после нас ничего не останется

Мы с тобой как пара редких насекомых под стеклом

Джисон дождался темноты. Мать внимательно смотрела, как он ест, молится, идет мыться. Закрываться в ванной, пока она не спит, было невозможно — начинался долбеж в дверь с возмущениями. Кусок в горло еле лез, он только и думал, как уйдет из дома. Хенджин рассказал про аптеку, в которой рецептурные таблетки продавали просто так. Чанбин купил их, потому что Джисона слишком сильно трясло. Он запланировал страшное. Подложить в чужую тарелку феназепам казалось почти нереальным, хотя на Джисоне и лежала порой обязанность готовки. Пугающе здоровая мать очень редко прибегала к медицине. Если у нее что-то болело, она молилась. Хенджин написал, что с помощью феназепама можно не только успокаивать неуравновешенных, но и ловить трипы, правда, очень неприятные, больше похожие на кошмары. Джисон поймал себя на малодушной мысли попробовать добиться именно кошмара для матери, но это навлекло бы ее на определенные догадки. Он растолок пару таблеток в развалившийся серый фарш, который был на ужин вместе с лапшой. Руки дрожали. Нужно было прятать покоцанные ладони и следить за тем, собирается ли она съесть все, не чувствует ли странного вкуса. Съела, не покривившись. Но все же поймала слишком долгий взгляд на себе и нахмурилась: — Что ты там думаешь за едой?! Джисон уставился в тарелку и помотал головой. Посмотрел на часы, чтобы засечь время. Ему никогда не приходило в голову делать подобное. Это было чистым злом, могло не сработать и в целом слишком рисковый поступок. Но когда ещё до десяти вечера у матери наступила слабость, и она завалилась спать, равномерно похрапывая, Джисон испытал частичное облегчение. Рюкзак сложил заранее, и окно открыл тоже — душная погода позволяла. Спал он прямо под подоконником. Подошёл к матери и посмотрел, как она: тело походило на тушу какого-то очень ленивого животного, прикрытого простыней. У него вспотел лоб от нервов. Капли катились по вискам под волосами. Джисон помахал руками перед ее лицом, пошаркал ногами, мать не подавала никаких признаков активности. Он подождал минут десять, взял из коридора кеды и полез на подоконник. Легко сказать «просто спрыгни». А если под окном шприц или бутылка разбитая? Джисон решил не обуваться, скинул кеды вниз, чтобы не шуметь при приземлении. Повернулся лицом в комнату. На его кровати оставался комок из одеяла и вещей, имитирующих человека. Уличный свет отражался в гладкой поверхности лакированного шкафа, разделявшего его часть комнаты от материной. Он решил не прыгать с окна вперёд лицом, чтобы не отбить себе все на свете, а сползти по стеночке, оставив между ступнями и землёй минимум расстояния. Удачно зацепился за выступающий кирпич ногой в носке. Повис на окне с обратной стороны и мягко опустился в траву. Что ж, обратно можно будет только зайти через дверь, которую он предусмотрительно оставил незапертой. На земле он сразу обулся и забрался в кусты, чтобы поменять домашнюю одежду на нормальную. Накинул капюшон на макушку, надел снэпы и пошел в сторону автобусной остановки. Хенджин лукаво улыбнулся при встрече. Джисону он вдруг показался ненастоящим, мистически красивым и ещё более незнакомым. Он спросил только на ухо, все ли прошло удачно. Джисон кивнул, но от шепота покатился по позвонкам кипяток. Он узнал тех парней, с которыми сидел на набережной, когда пришлось давать деру от милиции — одного звали Чонин, он самый говорливый, вся идеология у него немного с перебором, преувеличенная, Хенджин его периодически осаживал за это, да и другие тоже. У него глаза из-под челочки как у хитрого оленя — то бездонные и добрые, то кажется, что отвернешься, и он тебе нож под ребро всадит. Джисон боялся таких сложных людей, даже если они были младше него. Людей, у которых все внутренности многослойные, как торт Наполеон. Пришел и Чан, тот самый с большим носом. Когда начинал говорить, был