким, чтобы воздуху было обо что колебаться. Он медленно вытянул губы для наглядности и без пальцев свистнул так, что напугал воробья на ветке и едва не напугался звука крыльев сам. — Интересные у тебя познания о звуке. — Попробуй повторить. Хенджин вытащил изо рта истлевшую сигарету и едва не обплевался с первой же попытки. — Чем больше делаешь, тем лучше получается. — Попытался подбодрить Джисон. — Как только получится, я начну это использовать в спорах, — заметил Хенджин. — Сначала научись. Получалось не очень. Как будто кто-то медленно сдувал шарик. Хенджин вертел хапчик между пальцев и мучился до последнего. У Джисона от смеха закололо в рёбрах и во рту пересохло. Достал бутылку, которую брал еще днем — вода была теплая и сладковатая на вкус, на горный ручей не похожая, но он все равно жадно напился, пытаясь разомкнуть стенки обалдевшего от долгой ходьбы и сигарет горла. — Будешь? — предложил он Хенджину. Не боржоми, но он наверное тоже от жажды умирает. Хенджин перехватил бутылку, они столкнулись пальцами, и Джисону это странным образом не понравилось. Он поспешил убрать руку в карман, как предательницу, наблюдая как двигается чужой кадык, скульптурно прорезавшийся сквозь тонкую кожу. Потом Хенджин ему рассказал, что у него с музыкальным слухом некоторые проблемы. Что он иногда на гитаре играет, дико посредственно, правда, но продолжает это делать для себя, потому что нравится. Петь вообще не умеет, барабаны не осилил — не стать ему рокером, как другие знакомые. Вот Минхо, тот да, гитарист высшего уровня, хотя в музыкальной школе его убеждали, что с его любовью к пропускам сольфеджио из него не выйдет ничего путного. Джисон слушал с любопытством, он про Минхо знал не так много. И ему очень хотелось больше узнать именно про Хенджина, но именно тут его натура и оказалась очень резонирующей — как и Джисон он отдавал предпочтение каким-то поверхностным разговорам, оставляя секреты за ширмой. Было совсем непонятно, какая у него семья, есть ли по-настоящему близкие друзья, боится ли он чего-то, с кем встречается. Джисон легко мог представить Хенджина рядом с девушкой, не знакомой с субкультурой. Привлекательной, из хорошей семьи и без цветных прядей в черных волосах. Про себя Джисон рассказывал без особого энтузиазма, боясь открыть слишком много дверей в свою серую бытовуху. Он мог часами говорить о музыке, но у него не было ни одного лицензионного диска и казалось сейчас, что от этого его любовь какая-то пластиковая. Помимо того, Джисон интуитивно ощущал, что для тех, кому все легко даётся, эмо — не о стиле жизни, а о способе развлекаться. Как бы ему не симпатизировал Хенджин, скорее всего он был из таких, кто все пробовал ради игры. Даже сейчас он иронизировал, задавал странные вопросы и в чем-то актерствовал. — Последний раз я ходил на концерт Amatory, как раз из-за Минхо. Он мне все уши прожужжал в прошлом году про их клипы, в итоге чуть не проворонил своих любимчиков, пришлось с накруткой билеты у перекупов покупать. Но это был такой разъеб… Особенно «чёрно-белые дни». Я её до последнего не принимал, но на концерте… Небо окрасилось в румяный розовый. Джисон потерял счет времени без часов и телефона. Скорее всего, он окажется заперт дома после этой прогулки, но разве оно того не стоило? Идущий рядом с ним сквозь зеленые заросли Хенджин даже не подозревал, с каким благоговением на него смотрят. Джисон никогда не завидовал по-настоящему: у него бывали приступы раздражения на свою судьбу, но он не мог думать дурно о тех, кому повезло больше. Это было несправедливой данностью. Книги детства тоже немало повлияли на его смирение. К тому же, он никогда не делил ребят на тру и позеров и снова подумал, что вещи не делают