прямо душа любой компании, но мог замолчать и надолго. Очень сильно повёрнутый на старых рок-группах, про любую знал все от используемых инструментов до роддома, в котором родили басиста. Имел коллекцию редких пластинок и дисков. Рассказывал он интересно, производил впечатление умного парня. К эмо он себя не причислял, но у Хенджина на поверку оказалось много знакомых неформалов без ярлыка или не нефоров вовсе. Появился новый человек — Сынмин, который одевался как пай-мальчик, жутковато смеялся и периодически выдавал черные, как ночь, шутки. Он же при встрече посетовал, что людей должно быть больше, но двое их друзей спонтанно сорвались в путешествие автостопом. Джисон был поражен, что для кого-то непродуманные поездки нормальны. Ему вдруг тоже захотелось уехать как можно дальше. На улице было замечательно. Из-за теплой погоды уже вовсю работали летние кафе, некоторые до поздней ночи. Они как раз шли мимо такого — очень громко играли песни восьмидесятых, стоял флёр дыма и алкоголя такого уровня, что можно было просунуть внутрь ладонь и ощутить его. Работник заведения жарил на уличном мангале шашлыки. Один из завсегдатаев таких мест стоял поодаль от полосатого зонтика, который на ночь прикрыли, упирался лопатками в фонарь, курил и вовсю их разглядывал. — Пацаны, — обратился он, — скажите на милость, а вы чё продвигате-то? — В каком смысле? — Ну вот одеваетесь там, волосы отращиваете. Это зачем? — Нравится, — просто и без оправданий ответил Хенджин. — Не скажи. Что-то вы продвигаете. — Мы за зож, — сказал Чонин, — а вы, дядя, что продвигаете? — Зож — это хорошо, — проворчал он, — но скучно. Вы типа металлистов? — Ну типа, — фыркнул Хенджин, — у вас спортивный интерес или вступить хочется? Джисон еле сдерживал смех. Мужик выглядел безобидным, но очень уж пьяным. Казалось, что на ногах он держится только за счёт того, что спиной опирается о столб. — Да тьфу на тебя, малой. Много вас стало таких. — Каких? — Патлатых. — А раньше не было? — подначивал Чонин. — Да было. Панки были. — Ладно, дядь, нам пора, — Чонин подтолкнул застопорившегося Сынмина в спину, — хорошего вечерочка. — И вам, ребят, не хворать. Вы только это, глаза не красьте… а то как педики. — Тебя не спросили, — себе под нос буркнул Чан. Хенджин засмеялся и смачно дал ладонью под зад Чонину. Видимо, чтобы оправдать звание «педиков». Джисона его провокационность и пофигизм то восхищали, то ужасали. Он старательно не думал о том, насколько крепко спит мать на своей жесткой постели. Не случится ли с ней что-то и не проснется ли она попить воды посреди ночи. У нее не было привычки подходить к нему спящему, но наверняка он знать не мог, потому что при желании она могла ходить тихо и невесомо. Оказалось, что они не просто гуляли, а собирались устроить пьяный движ на хате. Джисон со своими спорными отношениями с алкоголем решил действовать по ситуации. В конце концов, это не та компания, где тебе вольют в горло без желания. Однажды Джисон ездил с классом на отдых, ночь в санатории с собственноручно приготовленным салатами, картошкой на костре и песенками под гитару. Все естественно напились, но одного парня на спор поили то водкой, то пивом, и он заблевал всю ванную, за что им потом прилетело от классной руководительницы, пребывавшей в коматозе от самого факта, что дети на такое способны. После, от греха подальше, Джисон решил отказаться от досуга с этими отбитыми людьми, да и матери его поездки, естественно, не нравились. Пятиэтажка, к которой они подошли, существовала наверное с пятидесятых, но здорово сохранилась для своего почтенного возраста, несмотря на облезлые окна. Рядом с домом росли старые липы совершенно очаровательно ароматные этой весенней ночью. Джисон никогда не был внутри таких домов, уже подъезд показался «нетипичным» — окна в пролетах находились на недоступной для обзора расстоянии над полом и батареи прямо под ними на высоте. Ступени лестницы высокие, через одну не поскачешь. Дверь в квартиру напоминала о старых наивных фильмах, а внутри оказалось ещё интереснее — высокие потолки, большое пространство. — Чья квартира? — поинтересовался Джисон осторожно. — Моя, — помахал рукой Сынмин, — бабушкино наследство. Обычно родаки ее сдают, а когда не сдают, мы тусим здесь. — И они не против, что ты здесь устраиваешь гулянки? — Ну, рано или поздно жить тут буду я. А вообще, я им говорю, что привожу сюда девушку. Заявление никак не вязалось с его образом, но Джисон решил не подавать вида: — И? — И иногда это так и есть, — многозначительно заметил Сынмин. Все заржали. Джисон выдавил из себя смешок, хоть и чувствовал дичайшее волнение. Он никогда в жизни не был на вписках у незнакомых или малознакомых ребят и боялся облажаться. — Не ссы, здесь лучшая шумоизоляция, никто и не узнает, — уверил Сынмин, — проверено опытом не одной пьянки. В худшем случае придет призрак моей бабули и отвесит тебе поджопник. В квартире располагались две приличных размеров комнаты; узкая, выложенная плиткой кухня, с гарнитуром, но без стола, и газовой плитой. Мебель и впрямь была старая «бабушкина», но Джисон смотрел на все это с лёгкой завистью — он предпочел бы жить и в такой квартире, со старинным деревянным полом «ёлочкой», сервантом со стеклянными раздвижными дверцами, длиной во всю гостиную, аляпистым ковром из восьмидесятых и железной кроватью в спальне, чем в маленькой и низкой конуре, разделенной шкафом. Сложно даже представить, что у кого-то больше, чем одна квартира, и что одну из можно использовать для ночёвок друзей. Видно было, что все здесь чувствуют себя как дома. Чан сразу занялся музыкальным оформлением — включил пузатый телевизор на тумбе, подключил к нему видик и поставил кассету с рок-концертом, найденную в стопке других, всунутых в картонные футляры с геометрическими рисунками и значком vhs на корешке. На видике дремал узкий dvd-шник и диски с мультиками. Джисону стало любопытно, откуда у бабушки Сынмина был такой странный набор для развлечений, но он не стал спрашивать. Гудящий тридцатилетний холодильник оказался забит заранее, но не едой, а коктейлями в банках. Джисон решил выйти на балкон покурить и запнулся об акустическую гитару с ободранными наклейками по корпусу. Здесь играть умеют наверное все, и это скорее плюс, чем наоборот: не будет скучно, если захочется чего-то кроме как выпивать, но он все равно ощущал себя скованно и неуверенно. Балкон был под стать квартире — большой, незастекленный, в левом углу скучал мешок из-под картошки, наполненный трехлитровыми банками для засола. Джисон достал сигарету, а она никак не хотела поджигаться — поднялся ветер и вместе с шевелением листвы он тушил огонек спички. Зажигалка сдохла днём, что стало уже привычным событием. Подошёл Хенджин. Посмотрел на его отчаянное лицо, пустой коробок из-под спичек, и, забрав сигарету из чужих пальцев, позвал за собой. Джисон с неподдающимся объяснению умилением обнаружил на его ногах белые носки с олимпийскими кольцами на щиколотках. — Всё очень просто, — сказал Хенджин важно, — смотри и учись. Сунул сигарету в рот и повернул ручку на плите. Через пару характерных щелчков автоматического розжига, конфорка загорелась голубым пламенем. Хенджин наклонился к нему, коснувшись кончиком сигареты огонька, выпрямился и выдохнул, не выпуская ее из губ. Джисон покачал головой и усмехнулся. Что за дурак, ни дня без фокусов… Хенджин отдал ему сигарету, протянул её, зажав между пальцами, и Джисона снова пробрала красота его линий. Он выглядел как парень мечты из книжек, которые одноклассницы читали под партами в пятом классе и прятали от пацанов. Джисон гнал эти мысли от себя, но они возвращались и звенели в нем, как карман набитый монетами. Хенджин задержал взгляд на его раскрытой ладони: — Что с рукой? Дневные саднящие раны блестели сукровицей под желтой лампой накаливания. Джисону