кого-то лучше других. Ему всего лишь почти по-детски, как малышу под новый год, хотелось хоть на миллиметр иметь шанс приблизиться ко всей этой красоте. Ходить на рок-концерты, иметь такую же насыщенную событиями жизнь, как у Хенджина. Иметь возможность брать билеты втридорога и кричать знакомые строки вместе со всеми. А ведь помимо билета на концерт зачастую нужны и билеты до ближайшего города-миллионника. От этого ещё тоскливее. Сейчас рядом с Хенджином было отчётливое ощущение, что он заперт в сундуке на ключ и медленно умирает. И новый знакомый не был виноват в этом, но правда… От правды некуда деться, даже если знаешь универсальный рецепт. Заметив изменения в обстановке Хенджин сменил тактику и предложил направляться потихоньку к выходу, потому как за праздной беседой они оказались в совсем непонятном месте с завалившимися деревянными загонами. Джисон поинтересовался, что это такое и узнал, что когда-то там держали кроликов и овечек, но произошли обычные для их города проблемы с финансированием, сменой владельца и итоговым запустением. Хенджин не знал, куда дели в итоге животных и они единогласно пришли к решению, что пустить кролей на мясо было бы совсем кощунством. По дороге обратно между ними повисло молчание, но оно было не неловким, а оглушительным, вопросительным. Джисону хотелось говорить о вещах, которые он не знал как озвучить, и они переглядывались, курили на ходу и вслушивались в запоздалое птичье пение. Дурные птицы весной могли начать петь и в три часа ночи. — Мы опоздали на последний трамвай? — отрешенно поинтересовался Джисон. Освещение вяло намекало ему на скорое наказание. — Мы вышли из дома, когда во всех окнах погасли огни, один за одним, — фальшиво напел Хенджин. Он и правда не умел петь, но делал это исключительно харизматично. Джисон засмеялся. Кто из них ещё меломан? Он не хотел жаловаться. Не собирался говорить, что его ждёт снова. За любые радости своей никчемной жизни приходится платить. Перелазить через забор обратно оказалось чуть сложнее. На город уже опустились сумерки, и Джисон едва не выронил сигареты из кармана в заросли пахучей травы. — Зачем ты меня все-таки притащил сюда? — поинтересовался он, когда они снова вышли на асфальт. Автобусов на горизонте видно не было, как и единичных в городе маршруток. По обочине никто кроме них не шел. Вместе с солнцем соседствовала луна и звезды, как будто они не смогли выбрать, кому пора на выход. Пахло влажной землей, новыми сигаретами в бело-золотой упаковке и стиральным порошком. Когда Джисон стирал свои вещи они пахли просто ничем, вещи Хенджина издавали аромат на некоторое расстояние — свежести и чистоты. Для нефора он был наверное слишком чистенький, что брезгливому Джисону казалось крутым. — Пообщаться. В прошлый раз разошлись, я даже аську твою не взял. — Хенджин переступил через здоровую трещину. — А сегодня узнал о тебе чуть больше. Вдруг мы снова пересечёмся в нехорошем месте в неподходящее время? Когда на пути появилась вторая, он переступил и через нее, поднимаясь на носочки, как в детской игре с «лавой» на полу. — У меня нет аськи. — Да? — И компа. И нормальной жизни. — Почему-то завелся Джисон. Как будто в дендрарии на него действовала откровенность ситуации и изоляция, но вернувшись в город он вспомнил всё, что с ним было не так. Пустые карманы, дорога пешком, урчащий от голода желудок, забитая мусором голова. Уж лучше портить отношения с самого начала, чем позволять себе… — У нас вряд ли получится нормально общаться, потому что я могу пропасть на неделю, две, месяц, если дома будут проблемы. Понимаешь? Джисон решил, что раз уж этот парень так ему понравился, он имел право знать маленькую правду. От двух встреч он ничего не теряет, две встречи ничего не изменят. Хенджин как будто вообще его не услышал: — Тут на днях репа у группы Минхо, я с друзьями на них часто хожу — послушать музыку, выпить. Пойдешь со мной? — Тебе одиноко? — не выдержал Джисон. — Думаю, есть кандидатуры получше. Хенджин цепанул его за запястье своими длинными узловатыми пальцами. Джисон вздрогнул и дернулся. За руку его чаще всех брала мать, и это не было ощущением, к которому он мог остаться равнодушным. — Пойдешь? Джисон шумно выдохнул от негодования. — Это не ответ. — Пойду, — психанул он, — какая вообще там может быть репа, если Минхо в больнице поструганный лежит? — Он же не единственный гитарист. Поправится и вернется. Джисон покачал головой, удивленный своей мягкотелости. Поднял взгляд на небо и уточнил: — Трамвай точно уже уехал? Хенджин внезапно достал из кармана часы, на длинной тонкой цепочке, как в старом кино. Стрелочки показывали без пяти десять. Джисон с сомнением подумал, насколько это пафосный жест, и на какой барахолке такое добро продают. — Мне крышка, — прошептал он. «Может, если я пойду с тобой на репу и куда-то еще, ты увидишь, что я — ничтожество, и все это закончится раньше, чем успеет начаться, и мне не придется мучиться о том, чего я не могу иметь, снова и снова». — Я могу сказать твоей маме, что это моя вина. Хочешь? — Спасибо за щедрость, но это не сработает. Просто пойдем уже. Зажглись приплюснутые шляпы фонарей. Джисону показалось разумным идти вдоль домов параллельно рельсам, он не очень хотел сознаваться, что может заплутать в темноте. К счастью, у Хенджина не было в планах оставить его посреди незнакомой местности. К тому же, его все еще волновали способы свиста, из-за чего на них даже прикрикивали бабки из окон первого этажа. Хенджин в ответ только остроумно улюлюкал. Теплый оранжевый свет расплескался по земле. Старый, пожеванный судьбой трамвай с облезшей по бокам краской плелся в депо. Картина эта была одновременно грустной и обыденной. Хенджин перестал мучить щеки и жителей близлежащих домов, поинтересовался: — Как думаешь, твоя туса еще гуляет? — Возможно, — пожал плечами Джисон, — я даже позвонить не могу. — Я могу, если ты чей-нибудь номер помнишь наизусть. — Телефон вернул? — Новый, — сверкнул трубой Хенджин. Джисон поджал губы. Он бы хотел такой, если бы имел возможность заработать. — Ты хочешь к ним присоединиться?.. — С тобой. — И моей мамой, — Джисон закатил глаза. — Если получать, то лучше за дело, или я не прав? Почему бы не оторваться по полной? — Я прислушаюсь к этой идее через пару лет. А сейчас пойду домой. Ему это далось с трудом, как будто чуждые себе слова проталкивал наружу, только Хенджин наиграется и исчезнет, а у Джисона всего одна жизнь. Такая, какая есть. Хенджин все равно дал ему свою аську и сказал написать, когда будет возможность, например от Чанбина. К счастью, у Джисона оказался с собой блокнот и карандаш. На страничку с аськой Хенджин добавил и номер телефона на случай возвращения средства связи. Туда же бегло написал список своих возможных услуг по типу сопроводительных прогулок до самых далёких ебеней и кроссов с препятствиями. Было смешно и неловко. Подходя к дому, Джисон сорвал самый чистый на свой взгляд листочек придорожной полыни и пожевал — от горечи стало тошно. Было так темно, что ему казалось, будто время перевалило за полночь. В его окне горел тусклый свет, мать включила торшер и ждала. Он еще постоял у подъезда, допивая потерявшую здоровый вкус воду. Засунул сигареты на дно рюкзака, где вшитая картонка, помогающая ему держать хоть какую-то форму, немного надорвалась, позволяя хранить под собой разную мелочевку, спрятал там же блокнот, растер полынь еще и во вспотевших ладонях, и зашел в дом.