хотелось качнуть стеклянную грушу над головой, так заманчиво она висела без абажура, но он бы не достал до нее со своим ростом. Высота потолка создавала ощущение пустого физкультурного зала в школе, отражающего любые звуки гулким эхом. — Со скейта упал, — махнул он в сторону и сильно затянулся, показывая обе руки с мясцом наружу. Хенджин приподнял брови: — Не обрабатывал? — Не-а, — Джисон попытался спародировать его легкомысленную интонацию разговора, — само заживет. — У тебя есть скейт? — Не у меня, у Чанбина. — He was a skater boy, she said, «see you later, boy» he wasn't good enough for her, — напел Хенджин в своей манере нарочно звучать смешно. — Ты сказал, что не слушаешь такое! — Возмущённо вспомнил Джисон. Выдыхаемый им дым оседал в комнате. Хенджин улыбнулся: — Я немного соврал. — И часто ты врёшь?.. — Вы чё, прямо в доме курите?! — в дверном проеме появился Сынмин. — Это потом не выветришь! Идите-ка отсюда. Хенджин забрал сигарету у Джисона, затянулся и вернул ему: — Говорит человек, который с похмелья дожарил картошку до дырки в сковородке в этой же кухне. Вот что действительно нельзя было выветрить. Они вернулись на балкон под саркастичное бурчание Сынмина про то, что с похмелья делал Хенджин. Невдалеке из-за лип виднелись точки чужих горящих окон, заполненных человеческими тенями. Чан в комнате громко сообщал о том, что Depeche Mode — это рок-музыка. Чонин в ответ не менее громко отвечал, что такую плесневую древность во времена эмокора может слушать только старый дед типа Чана. Хенджин опирался о перила балкона и смотрел вниз, Джисон искоса на него. Он ещё не выпил ни капли, а уже было дурно даже думать, что они будут в одном пространстве такую кучу времени. И надо бы вернуться домой до рассвета, и выглядеть как выспавшийся. Сначала он напьется и возненавидит себя, а после пойдет в церковь. Хенджин болтал языком колечко в губе, прислушиваясь к дискуссии за стенкой. У Джисона что-то горячо свернулось в животе, сдавило кишки и сломало все дыхательные процессы. — Ничего, что мы без девчонок? — поинтересовался Хенджин. — В твоей компашке вроде так не принято. Да, Чанбин имел неосторожность познакомить его с кругом людей, где девушки были постоянно, что привело к некоторым околоэротическим последствиям для многих участников их сообщества, но Джисону было глубоко фиолетово. На свою беду, он близкий круг по половой принадлежности не разделял, воспринимая всех как друзей. Решив предотвратить возможные подвохи, он мотнул головой: — Зато можно просто напиться и поржать. — Да, — согласился Хенджин, — и устроить мои любимые трушные конкурсы. Кто громче заскримит, премия лучшего крабера и самый пирсингованный эмарь в тусовке. — В последней номинации ты — однозначный победитель. — Ты же знаешь, что пирсинг может быть под одеждой? Джисон задохнулся от одной мысли. Какое там, он затянулся так сильно, что сжег себе глотку, кажется. — Тогда, возможно, Сынмин что-то скрывает, — отшутился он. Сынмин был одет многослойно: футболка, рубашка, сверху олимпийка. Хенджин оценил юмор, а потом доверчиво глянул в глаза и сказал: — Дай руку. — Зачем?.. — Хочу три руки, чтобы быть как Шива. Джисон хмыкнул, но протянул. Хенджин стащил с его запястья один из снэпов голубого цвета и надел на свою руку. — Отдам позже. — Что за совещание у вас? — Чонин вышел на балкон, болтая предназначенными для друзей баночками с химозными коктейлями. — С каких пор мы делимся на группки? — Пойдем, — взял Хенджин Джисона за плечо. Он ещё нервничал отчаянные двадцать минут, пока не начал действовать алкоголь. Не очень уверенно участвовал в разговоре и смотрел во все глаза, как дети смотрят на новогодние подарки, на взаимодействие парней между собой. Ему по привычке было страшновато слишком шуметь среди ночи или сделать что-то лишнее, но потом он поплыл окончательно. Сначала они просто говорили ни о чем, мимолетно обсуждая концерт с экрана телевизора, потом стали вспоминать какие-то шутки из интернета, которые Джисон не знал, затем заговорили про видеоигры. Ему там и слово вставить было не о чем, слишком ничтожный опыт и навыки. Потом стали составлять пирамиду из бутылок и снимать её на новый телефон Хенджина. Джисон такой классной камеры в 8 мегапикселей никогда не видел, у большинства современных телефонов было всего 3,2. Интересно, какого уровня был телефон, который у него отжали? Позже они обсудили подвешивание и насколько может быть больно висеть на крюках над землей. Чонин захотел есть, хотя тема была совершенно не съедобная, пошел заваривать себе дошик и случайно заварил вместе с нераспакованными пакетиками специй. Чан взял гитару и они начали горланить. В какой-то момент и правда случился несанкционированный конкурс на скрим. Хенджин сообщил, что это происходит регулярно, когда они собираются с Чонином. У Джисона заложило уши от смеха, крика и алкоголя. Сынмин это ещё на видео записал. Джисон почувствовал себя таким живым… Как будто вот только сейчас он родился, увидел мир и других людей. Частично это произошло из-за коктейлей. После баночных достали бутылку с бордовой неизвестной жидкостью алкогольного назначения. Из посуды в доме было три тарелки, да две кружки. Последние по-честному достались Сынмину и Чонину, как самому хитрожопому. Джисону, Чану и Хенджину дали элитные пластиковые упаковки из-под печенья. На дне джисоновой еще оставались сухие сладкие крошки, которые он выковыривал пальцем. — Я из таких как-то шампанское пил, удобно, — со смехом поделился Чан. — Самая странная тара, из которой я пил, была крышка из-под закруток, — Чонин скривил лицо. — В нее же ничего не влезет, — с сомнением заметил Джисон. — С таким же успехом можно пить из ладошек, — саркастически сказал Сынмин. — Ты напрашиваешься, — издевательски изрек Хенджин, тут же наливая из бутылки в чужую удобно подставленную ладонь. От неожиданности Сынмин перевернул импровизированный бокал себе на джинсы и этой же липкой ручонкой влез в хенджинову прическу, растребушив волосы и приговаривая: — Ты сейчас будешь пить из собственных трусов. Они немного поборолись, размазывая алкоголь друг по другу, пока Чонин не отобрал у Хенджина бутылку со стонами, что из-за некоторых идиотов у них ничего не останется. Чан стащил Сынмина с друга и повел в ванную, повторяя, что всё можно отмыть. Оказалось, что Сынмин до раздражения терпеть не мог все липкое и грязную одежду. Джисон отхлебнул из своего контейнера и закашлялся. Что это? Водка с сиропом? Растворитель? Солярка? Наверное, после этого все пошло не так, как должно было. Он разомлел. Стал много улыбаться, как завсегдатай желтого дома. Катал собственные браслеты по запястью туда-сюда. Кто-то ему сказал, что снэпы так зовутся из-за игры снап — «сорви». Джисон не помнил сути. Сейчас ему пришло в голову, что Хенджин браслет как раз «сорвал». Вроде это работает только для разнополых людей, но он не был ни в чем уверен. Ноги стали непослушными, а ещё перестало быть страшно. Если бы его поставили на проезжую часть в самую середину в час пик, он бы даже не пытался уйти с дороги. Чувство расслабления, собственной плавкости и мягкости расползалось по крови и размазывалось изнутри его век. — Сиги кончились, — в какой-то момент услышал он Хенджина. — Именно тогда, когда я до смерти хочу курить. — Ларек рядом работает, — махнул рукой Сынмин. — Двадцать четыре на семь, любые твои нужды от гусарских презервативов до теплой настоявшейся колы. Он лениво сидел на ковре в мокрых джинсах, упираясь затылком в сидушку дивана. Чонин лежал на этом диване и играл в телефоне в змейку. Чану кто-то позвонил, он ушел на кухню и потерялся. — Одному не хочется. — Тогда терпи, — проворчал Чонин, — чё тебе не сидится всегда. — Потому что вы сегодня как-то быстро затухли. — Нас просто мало, — Чан зашел и бухнулся на диван, головой падая Чонину на задницу, тот запищал. — И ты выбесил Сынмина за первый же час, чего ты хотел. — Джисон? Джисон занял кресло в углу. Все цвета казались ему странными, неестественными. Он потерял связь с реальностью ещё когда парни начали обсуждать, как они лишились девственности. Ему повезло отключиться, чтобы никто не спрашивал его об этом. Хенджин стоял над ним со своей лохматой, вымазанной чем попало башкой и подтеками подводки под глазами, и складывал руки на груди, как статуэтка Иисуса. Джисон засмеялся так, что едва не плюнул себе на колени. — По-моему, он синющий, — честно заметил Сынмин. — Значит, пора ему подышать. Хенджин поднял его за локоть из кресла. Джисон немного шатался и немного не чувствовал свое тело. Кто-то минут тридцать как включил кассету, на которой оказался фильм «Джуманджи». Чонин одним глазом поглядывал на экран между проигрышами в змейке и икал, отчего голова Чана подпрыгивала. Им обоим это казалось до тупого весёлым. — Пойдешь за сигаретами? — спросил Хенджин прямо в лицо. Джисон уставился на его губы. Должно быть, таких губ просто не может быть у парня. Они были красивыми почти по-девчачьи. И между ними язык скользил по пирсингу. Хорошо, что Хенджин держал его за плечи, ведь Джисон не знал как стоять. Он забыл, где его центр тяжести, и чужие руки стали двумя крюками, за которые его подвесили. — Он стеклянный, оставь ты его в покое. — Попросил Чан, прерываясь от гогота над Чонином. — Не могу, я один никуда не пойду. - Сообщил Хенджин и стало слышно, что язык у него заплетается. — Джисон ау, алло, ты дома? Ходить не разучился? — Пошли, — кивнули ему сонливо, — за сигаретами. — Дебил, — наградил Хенджина Сынмин, — он уснет где-нибудь на улице, и что ты с этим делать будешь? — Принесу на ручках! — Надеюсь, ты не пиздишь. — Да пусть валят, — сказал Чонин, — обратно не пытайтесь зайти, мы дверь на два замка закроем, на лестнице поспите. — Какой ты злобный маленький говнюшонок, — ласково ответил Хенджин, зная, что это не всерьез. Джисон слышал его слова будто сквозь воду. Может быть, он бы мог стоять на ногах ровнее, если бы не пил из печенюшниц. Хенджин смеялся, когда они спускались — от резиновых джисоновых коленей, которые болтало во все стороны, от его попытки петь песни, от его желания постоять у стеночки и вопросов, не в космосе ли они. Наверное, он не раз видел людей в стельку. Джисону было всё равно, как он выглядит. Они вышли на улицу, где давно вовсю горели звёзды. Точки в небе имели слабый ореол, который поражал его пьяное воображение. — Красиво, — прошептал он, — посмотри, посмотри какое небо! — С ума сойти, — не без сарказма согласился Хенджин, — Такое же, как вчера и позавчера. — Не умеешь ты радоваться простым вещам, — Джисон поднял вверх палец. — Какой же ты эмо? Хенджин фыркнул. С горем пополам добрались до ларька. За мутными стеклами горел слабый свет. Женщина, которую все в этой жизни здорово достало, посмотрела на них равнодушно-устало, отдавая Хенджину сигареты и минералку. У них на лицах было написано, что лет им немного, но её в это время за полночь, когда спят все нормальные люди, не остановила бы даже ментовская проверка. Ларек располагался рядом с рынком. Ночью стойки для овощей были закрыты воротами, которые, впрочем, оказались не такими уж крепкими, чтобы помешать им зайти. Хенджин разомкнул кольцо металлической цепи держащей створки ворот невесть откуда взявшимися плоскогубцами. Наверное, нашёл у Сынмина на кухне. Крикнул в небо и радостно забежал внутрь, чтобы залезть на пустой пыльный прилавок под навесом и закурить, выдыхая дым в бок. — Ты как? Джисон прижался спиной к другому покрытому полиэтиленом прилавку, рассматривая свои шнурки. У него сильно кружилась голова. Так сильно, что желудок этого не выдерживал. — Плохо. Спустя минуту его вырвало багровой жижей себе же под ноги. Потом ещё раз. Вытащив все свое некрасивое внутреннее содержимое наружу, Джисон закашлялся. Хенджин продолжил курить сигарету, дождался, пока несчастный перестанет блевать и протянул ему бутылку. Испытывая некоторое омерзение, Джисон покинул оскверненную стоянку и выбрал точкой опоры необработанный деревянный стол, присоединенный к прилавку. Прополоскал рот минералкой, затем жадно выпил треть жидкости. — Полегчало? — Полегчало. Хенджин нашел своими накрашенными под рокера глазами его глаза, Джисону показалось, что они блестят в темноте как у кошки, и это пугало. — Ты не очень часто пьешь? — Вообще почти не пью. — Оно и видно. Вот тебе секрет, чтобы не блевать, надо употребить нольпяшку пива перед пьянкой. — Угу, — без интереса согласился Джисон. — Я запомню. С него семь потов сошло, пока он выворачивал желудок наизнанку, и думать о пиве было не очень приятно. Они ещё подышали в тишине, Джисон забрал у Хенджина вторую взятую тем сигарету, затянулся. К сожалению, он не протрезвел ни капли и сейчас это ощущалось — расплавленные светлячки далёких фонарей текли перед его глазами, как вода. Весь свет был похож на воду, а Хенджин — на человека, от которого колени были ещё более резиновыми, чем от коктейлей. Хенджин как-то плавно от темы тошноты перешёл к теме отношений. Джисон боялся этого разговора. Рано или поздно об этом заходит речь, вам по пятнадцать-восемнадцать лет и единственное, что вас волнует — бушующие гормоны. Хенджин что-то сказал про привлекательность эмо шмоток для девочек. Джисон считал большие претензии к внешнему виду и трушности за полнейшее говнарство, но у него тоже была своя претензия. — Некоторые парни выряжаются только чтобы кому-нибудь из наших девчонок присунуть. Знаешь, когда идеи за барахлом никакой нет, кроме собственного члена. Среди обывал бытовало мнение, что эмочки очень красивые. Не лишённое истины мнение, но кому хотелось такого кавалера? — А ты не такой. — Иронично ответил Хенджин. — А я, — начал Джисон и осекся. Он никому и никогда не говорил, что с трудом в себе разбирается. Что ему и правда не хочется никому из знакомых девушек предлагать секс. Секс вообще для быдла. Какое ужасное чувство. Как будто кто-то открыл дверь, пока он в ванной голый, и ему нечем прикрыться. Как будто произнести это вслух — значит сделать это настоящим. Значит признать, что помимо всего прочего он ещё и поломанный до основания. Ему не хватило сил и смелости, да и желания, даже будучи таким угашенным, сказать все как есть. — Я не понимаю секс ради секса, — выдал он пафосно, — мне это не нужно. Хенджин спрыгнул с витрины и скрестил руки на груди. — А он у тебя был вообще? — Кто? — Секс. Все-таки зря они выпили последнюю бурду из бутылки. Мысли Джисону теперь совсем не принадлежали. Он смутно помнил, что первый секс Сынмина был в той самой бабушкиной квартире и не помнил, что рассказал Хенджин. Придумать на ходу не получалось, не хватало понимания, чего от него ждут. — Ну, — он замялся, — н-на самом деле… — На самом деле — нет, — подытожил Хенджин. — Так откуда тебе знать, хорош секс без обязательств или нет. — Я не могу так поступать. Девушки, они же ранимые, — выдохнул Джисон и привалился к стене. — Не могу разбивать сердце тому, кто мне доверяет... — Как будто ты знаешь, каково это, — снова провоцировал Хенджин. Он подошёл ближе. Джисону показалось, что он хочет наступить ему на кеды. Или заставить сесть на стол с занозами. — Ты меня не знаешь, — мотнул головой Джисон. — Ты не очень-то позволяешь себя узнавать. — Так ты задай нормальный вопрос, не пытаясь помериться со мной письками. Хенджин искренне улыбнулся: — Ты неправильно меня понял, наверное. У меня нет никаких предрассудков по поводу отсутствия опыта. Но ты категоричен и меня такое всегда подстегивает. Почему ты считаешь, что нет девушек, которые просто хотят переспать? Почему ты думаешь, что можешь этим разбить сердце? — Какие сложные вопросы ты задаешь пьяному. — Ты ведь сам попросил. Инициатива ебет инициатора. - Хенджин усмехнулся. — Потому что у девушек отношение к сексу серьезнее, чем у парней, ещё скажи, что это не так? Потому что я много такого вижу и не хочу быть одним из них. — Ты хочешь быть рыцарем на белом коне, который спасет свою эмо-принцессу от дракона и будет любить на шелковом покрывале в лепестках роз… — Ты такой тошнотный, когда с чем-то не согласен. — Блевал только что ты, а не я. Джисон вздохнул: — Мне не хочется никого спасать. Я вообще об этом не думаю, доволен? У меня нет стремления потрахаться. И может, ты уже отодвинешься? — А то что? У Джисона снова свело желудок. Они стояли слишком близко друг к другу. От Хенджина пахло сладостью, шоколадом с терпкой ноткой, тяжелыми и цепляющими духами вперемешку с сигаретами. Джисон подавил в себе нездоровое желание уткнуться носом в ямку на его шее. Все было каким-то ненормальным. Он ощущал это дальним уголком сознания, но не мог понять, что с ним происходит. Он часто стоял рядом с парнями, они иногда обнимались — пьяными или трезвыми, но это не вызывало в нем того смутного и пугающего отклика, который вызывал Хенджин. Это случилось ещё когда он увидел его впервые. Когда Хенджин обернулся и посмотрел на него, за его спиной были гопники, а в глазах не страх, а какой-то огонь безрассудства. Джисон противился эмоциям старательно и так хорошо лишь до тех пор, пока его кожа, ткань его одежды, не слились с чужой. Невыносимая, десятитонная близость Хенджина, свалилась на него. Парень положил ладонь ему на шею сзади, и его губы касались уха. Джисон слушал его дыхание в себе, как оно отдавалось в самой глубине его существа. Оно было таким сильным, горячим. Он что, сошел с ума? Пальцы Хенджина трепыхались на коже как множество бабочек. Джисон робко поднял свою ладонь, безотчетно желая прикоснуться к спутанным, политым алкоголем прядям. Зачем? Но ему так хотелось... Он не представлял, что будет дальше. Его мутило. «Он как будто хочет... Как будто... Он ведёт себя как ненормальный... Или как педик», Джисон подумал об этом и почувствовал приглушённое сопротивление внутри себя. Сейчас бы вернуться домой и спрятаться в постели, но от Хенджина как будто некуда было деться. Его дыхание в ухе; его пальцы, длинные, наглые, дрожащие; грудь, прижатая к чужой груди и отбивающее ритм сердце. Хенджин стал для него клеткой. От волнения Джисон не мог пошевелиться. Словно окончательно одурев, Хенджин склонил голову и провел языком по его коже от челюсти к виску. Джисон только потом понял, как этот жест выкинул его из помутнения, развеял напряжённую атмосферу ненормальности, став её кульминацией, но тогда он выругался и отпрыгнул, едва не споткнувшись об дурацкий стол. — Ты чего, совсем пьяный? — У тебя щека солёная, — сказал Хенджин, проводя пальцами по своим губам и оцепенение разлетелось на куски. — Придурок, — непонимающе буркнул Джисон в ответ, вытирая лицо. Они вернулись домой. Джисон смеялся и говорил со всеми так, будто ничего не изменилось. Все вдруг показалось не опасным и легко забываемым. Обратимым, будто бы. Чан играл на гитаре самые заезженные треки Nirvana, а Чонин заставил их вспоминать самые позорные моменты из жизни. Сынмин периодически дремал, но все же участвовал. Нормально спать никто так и не лег, закончив ночь просмотром "Южного парка". Он ушел под утро, выпитый до донышка. Мать спала как будто её подстрелили из ружья, он даже смог бегло умыться и трижды почистить зубы, прежде чем залез в кровать и продремал около часа. В церкви он тщательно растирал уши, чтобы не отрубиться, а когда наконец получилось взбодриться, вспомнил. Всё, что ночью казалось не таким пугающим, стало слишком серьезным для похмельного утра. Влажный, прохладный язык, скользящий по его коже. Словно жвачка, размазанная по подошве, которую невозможно отодрать, Хенджин своими липкими деталями заполнял его мысли и прикипал к ним. Джисон просмаковал этот момент против своей воли, и его прилюдно стошнило на алтарь.